Адаптация (джен)

— Люди думают, что первым парачеловеком был Сын, — сказал папа. — Но они ошибаются.

Я уставилась на него и села на наш единственный деревянный стул, прекрасно сознавая, что вся покрыта засохшим потом.

— Если не Сын, то кто?

— Около тысячи лет назад с неба упал человек и приземлился в Китае, — сказал папа. — В легендах его называют Сунь Укуном.

— Царь обезьян, — сказала я.

В доме хватало маминых книг, так что с этой легендой я была хотя бы поверхностно знакома.

— Люди считают, что это всего лишь легенда, но всё было на самом деле. Обезьяной он не был, хотя обезьяний хвост у него имелся. И сверхчеловеческими способностями он действительно обладал.

— И откуда же ты всё это знаешь?

— Он наш предок, — сказал папа. — Пятьдесят поколений назад.

— Похоже на историю, которую рассказывают, чтобы придать себе значимости.

Папа вздохнул. Он хлопнул в ладоши, и я вдруг увидела, как вспыхнула его жизненная сила. Мгновение спустя между его ладонями появился шар… чего-то. Он потрескивал и светился, а я смотрела на него во все глаза. Казалось, он состоял из самой энергии жизни.

— Последнюю тысячу лет способности были у всех нас. У кого-то сильнее, у кого-то слабее, — сказал он. — Поэтому миф не так уж похож на миф.

Шар погас, а я в оцепенении смотрела на место, где он только что был.

— И почему ты мне об этом не рассказывал?

— Потому что это не дар, — сказал он. — Это проклятие.

Больше он ничего не сказал, просто сидел в сгущавшихся сумерках. Молчание между нами затянулось настолько, что стало по-настоящему неловко.

— И как небольшая прибавка к силе и способность видеть жизнь могут быть проклятием? — наконец спросила я.

— Потому что небольшой прибавкой к силе дело не ограничивается, — сказал папа. — Мы адаптируемся.

— Адаптируемся… в смысле, как Краулер? — спросила я, чувствуя, как упало сердце.

О Краулере знали все: член Девятки, который становился тем сильнее, чем больше его ранили, но способности при этом уродовали его, превращая во всё менее похожее на человека существо. Если меня ждало нечто подобное, многое пришлось бы пересмотреть.

— Как Краулер, только без регенерации, — сказал папа. — В нечто вроде слизняка мы не превращаемся, но в остальном сравнение довольно близкое.

— Значит, чем сильнее нас ранят, тем сильнее мы становимся? И в чём тут проклятие?

— Те парни избили тебя почти до смерти, — сказал папа. — Насколько сильнее ты стала?

— По меньшей мере вдвое, — призналась я.

— Оказаться на грани смерти — самый быстрый способ стать сильнее. И многие из нас подсели на такие скачки силы.

— Ладно, — медленно сказала я. — И…

— Сколько раз можно едва не погибнуть, прежде чем погибнешь по-настоящему?

— А стать сильнее можно только так? — спросила я.

Папа покачал головой.

— Можно тренироваться, но обычно драка — самый быстрый и лёгкий способ стать сильнее.

— И всё же, — сказала я. — Если стать достаточно сильным, никто больше не сможет тебе навредить. Разве это плохо?

— Теоретически наша сила ничем не ограничена, — сказал папа. — Но на практике нас ограничивает сила тех, с кем мы сражаемся. Допустим, ты станешь очень сильной, даже настолько, что сможешь сразиться с Луном. С кем ты будешь драться дальше?

— С Губителем? — спросила я.

— А насколько Губитель на самом деле сильнее Луна?

— Лун ведь один сдерживал Левиафана.

Папа покачал головой.

— Губители притворяются. Я пересмотрел достаточно записей боёв, чтобы это понять. Левиафан как минимум в десять раз сильнее, чем Лун когда-либо был. А может, и больше. Может, в пятьдесят или в сто раз.

— Чем больше дерёшься, тем больше хочется драться, — сказал папа, наклонившись вперёд. — Стремление стать сильнее вызывает у нас зависимость, это часть нашей природы. Первые несколько поколений уже рождались как минимум в десять раз сильнее обычного человека и дрались друг с другом, чтобы стать ещё сильнее.

Я смотрела на него в темноте. За окном садилось солнце, и тени становились длиннее.

— Целые поколения погибали, потому что не могли не драться, — сказал папа. — Ты видела, какой я вспыльчивый. Так вот, я — то, что осталось после того, как поколение за поколением самые агрессивные из нас погибали молодыми, не успев оставить потомство.

