




| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|
Время летело, зима вступила в свои права, а с ней пришли и новые перемены. Противовоспалительное действовало мягко, неумолимо, день за днём. Алексей становился всё спокойнее. Реже уходил в стереотипию. Легче возвращался из залипаний. Начал чуть дольше задерживать взгляд на людях — не на всех, конечно, но на отце, на знакомых, коллегах. И Вадим, вооружённый новым пониманием, научился читать эти взгляды: не пустые, не отстранённые, а внимательные, изучающие.
Но подлинное откровение пришло к нему в самом конце зимы. Совершенно буднично, как это часто в таких случаях и бывает.
Обычный февральский вечер. Алексей вышел из ванной и остановился в дверях, глядя на отца. Губы его шевелились беззвучно, а затем он вдруг отчётливо, с той особенной, практически не передаваемой словами механической интонацией, какая всегда сопровождала его повторения, произнёс:
— Вытри руки.
Вадим, сидевший в гостиной за столом с бумагами, поднял голову. Алёша стоял, чуть покачиваясь, и снова повторил:
— Вытри руки.
— Ты вытер? — машинально спросил Вадим, но сын лишь смотрел куда-то за него и снова и снова повторял. Настойчиво, терпеливо, раз за разом.
На шестом повторе Вадим не выдержал, подошёл:
— Сынок, всё хорошо, успокойся…
— Вытри руки, — повторил Алексей, всё сильнее раскачиваясь.
И именно в этот момент Вадим и заметил полотенце, оно было на полу. А Алексей тем временем повторил ещё и ещё раз. Но вот сообразивший, в чём именно дело, Вадим достал из шкафчика чистое и вложил его в руки сына, как делал это тогда, когда учил его, что руки в принципе нужно вытирать. И чудо: Алексей затих. И более того, он перестал качать и принялся тереть руки, настойчиво, тщательно.
Следующий эпизод произошёл всего через день.
Алексей стоял над столом и мерно раскачиваясь повторял сказанную самим Вадимом час назад фразу о том, что завтра будут проводить уборку. Обычное рутинное предупреждение. И вот он стоял у стола, чуть покачивался и повторял.
— Завтра уборка.
Вадим, проходивший мимо, сперва не придал значения. Мало ли что застряло в голове у сына, но Алексей стоял именно у стола. И смотрел именно на столешницу. И снова и снова повторял:
— Завтра уборка.
Вадим подошёл ближе. На столе расплылась небольшая лужица — Алёша, видимо, пролил чай. Пролил и теперь стоял, глядя на лужу, и повторял фразу о завтрашней уборке.
— Надо убрать? — спросил Вадим, беря салфетку.
Алексей замолчал. Просто замолчал и отошёл в сторону. А Вадим, вытирая лужу, чувствовал, как внутри что-то надрывается, не рвётся ещё нет, но именно надрыв.
Через неделю опять, на этот раз было слово «гулять», а после два дня спустя почти на полчаса зациклившееся «сгущёнка» в гостиной, сидя на полу, монотонно, неостановимо. И так, пока отчаявшийся успокоить сына Вадим не пошёл на кухню и не понял, что сгущёнки-то в холодильнике и нет. Нашёл в кладовой, открыл, дал сыну, и всё, тишина. Словно не было приступа.
Полотенце. Лужа. Гулять. Сгущёнка. Четыре эпизода, и каждый раз Алексей не просто повторял — он словно бы указывал. Настойчиво, как умел. Чужими словами, лишёнными для постороннего уха всякого смысла, но на деле полными значения. «Вытри руки» — потому что полотенце на полу. «Завтра уборка» — потому что лужа. «Сгущёнка» — потому что её нет.
Его сын не просто выдавал эхо. Его сын общался.
Вадим не был специалистом. Он был кардиохирургом, конфигуратором, учёным — но не психиатром, не дефектологом, не логопедом. Он понятия не имел, что бывает контролируемая, прагматическая эхолалия, что где-то в учебниках описан этот феномен — использование чужих слов как моста к собеседнику. Он знал лишь одно: то, что он наблюдает, не укладывается в привычную картину болезни.
Он вернулся в гостиную, опустился на диван и набрал номер Дмитрия.
Гудок. Второй. Третий. На четвёртом — щелчок соединения, и в трубке, вместо ожидаемого голоса друга, послышался детский смех, чей-то звонкий крик «Папа, смотри, утка!» и чуть отстранённое, явно обращённое не в трубку: «Зарик, не беги так быстро, упадёшь».
