Шёлк и лотос (гет)

Утро во дворце начиналось рано — но не для Юри. Для неё утро начиналось, когда Жень Шу, уставший от официальных церемоний, приходил к ней в павильон и говорил:

— Я хочу есть.

И Юри, ворча, что он мог бы и предупредить, шла на кухню — свою маленькую кухню, которую она оборудовала в углу павильона, — и готовила. Простую еду: лапшу, рисовую кашу, овощи. Никаких изысков, которые подавали на императорских столах. Просто еда. Настоящая.

— Мои повара готовят лучше, — говорил Жень Шу, уплетая лапшу.

— Тогда иди к своим поварам.

— Но они не готовят с любовью.

— Я готовлю с раздражением. Ты меня разбудил.

Он смеялся и просил добавки.

Однажды — тёплым весенним вечером — они сидели на террасе её павильона. Юри расчёсывала волосы — длинные, чёрные, которые она уже не заплетала в косу, потому что во дворце так было не принято, но и в сложные причёски не укладывала, потому что не умела. Жень Шу сидел рядом и смотрел.

— Дай мне, — сказал он.

— Что?

— Гребень. Дай мне.

Юри удивлённо протянула ему гребень. Жень Шу взял его — неумело, неловко — и начал расчёсывать её волосы. Медленно, осторожно, будто боялся сделать больно.

— Ты делаешь это впервые, — сказала Юри.

— Заметно?

— Очень.

Он усмехнулся, но продолжил. Его руки — руки Императора, привыкшие держать кисть для письма и печать с драконом, — сейчас держали гребень, и это было странно, и смешно, и... нежно. Юри закрыла глаза. Тепло его пальцев, касающихся её шеи. Тишина. Шелест листьев за окном. Запах жасмина.

— У тебя красивые волосы, — сказал он тихо.

— Они у меня в порядке. Это ты их растрёпал.

Он засмеялся — тихо, низко — и поцеловал её в затылок. Юри вздрогнула — не от неожиданности, а от чего-то другого. Того, что было глубже слов.

— Жень Шу...

— Мм?

— Ничего. Просто... ничего.

Он отложил гребень и обнял её — со спины, крепко, как обнимают самое дорогое. Юри прижалась к нему. Так они и сидели — молча, пока не стемнело.

А однажды ночью — когда за окном шёл дождь, и капли стучали по крыше, как пальцы по столу, — Юри проснулась от того, что Жень Шу ворочался во сне. Ему снилось что-то плохое — она видела это по его лицу, по тому, как сжимались кулаки.

— Жень Шу, — позвала она. — Жень Шу, проснись.

Он открыл глаза — резко, будто вынырнул из воды. Взгляд был диким, испуганным.

— Ты здесь, — сказал он хрипло.

— Здесь. Куда я денусь?

Он сел на постели. Тяжело дышал. Юри села рядом, обняла его за плечи.

— Что тебе снилось?

— Война. Пожар. Как... — он замолчал. — Неважно.

— Важно, — Юри взяла его лицо в ладони. — Ты не один. Слышишь? Ты не один.

Он смотрел на неё — на её глаза, тёмные и тёплые, как чай, — и постепенно дыхание выравнивалось. Потом он опустил голову ей на плечо. Просто опустил — тяжело, как человек, который устал нести себя.

— Юри, — прошептал он. — Если бы не ты...

— Тише, — она погладила его по голове. — Спи. Я здесь.

Он уснул. А она сидела рядом до утра — не спала, просто держала его за руку. И думала о том, что даже Императоры бывают просто людьми. Особенно Императоры.

Были и другие моменты. Маленькие, тихие, незаметные для дворца — но огромные для них двоих.

Например, как он учил её писать. Юри умела читать и писать — мать научила, потому что «прачке тоже нужно головой думать», — но почерк у неё был корявый, как у курицы лапой. Жень Шу смеялся, но не обидно. Он садился рядом, брал её руку в свою и водил кистью по бумаге.

— Здесь нужно плавнее, — говорил он. — Не дави так.

— Я не давлю. Это кисть плохая.

— Кисть отличная. Это ты торопишься.

— Я всегда тороплюсь. Я из Цзяннани.

И он снова смеялся — и целовал её в уголок губ, потому что не мог не целовать.

Или как она учила его есть руками. Да, Император Поднебесной не умел есть руками — его учили пользоваться палочками с трёх лет, и он делал это безупречно, но руками — никогда.

— Это просто, — говорила Юри, откусывая от лепёшки. — Берёшь и ешь.

— Это негигиенично.

— Это вкусно. Попробуй.

Он попробовал. Сначала неумело, потом — с удовольствием. И Юри смотрела на него и думала, что этот мужчина — с испачканными мукой пальцами и счастливыми глазами — стоит больше, чем весь его дворец с золотом и шёлком.

А ещё были ночи. Тихие, тёплые, когда они просто лежали рядом — он на спине, она на боку, положив голову ему на грудь, — и слушали, как бьётся его сердце. Иногда он говорил:

— Расскажи что-нибудь.

— Что?

— Что угодно. Что-нибудь из детства.

И она рассказывала. О том, как украла персик из сада богатея и как её потом весь город искал — не чтобы наказать, а чтобы спросить, как она это сделала. О том, как однажды зимой река замёрзла, и они с мальчишками катались по льду на деревяшках. О том, как её отец — до болезни — учил её ловить рыбу и говорил: «Юри, главное — терпение. Рыба не дура, она чувствует, когда ты торопишься».

Жень Шу слушал. И засыпал под её голос — спокойно, глубоко, без снов.