Для меня папа и так не был образцом миролюбия. Если всё, что он говорил, правда, то насколько же жестокими были наши предки?

— Тогда почему мы никогда ни о ком из них не слышали?

— Слышали, — сказал папа. — Просто большинство считает их легендарными персонажами, народными героями. Пекос Билл, Джон Генри, Сид Кампеадор. Твоя мама помогла мне восстановить родословную настолько, насколько позволяли сохранившиеся записи. Что-то утрачено, но одно могу сказать точно: за последнюю тысячу лет наши родственники участвовали в каждой крупной войне.

— Об обладателях способностей должны были остаться настоящие исторические свидетельства, — упрямо сказала я.

— Мы становимся сильными лишь настолько, насколько сильны те, с кем нам приходится сражаться, — сказал папа. — А в мире без суперспособностей лучшее, что нам оставалось, — драться с медведями.

— С медведями?

— Не спрашивай, — сказал папа. — Дело в том, что более мирные ветви семьи старались жить тихо. Как думаешь, насколько полезны наши способности в повседневной жизни?

Я напряглась.

— Можно было бы…

— Я имею в виду, если не драться, — сказал папа. — В колледже я тренировался, чтобы впечатлить твою маму. Одно время мог поднять до трёхсот шестидесяти килограммов. Теперь едва ли подниму половину. Ты много раз видела, чтобы я этим пользовался?

Я нахмурилась. Не припоминала, чтобы хоть раз видела, как папа несёт что-то необыкновенно тяжёлое.

— Мы живём обычной жизнью, — сказал папа. — И какой в обычной жизни толк от сверхсилы, кроме как при перестановке мебели?

Я нахмурилась. Если не считать драк, его слова были понятны, но мне от этого безопаснее не становилось. Я ведь не собиралась сражаться с Крюковолком или кем-то в этом роде. Просто хотела быть достаточно сильной и быстрой, чтобы не попадать в беду.

— До появления Сына было проще. Никто не верил, что человек может быть настолько сильным, и всё обращали в шутку. А теперь есть риск, что какая-нибудь банда попытается тебя завербовать, начнёт угрожать твоей семье, а может, и убьёт, — сказал папа.

— Значит, нужно стать достаточно сильной, чтобы они не смогли, — сказала я.

— Слабое место есть у каждого, — сказал папа. — Даже у Легенды есть муж. Допустим, тебе удастся уговорить меня тренироваться вместе с тобой. А как же Курт и Лейси, Эмма, ребята из школы? В твоей жизни есть люди, через которых на тебя можно надавить и заставить вступить в банду.

— Я не собираюсь ни с кем драться, — возразила я. — Но что будет, когда в следующий раз на меня решит напасть такая компания головорезов? Если я не смогу защититься, в следующий раз всё может закончиться смертью или чем-нибудь похуже.

Папа нахмурился.

— Я мог бы тебя научить. Кое-что я перенял у своего отца, хотя сам и старался держаться от всего этого подальше.

Я покачала головой.

— Человек, который меня спас, запросто справился с семерыми, даже без способностей.

— А что будет, если он узнает, что ты кейп?

— Он уже знает, — сказала я. — Его это не волновало.

Папа долго молчал.

— Лучше бы ты ему не говорила. Это подвергает опасности нас обоих.

— Он уже знает, где мы живём, — заметила я. — Если он собирается нас предать, мы всё равно уже ничего не можем с этим поделать.

— Ты вообще хоть что-нибудь об этом человеке знаешь? — спросил папа.

— Он помог мне, хотя не обязан был, — сказала я. — Больше никто и этого не захотел сделать.

Папа нахмурился.

— Мне всё это не нравится. Откуда ты знаешь, что он не злодей?

— Если злодей, я сбегу, — сказала я. — Но если он научит меня избегать неприятностей, разве оно того не стоит?

— Я хочу с ним познакомиться, — сказал папа после долгой паузы. — И ни с кем ты драться не будешь. Тебе захочется — это часть нашего семейного наследия. Именно это рано или поздно всех нас и убивает: потребность, тяга к драке.

Я немного помолчала.

— Поэтому я так много ем?

— Когда ты тренируешься, организму нужно много топлива. Что бы ни позволяло нам адаптироваться, энергии на это требуется немало. Если на какое-то время прекратить, аппетит вернётся к обычному.

— Значит, мне придётся найти работу, чтобы помогать оплачивать еду, — сказала я.