— Дима? — Вадим почему-то заговорил шёпотом. — Ты занят? Я попозже...
— Да нет, нормально, с детьми в парке гуляем, — голос Дмитрия звучал легко, по-домашнему. — Что у тебя?
Вадим помедлил, подбирая слова.
— Кажется, у Алексея новый симптом. Или не симптом. Я не знаю, как это назвать. Он повторяет слова. Всё время. Но не просто так — он словно... указывает. На то, что ему нужно. Я не могу объяснить, но мне кажется, что он так говорит. Общается, только это не его слова, а те, что он слышал раньше. Это вообще бывает? Или я просто с ума схожу?
В трубке что-то зашуршало — кажется, Дмитрий прикрыл динамик ладонью. Потом послышался его голос, чуть приглушённый, словно он говорил с кем-то рядом: «Саш...» — и снова шорох, затем тишина, а потом в трубке раздался уже другой голос, знакомый женский и всё такой же, как и запомнилось тогда, при их знакомстве Вадиму светлый, лёгкий, словно ручеёк.
— Вадим Семёнович, это Саша. Дима говорил про вас, можно я?
— Да, конечно, — растерянно ответил Вадим, не ожидавший такого поворота.
— То, что вы описываете, — заговорила Александра, — это очень похоже на прагматическую эхолалию.
— Прости, — честно признался Вадим.
— Это когда человек не просто повторяет чужие слова, а использует их осознанно, чтобы достичь какой-то цели. Сообщить о потребности. Ответить на вопрос. Выразить просьбу. Слова по-прежнему чужие — он не генерирует свою речь, — но намерение за ними стоит его собственное. Прагматическая — значит, полезная, целенаправленная. Это не безсмысленное эхо. Это коммуникация.
— То есть я не ошибаюсь? — переспросил он тихо. — Он и в самом деле...
— Вполне вероятно, Дима меня в полной мере в то, что вы делаете не посвящал. Но в целом да. Да и проверить это очень просто. Если это действительно прагматическая эхолалия и он её контролирует, то задайте ему вопрос, который потребует однозначного «да» или «нет». Если Дима прав насчёт его интеллекта, если он действительно понимает, о чём речь, — он найдёт способ дать вам знать. А если нет... что ж, это тоже результат.
— Но как? Он же не скажет «да».
— Он использует ваши слова. Ваш вопрос. Он повторит его — и это повторение будет означать согласие. Понимаете? Это его «да». Единственное, какое у него есть.
Вадим выдохнул. Долго смотрел на заснеженный сад за окном, на тёмные стволы сосен, на серое февральское небо, и думал о том, что только что услышал. Прагматическая эхолалия. Целенаправленное повторение. Язык, настоящий, живой язык.
— От сердца, — сказал он наконец. — Я попробую.
— Во благо, — отозвалась Александра, и в трубке снова зашумело — видимо, она возвращала коммуникатор мужу.
— Слышал? — голос Дмитрия теперь звучал удовлетворённо. — У тебя, Вадим, не пациент. У тебя — собеседник. Просто он говорит на другом языке. А теперь иди. И дай ему шанс ответить.
Случай представился через неделю.
Был тихий вечер. Алексей сидел в своём кресле, листая свежий номер «Ланцета», и на лице его не было и тени напряжения. Обычный, спокойный, почти умиротворённый. Вадим долго смотрел на него, собираясь с духом, а потом просто — без подготовки, без продуманных фраз, потому что всё продуманное казалось фальшивым, — спросил:
— Алёша, ты меня понимаешь?
Тишина. Секунда. Две. Пять. Десять.
Сердце Вадима ухнуло куда-то вниз, провалилось в холодную пустоту. Ошибся, всё-таки ошибся. Принял желаемое за действительное, на придумывал.
А на пятнадцатой секунде Алексей, до этого сидевший совершенно неподвижно, чуть качнулся вперёд. Потом назад. И едва слышно, с той самой механической, лишённой живых интонаций нотой, произнёс:
— Понимаешь меня… Понимаешь меня… Понимаешь меня.
А потом затих, и снова уткнулся в журнал, словно ничего не произошло.
Вадим сидел в своём кресле, вцепившись пальцами в подлокотники, и боялся дышать. В висках стучало, в горле стоял ком, Его сын только что ответил. Не просто повторил — ответил. Взял чужую фразу и отдал обратно, как зеркало, в котором отразился смысл. «Понимаешь меня» — не вопрос, не требование, не симптом. Согласие. Подтверждение. Да!
