Мусуби (гет)

Точка не вернулась ни на следующий день, ни через день.

Наруто приходил к ручью на рассвете и уходил затемно. Он стоял на том же камне, в той же позе, с той же острогой, которую даже не поднимал, и смотрел в воздух над водой так пристально, что начинали болеть глаза. Рыба плавала у самых его ног, нагло, словно знала, что сегодня её никто не тронет. А над водой было пусто.

На четвёртый день он начал сомневаться. Может, ему показалось. Может, это был отблеск закатного солнца, или стрекоза, или пылинка. Может, он просто очень хотел, чтобы в его жизни случилось хоть что-то, что принадлежит только ему.

На пятый день он решил, что сошёл с ума. Тётя Мицуэ всегда говорила, что с ним «что-то не так». Может, вот оно. Может, это и есть «не так».

На шестой день он увидел её снова, только не над ручьём, а в лесу.

* * *

Он возвращался с поляны с пустыми руками, злой и голодный, и срезал путь через старый ельник, где деревья стояли так плотно, что внизу всегда были сумерки. Под ногами хрустели сухие иглы. Пахло смолой и прелью.

Между двумя елями, на высоте его плеча, висела точка.

Наруто остановился так резко, что чуть не упал.

Та же. Или такая же. Меньше макового зерна. Переливающаяся всеми цветами сразу. И тот же лёгкий, едва уловимый изгиб мира вокруг неё, как складка на простыне, которую видно, только если смотреть под углом.

Он не дышал.

Точка висела. Тихая, неподвижная, спокойная, будто висела здесь всегда, тысячу лет, а он просто впервые догадался посмотреть.

«Не уходи, — подумал Наруто. — Только не уходи».

Он сделал шаг. Хрустнула ветка, но точка не исчезла. Он сделал ещё шаг.

И тогда он вспомнил о том, о ком почти никогда не думал. О том, кто всегда был где-то рядом.

* * *

Наруто знал, что за ним следят.

Он не знал, кто и зачем. Ему никто этого не говорил. Но дети, которые живут одни, чувствуют такие вещи кожей. Он давно замечал краем глаза то белое пятно в листве, то движение на крыше напротив, то тень, которая падала не туда, куда должна. Однажды, недели три назад, он видел маску. Белую, с красными полосами, вытянутую, как звериная морда. Маска смотрела на него с крыши водонапорной башни, а когда он моргнул, её уже не было.

Он придумал ей имя. Ласка. Потому что маска была похожа на ласку, и ещё потому, что ласки быстрые, тихие и их никогда не поймаешь.

Он ни разу не заговорил с Лаской. Боялся, что если заговорит, она уйдёт. А ему почему-то не хотелось, чтобы она уходила. С Лаской было не так одиноко. Даже если Ласка была здесь, чтобы следить, а не чтобы дружить.

А потом, неделю назад, у кострища на поляне появился точильный камень. Гладкий, серый, тёплый от солнца. И Наруто окончательно решил, что Ласка — хорошая.

Сейчас он медленно, очень медленно, поднял глаза.

Там. На ели справа, в пяти метрах над землёй, в развилке толстых ветвей. Белое пятно в тени хвои. Маска.

Ласка смотрела прямо на него. А между ними висела точка.

* * *

Наруто сделал то, чего не делал никогда раньше. Он заговорил.

— Эй, — сказал он негромко. Голос сел, пришлось откашляться. — Эй, Ласка.

Маска не шевельнулась.

— Я знаю, что ты там. — Он сглотнул. — Я не скажу никому. Просто... ты это видишь?

Он вытянул руку и указал пальцем на точку. Палец почти коснулся её, и он испуганно отдёрнул руку.

Маска не шевельнулась.

Наруто прикусил губу. Он медленно провёл ладонью в воздухе, справа от точки, слева, сверху, словно гладил невидимого зверька. И краем глаза следил за маской.

Маска чуть повернулась следом за его ладонью: вправо, влево, вверх. Не на точку, а на ладонь.