— Я постараюсь что-нибудь придумать, — сказал он. — Но, возможно, придётся походить по ресторанам с безлимитным меню на другом конце города.

— Почему на другом конце?

— Там, где нас не знают, — сказал он. — Ты ещё даже не начала приближаться к пределу того, сколько можешь съесть. Чем тяжелее тренировки, тем больше еды тебе понадобится.

— Я и сейчас голодная, — призналась я.

Он неловко усмехнулся.

— Я заметил, что кладовая сильно опустела.

Я нахмурилась.

— А как ты сделал тот шар?

— Энергию внутри нас можно использовать разными способами, — сказал он. — Некоторым я научился, хотя особой силой не отличаюсь. В легендах говорится, что Сунь Укун мог разрушать горы, и в нашей семье из поколения в поколение передаются такие приёмы.

— Я хотела бы этому научиться, — призналась я.

— Это всё равно что дать тебе пистолет, — сказал папа. — Не думаю, что уже готов тебя этому учить.

Я попыталась вспомнить, что именно он делал.

— Тогда буду пробовать сама, пока не разберусь, — сказала я. — Рано или поздно у меня получится.

— По легендам, некоторые в нашей семье могли даже летать, когда становились достаточно сильными, — признался папа. — У меня никогда не получалось ничего, кроме как немного зависнуть в воздухе.

Он помедлил.

— Есть способы с помощью этой энергии сделать себя чуть прочнее. Ничего плохого в том, чтобы научить тебя этому, нет.

Учитывая, в каком состоянии находился Броктон-Бей, я немного злилась на него за то, что он не научил меня этому ещё в четыре года. Хотя в том возрасте я бы всё выболтала одноклассникам, а позже рассказала бы Эмме.

А вот чтобы Эмма знала, что я не совсем человек, мне совершенно не хотелось.

— Это всё? — спросила я. — Мы умеем адаптироваться?

— Есть ещё кое-какие мелочи, — сказал папа. — Помнишь, как я всегда заставлял тебя надевать куртку, даже когда было не так уж холодно?

— Ну?

— На самом деле было холодно. Просто мы чувствуем его не так, как обычные люди. Я не хотел, чтобы кто-нибудь заметил что-то странное.

— Ладно, — сказала я.

— А ещё мы иногда превращаемся в обезьян-оборотней.

Он снова замолчал. Я смотрела на него и недоумевала, с чего он вдруг выдумал такую нелепость. Он шутит? Посреди серьёзного разговора это прозвучало совершенно неожиданно.

— Ага, — сказала я. — И ты сейчас, конечно, не просто обезьянничаешь.

— Я серьёзно. Большинство из нас рождаются с хвостами, и если, пока хвост на месте, увидеть свет полной луны, мы превращаемся в девятиметровую обезьяну, которая в десять раз сильнее нас. Мы теряем рассудок и крушим всё, до чего можем дотянуться.

— Звучит так, будто ты всё это выдумал, чтобы меня разыграть, — сказала я, нахмурившись. — То есть хочешь сказать, что в полнолуние я превращусь в какую-то обезьяну?

Он кивнул.

— Но у меня нет хвоста.

— Его удалили, когда ты родилась, как это всегда и делают. Некоторые люди и без того рождаются с хвостами, только не покрытыми шерстью. Я сказал врачам, что это странная генетическая особенность нашей семьи, и пришлось отговаривать врача от проведения исследования.

Я долго на него смотрела.

— Значит, у меня был хвост, — без выражения сказала я. — Обезьяний хвост.

— Я вообще рассказываю тебе об этом потому, что, если у тебя родится ребёнок, ты должна будешь об этом позаботиться. Кроме того, изредка случалось, что в опасности хвост отрастал снова. За этим тоже нужно следить.

— У человекообразных обезьян хвостов не бывает, — сказала я.

— Ну, строго говоря, мы превращаемся в хвостатых обезьян, но, насколько я помню, выглядят они вроде горилл.

— Ты их видел?

Он содрогнулся.

— Один раз. И больше никогда не хочу. У меня был дядя, которому не удалили хвост. Это было ужасно, я едва не погиб.

— Зачем оставлять хвост?

— Его родители состояли в какой-то религиозной общине, которая не признавала медицинского вмешательства. Когда это случилось с ним в три года, они стали следить, чтобы в лунные ночи он не выходил из дома, но в двадцать лет он не уберёгся. Он убил всю свою семью.

Ужас на папином лице убедил меня, что он не шутит.