— Я понял, — прошептал Вадим, не зная, слышит его Алексей или нет. — Я тебя понял.
Алексей перевернул страницу. Но Вадиму показалось — или он и впрямь увидел? — что уголок его губ чуть дрогнул. Вверх, на какую-то долю миллиметра, на какой-то кратчайший миг, но вверх.
С того дня всё изменилось. Не в Алексее — Алексей оставался прежним. Изменился сам Вадим. Он больше не слышал эхолалию — он слышал сообщение. И пусть это по-прежнему были чужие слова, чужие мысли, — за ними стояло намерение. Контроль. Выбор. Хочу — скажу. Хочу — промолчу. Прагматическая эхолалия. Язык, на котором его сын говорил с ним возможно, что все эти лѣта, а он. Получается, что он просто не слышал. И стоило ему в этом признаться, как стало проще. И многое из того, что раньше казалось безсмысленным, обрело контекст. Повторённое за ужином «вкусно» означало не бездумное копирование, а просьбу добавки. «Холодно» — закрыть окно. «Темно» — включить свет. Алексей не просто повторял. Он общался, так, как умел.
А время тем временем шло, и наступила пора готовиться к перелёту в Ярославль. До назначенного срока оставалось два месяца. И Вадим, вооружённый теперь не только виэритом, но и пониманием языка своего сына, начал подготовку. Метод был известный и хорошо себя в подобных случаях зарекомендовавший, поэтапная десенсибилизация , только теперь он мог быть уверен, что Алёша скажет, когда ему станет некомфортно. Не словами — но скажет.
Сперва были звуки. Вадим включал записи аэропорта — гул толпы, объявления диспетчера, далёкий рокот турбин. Сперва тихо, едва слышно, словно в дальней комнате. Потом громче. Алексей слушал, иногда замирал, но не уходил в себя. Однажды, когда гул стал слишком навязчивым, он несколько раз повторил ранее намеренно повторенное несколько раз отцом:
— Тихо.
И Вадим тут же убавил звук. Сын замолчал, принято.
2234 лѣто
Как-то вечером он принёс домой большой набор-конструктор: сборная модель пассажирского авиалайнера. С ангаром, с трапом, с крохотными фигурками пассажиров и экипажа. Алексей, увидев коробку, замер — но не в тревоге, а в предвкушении. Конструировать он любил.
Они собрали самолёт вместе. Вернее, собирал Алексей, а Вадим сидел рядом, подавал детали и комментировал. Потом, когда фюзеляж был готов и крылья встали на место, он взял две фигурки и сказал:
— Это пилот, а это второй пилот, они ведут самолёт.
Алексей кивнул, практически нормально, воротник шанца сделал своё дело
Вадим взял ещё одну фигурку:
— Это бортпроводник, он помогает пассажирам.
Опять кивок, не отрываясь от сборки трапа, но тем не менее.
И тогда Вадим взял две последние фигурки — ту, что была в костюме, и ту, что поменьше, с журналом в руках.
— Это я, — сказал он, с чем посадил фигурку в костюме в кресло у иллюминатора. — А это ты. С чем посадил человечка с журналом рядом с собой.
Алексей посмотрел на фигурки. Потом на отца. Потом снова на фигурки. И вдруг — тихо, почти беззвучно, одними губами — повторил:
— Это ты.
— Да, — сказал Вадим, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Это ты. Ты полетишь со мной. Мы сядем в самолёт и полетим. К другу. К тому, кто показал тебе искры.
Алексей снова посмотрел на фигурки. Потом взял свою — аккуратно, двумя пальцами, — и пересадил в кресло на против.
— Искры, — повторил он, и неожиданно продолжил — Ап?!
Слышавший это Вадим вздрогнул. Не от громкости, от неожиданности. «Ап». Он точно не говорил этого слова. Не сегодня. Не вчера. Вообще никогда, насколько он помнил, не употреблял этот короткий, звонкий, детский слог в присутствии сына.
А значит это было слово самого Алексея.
— Ап, — повторил Вадим одними губами, пробуя слово на вкус. — Ты сказал «ап».
Алексей посмотрел на него — прямо, без тени смущения или тревоги, — и снова кивнул. Почти нормальный кивок, который стал возможен благодаря воротнику шанца и месяцам противовоспалительной терапии.