Ласка смотрела, что делает его рука. Внимательно, сосредоточенно, как смотрят на странное. Но на саму точку, сверкающую в сумерках ельника, как крошечная радуга, маска не смотрела ни разу. Её взгляд скользил по ней, сквозь неё, мимо неё. Как скользит взгляд по воздуху.

Наруто поднял с земли еловую шишку. Повертел. Прицелился. И бросил её прямо в точку.

Шишка пролетела мимо, на палец выше, ударилась о ствол ели, отскочила и вернулась точно ему в лоб.

— Ай, — сказал Наруто.

Маска даже не дёрнулась. Ласка проследила полёт шишки туда и обратно, и только. Наруто, потирая лоб, мог бы поклясться, что под маской кто-то очень старается не засмеяться. Но смотрела Ласка всё равно на шишку, а не на точку. Она не видит.

Наруто опустил руки.

Странное чувство поднималось у него в груди. Сначала холодное, как испуг: значит, он правда ненормальный. Значит, тётя Мицуэ была права. Видеть то, чего нет, — это, наверное, и есть сходить с ума.

А потом, под этим холодом, поднялось что-то другое. Тёплое. Тихое. Почти страшное в своей силе.

Ласка — АНБУ. Он знал это слово. Лучшие из лучших. Шиноби, которых боятся даже другие шиноби. Ласка видит всё. Ласка видела, как он ловил рыбу, как он тренировался, как он плакал над зайцем. Ласка знает о нём больше, чем кто-либо на свете.

И Ласка этого не видит, а он видит.

«Это моё, — понял Наруто. — Это только моё. Первое в жизни. У всех всё есть, а у меня ничего. А это — только у меня».

Он повернулся к точке и коснулся её.

* * *

Сначала пришёл холод. Не тот холод, что бывает зимой или в ручье. Другой. Глубже. Будто он сунул палец не в воздух, а в прорубь, которая уходит вниз, в бесконечность.

Потом звон. Тонкий, высокий, на самой грани слуха. Так звенит струна, если провести по ней ногтем. Так звенит стекло, если коснуться его мокрым пальцем. Звон шёл не снаружи. Изнутри. Из костей.

И ещё ощущение. Описать его словами Наруто не сумел ни тогда, ни через много лет. Ближе всего было вот что: на одно мгновение он почувствовал, что весь мир — ткань. Деревья, земля, воздух, небо, он сам. Одна огромная ткань, натянутая на что-то невидимое. И под его пальцем — узелок. Место, где ткань когда-то стянули и закрепили. Шов.

Где-то глубоко внутри него, под рёбрами, его маленькое тепло, его свечка-чакра, вздрогнуло и потянулось навстречу. А под ней, глубже, в темноте, что-то ещё повернулось. Не огромное горячее существо, которое он чувствовал во время циркуляции. Что-то другое. Холодное, острое, тонкое.

Как игла. И эта игла узнала шов. Так, как узнают знакомое лицо в толпе.

Наруто отдёрнул руку.

Он стоял, тяжело дыша, и смотрел на свои пальцы. Подушечка указательного побелела, как от мороза. Но точка висела там же. Целая. Неповреждённая. Ей, кажется, было всё равно.

А у Наруто в голове осталось знание.

Не слова. Не картинка. Знание, как у тела, когда оно один раз упало с велосипеда и теперь знает, как держать равновесие. Он вдруг понял, как она устроена. Как ткань стягивается в узелок. Где надо «взять» и куда надо «повернуть».

Он понял, что может сделать такую же.

* * *

Это было так глупо, что он засмеялся. Тихо, нервно, в кулак.

Сделать такую же. Конечно. Он не может сварить рис без книги. Он не может сложить ни одной печати. Он не может даже забраться на сосну выше второй ветки.

Но знание не уходило. Оно сидело внутри, спокойное и уверенное, как сидит в руке знакомая острога.

Наруто вытянул перед собой руку и выставил указательный палец. Посмотрел на точку, потом на пустой воздух у кончика своего пальца.

«Взять, — подумал он. — Стянуть. Повернуть». Ничего.

Он нахмурился. Закрыл глаза. Нашёл внутри свою свечку, своё тепло, и попробовал толкнуть его в палец, как делал на тренировках. Тепло потекло. Кончик пальца стал горячим.