— Значит, хвосты — это плохо.

— Очень плохо, — сказал папа. — По сути, превращаешься в слабую версию Губителя.

При моей нынешней силе десятикратное усиление сделало бы мою обезьянью форму примерно такой же сильной, как настоящая горилла, а для роста в девять метров это казалось слабовато. Но если я когда-нибудь стану по-настоящему сильной, всё будет совсем иначе.

— Я всё равно не понимаю, почему ты считаешь, что становиться сильнее — плохая идея, — сказала я.

— Это немного похоже на пистолет, — сказал папа. — Если у тебя есть только кулаки, то и разбираться будут кулаками. Но если у кого-то есть пистолет, всегда возникает искушение его вытащить, пустить в ход.

— А если использовать силу во благо? — сказала я. — Большинство тех, о ком ты говоришь, не могли стать очень сильными, потому что сражаться им было не с кем, кроме обычных людей. Но мы теперь живём в другое время. Если от сражений с сильными противниками становишься сильнее, почему бы не стать героем?

— Герои погибают, Тейлор, — сказал папа. — Как и злодеи. Как думаешь, почему твоя мама перестала быть подручной Люструм?

— Я думала, из-за всей этой истории с кастрациями, — сказала я, изобразив пальцами ножницы.

Папа поморщился.

— Да, это сильно облегчило решение. Но твоя мама теряла друзей и видела, к чему всё идёт. Людям нравится представлять жизнь кейпов чем-то вроде игры в полицейских и грабителей, но кейпы постоянно погибают, и не только в боях с Губителями.

— Не так часто, если вступить в Протекторат или к Стражам, — сказала я.

— Ты готова вступить к Стражам? — спросил папа, пронзительно глядя на меня. — У тебя вообще есть способности, которые они смогут проверить?

Гаррету я продемонстрировала своё чувство жизни, но ничто из того, что у меня было, даже отдалённо не годилось для геройства. Я нахмурилась.

— Нет. Но разве ты не пытаешься уже много лет сделать этот город лучше? Вернуть рабочие места, восстановить паромное сообщение, улучшить людям жизнь?

Он кивнул.

— Ничего из этого не случится, пока городом правят банды, — сказала я. — Протекторат ничего не предпримет, а больше ни у кого не хватит сил что-то изменить.

Он ничего не ответил.

— Ты говоришь, что у нас обоих есть сила, с которой можно что-то изменить, и не хочешь, чтобы я ею пользовалась? Если я смогу стать пуленепробиваемой, почему бы мне не использовать это, чтобы спасти город?

— А что будет, когда ты встретишь Крюковолка? — спросил он. — Или Луна?

— Тогда я сбегу, если окажусь недостаточно сильной.

— Это не в нашей природе, — сказал он. — Убегать от драки. Сейчас ты говоришь, что сбежишь, но когда всё будет происходить прямо перед тобой, сопротивляться инстинктам будет трудно.

— Просто в том, что ты делаешь — прячешься у всех на виду, — я не вижу особой храбрости.

— Когда станешь старше, поймёшь, — сказал он. — Ответственность меняет человека. Твоя мама перестала быть подручной отчасти потому, что узнала: у неё будешь ты. Я отказался от всего этого по той же причине.

Мне не показалось, что сам он когда-нибудь пользовался способностями для чего-то, кроме попыток впечатлить девушек.

Я долго смотрела на него.

— Я стану сильнее. Даже если ты запретишь мне тренироваться с Гарретом, я всё равно найду способ.

Он вздохнул.

— Знаю. Поэтому и хочу познакомиться с твоим благодетелем. Если он действительно хороший человек, он не станет подвергать тебя опасности.

— И ещё я хочу научиться делать тот энергетический шар, — сказала я.

— Что ты будешь с ним делать, если я тебя научу? — спросил он. — Он ведь, по сути, ни для чего, кроме драки, не годится.

— С ним я буду в безопасности, — сказала я. — Я видела, что творится снаружи, и перцового баллончика для моей безопасности не хватит.

— Я подумаю, — сказал он. — Но пользоваться своей Ки, чтобы стать прочнее, я тебя научу.

Я кивнула.

— Меня устраивает.

Теперь мои тренировки с Гарретом предстали совсем в другом свете. Чем тяжелее он сделает тренировки, тем сильнее я стану. А значит, чтобы я раскрыла свой настоящий потенциал, ему придётся устроить мне настоящий ад.

Мне не терпелось ему об этом рассказать.