И Вадим понял. Его сын помнил, помнил Дмитрия. Помнил искры. Помнил тот самый момент, когда чужой, но удивительно безопасный человек положил ладонь на его солнечное сплетение, и мiръ вокруг на полчаса перестал быть враждебным. И теперь, услышав про друга, про искры, про полёт, он ответил. Одним-единственным слогом. Но в этом слоге было всё: «Я помню», «Я хочу», «Я не боюсь», «Когда?». Вопрос и утверждение, и надежда и радость — спрессованные в одно короткое, как взмах ресниц, слово.
— Да, — выдохнул Вадим, чувствуя, как к горлу подступает ком. — Да, Алёша. Мы летим к нему. К тому, кто показал тебе искры. И ты снова их увидишь.
На следующий день они впервые поехали в аэропорт.
Алексей сидел на заднем сиденье, пристёгнутый, и смотрел в окно. Точнее — не в окно, а сквозь него, туда, где в полумраке ангара угадывались очертания частного самолёта. Вадим видел, как напряглись его плечи, как пальцы стиснули подлокотник. Но он молчал, не раскачивался, не мычал, просто смотрел.
— Мы не пойдём внутрь, — тихо сказал Вадим. — Просто посидим, посмотрим, потом домой.
Прошло десять минут. Пятнадцать. Двадцать. Алексей продолжал смотреть, и Вадим, затаив дыхание, наблюдал за ним — за тем, как медленно, почти незаметно расслабляются мышцы шеи, как пальцы перестают сжимать подлокотник, как дыхание становится ровнее. Наконец он откинулся на спинку сиденья и закрыл глаза.
— Домой, — негромко приказал Вадим водителю.
На следующий день всё повторилось. И через день. И ещё через день. Каждый раз один и тот же маршрут, один и тот же ангар, одно и то же время. Вадим ждал, пока напряжение уйдёт не подгоняя, не спрашивая.
На пятый день Алексей, едва машина остановилась, просто глянул в окно. Ни напряжения, ни тревоги. Ангар стал частью привычного для него мiра.
И тогда Вадим решился на следующий шаг.
Он вышел из машины. Обошёл её, открыл дверь с той стороны, где сидел Алексей, и просто встал рядом — не дотрагиваясь, не нарушая границ. Алексей поднял голову, посмотрел на отца, потом перевёл взгляд на стоящий в глубине ангара самолёт. И чуть отпрянул. Назад, в безопасность салона, в знакомый запах кожаных сидений и отцовского одеколона.
Вадим не стал настаивать. Закрыл дверь, сел обратно, приказал водителю ехать домой. И на следующий день повторил всё снова.
Прошло ещё три дня. Три попытки. Три отступления. А на четвёртый день Вадим, открыв дверь, не просто встал рядом — он присел на корточки, так чтобы его лицо оказалось на одном уровне с лицом сына, и, не говоря ни слова, аккуратно, почти невесомо взял сына за лодыжку. Потом за вторую. И медленно, бережно, словно имея дело с величайшей драгоценностью, поставил его ноги на бетон. Сперва одну. Потом вторую. И прижал, не давая убрать их обратно в салон.
— Не бойся, — произнёс он тихо. — Всё хорошо, я здесь, я рядом.
Алексей замер. Его ноги стояли на холодном бетоне ангара, и он смотрел на них так, словно видел впервые. Потом перевёл взгляд на самолёт. Потом — на отца. И вдруг, словно приняв какое-то внутреннее решение, знакомым ничего не выражающим тоном повторил:
— Всё хорошо.
И позволил своим ногам остаться на бетоне.
Они шли к этому шагу ещё четыре дня.
Четыре дня, наполненных откатами и сопротивлением. Алексей мычал, раскачивался, отворачивался к окну, отказываясь даже смотреть в сторону открытой двери. Вадим не давил. Просто сидел рядом, на корточках, держал ладони на его коленях и ждал. Иногда тихо говорил: «Я здесь. Я никуда не уйду». Иногда молчал. И на четвёртый день Алёша, вместо того чтобы отпрянуть, вдруг сам — сам! — спустил ноги на бетон и встал. У машины. Держась за ручку двери, но стоя, сам.
Вадим медленно выдохнул — знал, что резкое движение может всё разрушить. Просто кивнул, словно ничего особенного не произошло, и тихо сказал:
— Молодец, теперь можем ехать домой.
Алексей забрался обратно в салон. Но всю дорогу до дома смотрел в окно с каким-то новым, почти исследовательским интересом.
Две недели спустя он впервые поднялся по трапу.