Ничего. Тепло — это было не то. Точка была холодной. Точка была не из тепла.

Он открыл глаза. «Не чакра, — понял он. — Не тепло. Это... это как будто...»

Он вспомнил иглу. Ту холодную, тонкую, что повернулась внутри, когда он коснулся шва.

Он потянулся к ней. Это было трудно. Это было как пытаться пошевелить ушами, когда никогда этого не делал: ты знаешь, что мышца есть, но не знаешь, где она. Он тянулся, тянулся, тянулся, и в висках начало стучать, и в глазах поплыли цветные пятна...

И что-то сдвинулось.

Под кончиком его пальца воздух вздрогнул. Сморщился. На долю секунды Наруто увидел, как мир под пальцем стягивается в узел, как ткань, которую прихватили иглой. А потом узел с тихим хлопком распустился, не успев завязаться.

Наруто качнулся. Что-то тёплое потекло у него из носа. Он поднёс руку к лицу, и на пальцах осталась кровь.

Он стёр её рукавом. Подумал. И попробовал снова.

* * *

Получилось на шестой раз.

К тому времени у него раскалывалась голова, из носа текло не переставая, а рукав был красным до локтя. Ласка на ветке, кажется, подалась вперёд: Наруто видел краем глаза, как сдвинулась маска. Наверное, со стороны это выглядело странно. Мальчик стоит посреди ельника, тычет пальцем в воздух и истекает кровью.

Но на шестой раз под его пальцем, в пустом воздухе, осталась точка. Его собственная точка.

Она была не такой, как та, первая. Не переливалась. Она была белой. Чистой, ровной, холодной белизны, как первый снег, как отблеск на стали. И она дрожала. Совсем чуть-чуть, будто не была уверена, что ей можно здесь быть.

Наруто смотрел на неё и боялся моргнуть.

Он сделал это. Он, Наруто Узумаки. Не нашёл. Не подобрал. Сделал.

Точка дрожала. Он чувствовал её. Это было самое странное: она висела в воздухе, в двадцати сантиметрах от его руки, но он чувствовал её, как чувствуют собственный палец. Как будто она была частью его, просто отделённой от тела.

И она хотела погаснуть. Он чувствовал и это. Держать её было трудно, как держать на вытянутой руке ведро с водой. Ещё немного, и пальцы разожмутся.

«Подожди, — подумал он ей. — Подожди. Ещё немного».

И сделал вторую.

Левой рукой. Так же. Взять, стянуть, повернуть. Получилось сразу, с первого раза, и это его напугало. Вторая белая точка повисла в воздухе слева, в тридцати сантиметрах от первой.

Теперь держать было вдвое тяжелее. Голова звенела, перед глазами плыло. Он стоял, раскинув руки, как канатоходец, и чувствовал обе точки сразу. Правая. Левая. Как два конца верёвки, которые он держит в руках.

Он не знал, откуда пришла эта мысль. Наверное, оттуда же, откуда пришло всё остальное, из холодной иглы. Мысль была простой и ясной.

Если у тебя есть два конца, значит, между ними может быть...

Он потянул.

* * *

Между двумя белыми точками возникла линия.

Тоньше волоса. Тоньше паутины. Тоньше всего, что Наруто когда-нибудь видел. Он едва различал её даже сам: бледный, почти прозрачный штрих в воздухе, как царапина на стекле, как след от взгляда. Прямая, натянутая, неподвижная нить.

Звон в его костях стал громче. Чище. Как будто кто-то тронул струну и теперь она пела, едва слышно, одну-единственную ноту.

Наруто стоял с раскинутыми руками, между двумя точками и нитью, и не мог пошевелиться. Не от боли. От того, что это было красиво.

Сверху, с ели, сорвался лист.

Не еловая игла, а лист. Сухой, жёлтый, прошлогодний кленовый лист, принесённый ветром откуда-то с опушки и застрявший в хвое. Теперь ветер добрался до него снова. Лист сорвался с ветки и, кружась, полетел вниз. Медленно, лениво, переворачиваясь в воздухе. Прямо туда, где висела нить.