Это произошло буднично, без фанфар, без долгих уговоров. Они снова приехали в ангар, снова вышли из машины — теперь уже без всяких колебаний, — и вдруг Алексей, вместо того чтобы замереть у трапа, просто пошёл вверх. Медленно, придерживаясь за поручень, но пошёл. Вадим, не веря своим глазам, двинулся следом.
А когда вошёл в салон, Алёша уже сидел в кресле. И не где-нибудь, не в первом попавшемся кресле, а именно в том самом, куда когда-то, много недель назад, он посадил свою крохотную пластмассовую фигурку. У иллюминатора. Напротив отцовского кресла. Словно всё это время помнил, словно ждал.
Вадим опустился в кресло напротив, стараясь не показать волнения. Сердце колотилось где-то у горла, но он заставил себя говорить ровно.
— Вот мы и в самолёте. Нравится?
Алексей молчал, смотрел в иллюминатор, на бетонный пол ангара, на далёкие огни взлётной полосы за открытыми воротами. Потом повернулся к отцу и спросил — тем самым механическим, лишённым интонаций голосом, который Вадим теперь научился слышать иначе:
— Искры?
— Искры — там, — ответил Вадим, кивая в сторону иллюминатора. — Мы полетим к ним. Но не сегодня. Сегодня мы просто посидим. Запомним, как здесь пахнет. Как звучит, а потом — домой.
— Домой, — эхом повторил Алексей. И это не было протестом.
Следующие дни слились в череду осторожных, выверенных до миллиметра шагов. Сперва — просто сидеть в салоне. Потом — закрыть дверь. В первый раз, когда створка с мягким шипением встала на место, отрезав их от ангара, Алексей напрягся, замычал, вцепился в подлокотники. Вадим сидел рядом, не прикасаясь, но и не отодвигаясь, и тихо, монотонно проговаривал: «Всё хорошо, мы в безопасности, я здесь». Через минуту Алексей затих. Через три — отпустил подлокотники. Через пять — спросил: «Домой?» — и Вадим дал команду открыть дверь.
На следующий день они повторили. И через день, и к концу недели закрытая дверь стала привычной.
Потом настал черёд двигателей.
Вадим знал, что это будет самым трудным. Знал, что звук и вибрация — совсем не то же самое, что тишина салона. Но отступать было нельзя. Пилоты, предупреждённые заранее, запустили турбины на холостой ход. Самолёт ожил, загудел, завибрировал — и Алексей сжался в комок. Зажал уши ладонями, замычал, раскачиваясь вперёд-назад, и Вадиму на мгновение показалось, что сейчас случится то самое, чего он боялся больше всего — полноценный приступ, истерика, откат на недели назад. Он уже готов был дать знак выключить двигатели, уже открыл рот, чтобы приказать остановиться...
Но Алёша не закричал. Он просто качался, зажимая уши, и сквозь мычание, сквозь гул турбин, сквозь собственный страх — повторял:
— Хорошо… хорошо… хорошо….
И Вадим оставался на месте. Сидел рядом, молчал и считал секунды.
Через пару минут раскачивания стали реже. Через пять он всё ещё был напряжён, всё ещё смотрел в одну точку, всё ещё дышал чаще обычного, но он справлялся. Сам, без успокоительного. Без уговоров.
Двигатели гудели ровно, самолёт стоял на месте, а его сын — его невероятный, непостижимый, невозможный сын — сидел в кресле, чуть прикрыв глаза, и слушал. Привыкал.
На следующий день они запустили двигатели снова. Алексей снова напрягся, снова зажал уши, но уже не мычал. Только качался — меньше, чем вчера. К концу недели запуск двигателей всё ещё заставлял его напрячься, всё ещё вызывал лёгкую дрожь в пальцах, но больше не пугал. Он сидел в кресле, смотрел в иллюминатор и ждал. Когда можно будет лететь.
До вылета оставалась неделя. Всего семь дней. И Вадим, глядя на сына — спокойного, собранного почти готового, — впервые за долгие месяцы позволил себе поверить: они справятся.
Вечером накануне вылета он снова вышел на связь с Дмитрием. На этот раз — по защищённому каналу, из кабинета, пока Алексей в гостиной дочитывал последние страницы прихваченного с собой «Ланцета».
— Он готов, — сказал Вадим без предисловий. — Трап, салон, двигатели на холостом — всё освоил. Даже не мычит уже. Просто сидит и ждёт, когда полетим.