Наруто увидел это. И не успел ничего сделать.

Лист коснулся нити.

Звука не было. Совсем. Ни треска, ни шелеста. Лист просто прошёл сквозь нить, как сквозь пустое место, и полетел дальше уже двумя половинками.

Две жёлтые половинки кленового листа, разрезанного ровно посередине, по прямой, медленно опустились на землю у его ног. Одна легла жёлтой стороной вверх, вторая перевернулась.

Наруто смотрел на них.

Его руки дрожали. Точки дрожали. Нить дрожала.

Он медленно, очень медленно, как во сне, протянул руку к нити. Он не думал. Ему просто хотелось её потрогать. Узнать, какая она. Холодная? Тёплая? Твёрдая?

Подушечка пальца коснулась нити.

Боль была мгновенной и тонкой. Не сильной, а очень точной, как от бумажного пореза, только глубже. Наруто вскрикнул и отдёрнул руку.

На пальце была красная линия. Прямая, ровная, как по линейке. Из неё выступила кровь.

Обе точки погасли разом. Нить погасла вместе с ними. Звон оборвался.

Наруто сел на землю: ноги перестали держать. Он сидел среди еловых игл, с окровавленным рукавом, с порезанным пальцем, с головой, в которой гудело, как в колоколе, и смотрел на две половинки кленового листа.

Потом он засмеялся.

Не громко. Тихо, сначала в нос, потом в кулак, потом откинулся на спину, на колючую хвою, и смеялся, глядя в тёмные ветви, пока смех не перешёл во что-то другое, мокрое и горячее, от чего пришлось закрыть лицо руками.

Нить. Его нить. Режет. Режет так, что не слышно. Режет так, что не видно. Режет, и никто, никто во всём мире, даже Ласка, не знает, как.

— Моё, — сказал он сквозь пальцы. — Это моё.

* * *

Итачи Учиха сидел на ветке ели и не шевелился уже несколько минут. Он видел всё.

Он видел, как мальчик заговорил с ним. Это само по себе было нарушением: объект не должен был знать о наблюдении. Итачи не ответил. Приказ. Но то, как мальчик сказал «я не скажу никому», заставило что-то сжаться у него в груди.

Он видел, как мальчик водил руками в воздухе. Как будто что-то показывал. Как будто там что-то было.

Он видел, как мальчик бросил шишку в пустоту.

Он видел, как мальчик тыкал пальцем в воздух, раз за разом, и после каждого раза у него из носа текла кровь. Итачи едва не спрыгнул тогда. Ему пришлось вцепиться пальцами в кору, чтобы остаться на месте. «Фиксировать необычное. Не вмешиваться».

Он видел, как мальчик раскинул руки и замер.

И он видел лист.

Жёлтый кленовый лист, который сорвался с ветки прямо над головой мальчика. Итачи следил за ним машинально, как следят за всем движущимся. Лист падал. Лист кружился. Лист пролетел перед мальчиком, между его раскинутыми руками...

И распался надвое прямо в воздухе, сам, ни о что.

Итачи моргнул. Это было неправильно. Это было невозможно. Он видел, как разлетаются листья, разрубленные клинком, — ветер от удара их рвёт, крутит, отбрасывает. Этот лист ничего не отбросило. Он просто продолжил падать, двумя половинками, словно его разрезали так быстро и так тонко, что сам лист этого не заметил.

Итачи сделал то, что не делал на задании ещё ни разу. Без приказа, без угрозы, без причины он открыл Шаринган.

Мир вспыхнул красным. Каждый лист, каждая игла, каждая пылинка в воздухе стали резкими, как вырезанные ножом. Потоки чакры проступили сквозь всё живое, как светящиеся реки. Итачи видел чакру в деревьях, тусклую, медленную. Видел чакру в земле. Видел чакру мальчика, яркую, огромную, неожиданно огромную для шестилетнего ребёнка, а под ней ещё одну, багровую, свернувшуюся глубоко внутри, как спящий зверь.

Он видел, что вся чакра мальчика собрана в двух местах: в кончиках пальцев правой и левой руки.

А между ними не было ничего.