— Это хорошо, — голос Дмитрия звучал сдержанно, но в нём угадывалась та же осторожная радость, что и у самого Вадима. — Но взлёт — это не холостой ход. Ты понимаешь?
— Понимаю, поэтому и звоню. Успокоительное, которое ты оставил, — сколько? Полную дозу?
— Ни в коем случае. — Дмитрий помолчал, видимо, что-то прикидывая в уме. — Четверть от полной. Дашь ещё в машине, перед тем как выходить на поле. Ровно столько, чтобы снять острую фазу, но не погрузить в сон. Он должен подняться на борт сам, своими ногами. Понимаешь, о чём я?
Вадим понимал. Занести сына в салон на руках, спящего, расслабленного, — означало бы перечеркнуть всё, чего они достигли за эти два месяца. Все эти поездки в ангар, все эти часы на бетоне, все эти запуски двигателей — всё это было ради того, чтобы Алексей сделал последний шаг осознанно. Чтобы он вошёл в самолёт не жертвой обстоятельств, а человеком, который принял решение. Предать это доверие сейчас, на финишной прямой, было бы непростительно.
— Он войдёт сам, — сказал Вадим твёрдо. — Сядет в кресло, а потом?
— А потом его догонит эффект. Четверть дозы — это не то же самое, что полная, оно медленнее, но оно возьмёт своё, просто не сразу.
— А посадка?
— Перед посадкой повторить. Тоже четверть, чтобы снижение прошло мягко. И ещё, Вадим: попроси пилотов не идти по обычной глиссаде. Скажи, пусть заходят положе. Перепад давления будет меньше, уши закладывает не так сильно. Для Алексея это важно.
— Я договорюсь.
Утро вылета выдалось ясным и холодным — таким, каким и должно быть утро в конце лета. Машина мягко катила по лётному полю, и Вадим, сидя на заднем сиденье рядом с Алексеем, чувствовал, как внутри у него всё сжимается в тугой узел. Не за себя — за сына. За этот последний, решающий шаг.
Он достал из бардачка небольшой пакетик сока, всего ноль два литра, с заранее отмеренной четвертью дозы, и показал Алексею.
— Будешь?
Алексей взял, с секунду посмотрел, а затем, проткнув трубочкой защитную фольгу, сделал несколько глотков.
Машина же тем временем остановилась у трапа. Вадим открыл дверь. Алексей выбрался следом — сам, без подсказки, — и, на мгновение замерев, посмотрел на открытую дверь самолёта. Потом поставил ногу на ступеньку. Потом вторую. И пошёл вверх — медленно, но уверенно, придерживаясь за поручень.
В салоне он, не колеблясь, сел именно в то кресло, которое когда-то выбрала его пластмассовая фигурка. Вадим сел напротив, пристегнул ремень, проверил, как пристёгнут сын. И только сейчас понял, что пакетик с соком всё ещё у того в руках. Алексей же посмотрел в иллюминатор, а затем совершенно безмятежно допил. И, словно бы всегда знал, как именно это делается, откинул спинку собственного кресла практически в лежачее положение. Вадим в недоверии вскинул бровь. И будь он проклят, если всего на миг ему не померещилось, что перед тем, как допить, Алексей ему отсалютовал пакетиком, но миг прошёл, а в следующий тот уже спал. И плевать ему было на правила и на неуверенно покосившегося на него от входного люка бортпроводника.
Дверь с тихим шипением закрылась. Двигатели ожили — сперва тихо, потом всё громче. Самолёт выполнил руление, на мгновение остановился, а затем дрогнул и начал разбег. Вадим видел, как веки сына едва ощутимо дрожат. Как он дёрнулся, когда шасси оторвались от бетона и земля ушла вниз, начиная превращаться в лоскутное одеяло полей и перелесков, и тем не менее, несмотря ни на что, он именно спал. Ровно, глубоко, словно всю жизнь только и делал, что летал.
Вадим ещё с десять минут понаблюдал за сыном, а затем на табло загорелась информация о возможности расстегнуть ремни, что означало, они встали на эшелон. Где-то там, впереди, их ждал Ярославль. Всего две недели назад как открытый МНИЦ имени Радана Всеволодовича Селивёрстова и готовый принять своего столь важного для них обоих пациента, Дмитрия.
* Поэтапная (систематическая) десенсибилизация — это метод постепенного снижения чувствительности человека к пугающему стимулу за счёт контролируемого, дозированного и заранее спланированного контакта с ним.





| Предыдущая глава |
↓ Содержание ↓
↑ Свернуть ↑
|