Ни нити чакры. Ни проволоки. Ни техники ветра, которая могла бы разрезать лист. Ни следа, ни отпечатка, ни ряби. Пустой воздух. Тот самый воздух, в котором Шаринган видел бы всё. Каждое дрожание. Каждую каплю чакры. Ничего.

Итачи смотрел, как мальчик протягивает руку в пустоту. Как вскрикивает. Как на его пальце появляется тонкая красная линия. Ровная. Идеально ровная.

Ничего. Шаринган не видел ничего.

Итачи медленно погасил глаза.

Впервые с тех пор, как он пробудил Шаринган, он почувствовал то, что, наверное, чувствуют обычные люди, когда смотрят на шиноби. Холодок по спине. Мысль, которую не хочется додумывать: «Там что-то есть, а я этого не вижу».

Внизу мальчик сидел на земле и смеялся, закрыв лицо руками. Потом смех стих. Потом мальчик долго лежал на спине, глядя вверх. Прямо на Итачи, но не видя его, думая о своём.

Потом встал, отряхнулся, подобрал острогу и, пошатываясь, побрёл домой.

* * *

Когда Наруто ушёл, Итачи спрыгнул с ели.

Он подошёл к тому месту, где стоял мальчик. Опустился на колено. На земле, среди тёмных игл, лежали две половинки кленового листа.

Он взял их и сложил вместе. Они сошлись идеально. Ни одна жилка не была смята, ни один край не был надорван. Срез был таким гладким, что, когда Итачи провёл по нему пальцем, ему показалось, что он трогает стекло. Он видел срезы самых острых клинков в деревне. Видел, как режет чакра ветра. Ни один клинок, ни одна техника не оставляла такого среза.

Он поднял глаза. Туда, где мальчик стоял с раскинутыми руками. Пустой воздух. Сумерки. Еловые лапы. Ничего.

Итачи достал блокнот. Открыл. Взял кисть.

«Объект тренировался в лесу. Отрабатывал контроль чакры. Без происшествий».

Он долго смотрел на эту строчку. Потом закрыл блокнот.

Две половинки листа он сложил и спрятал во внутренний карман жилета, туда, где у шиноби хранят то, что не должен видеть никто.

Он знал, кто читает отчёты о Наруто Узумаки, кроме Хокаге. Знал, у кого в АНБУ есть свои глаза и уши. Знал, что на одном из совещаний уже звучали слова «сосуд» и «контроль», и что звучали они из уст человека с перебинтованным лицом, который никогда ничего не забывал.

Если этот человек узнает, что шестилетний джинчурики умеет резать воздух чем-то, чего не видит даже Шаринган...

Итачи поднялся и одним прыжком вернулся на ветку. Деревня внизу зажигала огни. Где-то там, в квартире на третьем этаже с дырявым потолком, мальчик, наверное, уже промывал порезанный палец и улыбался, как дурак.

Где-то там, в квартале Учиха, его ждал младший брат, которому он обещал помочь с метанием сюрикенов. И отец, который в последнее время всё чаще говорил о клане и о «несправедливости» таким тоном, от которого у Итачи холодели руки.

Итачи посмотрел на свои пальцы. Обычные пальцы шиноби. Мозоли от рукояти. Шрам от первой миссии.

— Что же ты такое, Наруто Узумаки? — тихо спросил он у сумерек. Сумерки молчали.

А в квартире на третьем этаже, у окна, мальчик сидел с забинтованным пальцем и смотрел в темноту. Он больше не видел никаких точек. Но знал, что они есть. Где-то там, в ткани мира, тихо, тысячу лет.

И он знал, что может сделать свои.

Палец саднил. Наруто подул на него, поморщился и подумал, что всё это надо записать. Каждую мелочь. Сколько раз не получилось. Какой холод. Где игла. Потому что завтра он проснётся и решит, что ему приснилось, а записанное не приснится.

Тетради у него не было. Тетрадь стоила сто двадцать рё. Ему её продадут за сто восемьдесят.

Наруто вздохнул. Посмотрел на забинтованный палец. На тёмное окно.

— Ладно, — сказал он. — Куплю. Даже за сто восемьдесят.