Нити судьбы: Меч Гриффиндора (гет)

Летний Старфолл жил своей размеренной, неторопливой жизнью. Верхний город — та его часть, что, возвышаясь над городскими стенами, раскинулась на вершине холма, — дышал горьковатым запахом раскидистых лип, а от внутренних двориков и палисадников тянуло жасмином и розами. Здесь по утрам из распахнутых дверей пекарен выносили на деревянных лопатах золотистые хрустящие багеты, корзины с пышными булочками, посыпанными маком, и круглые караваи. А чтобы запах хлеба разносился ещё до того, как переступишь порог пекарни, на корках делали замысловатые надрезы. Мокрая брусчатка, которую каждое летнее утро поливали, пахла прибитой пылью и утренней прохладой. Богатые экипажи неторопливо катили по Шёлковому ряду, главной артерии города, сворачивали в переулки и, теряясь среди каменных фасадов, увитых плющом, бесследно исчезали в утренней тишине.

Настоящая же жизнь — громкая, пёстрая и говорливая — кипела в Нижнем городе.

Это был мир узких улочек, которые извивались сами по себе, не подчиняясь никакому плану. Мир, где балконы нависали так низко, что соседу напротив можно было подать кружку эля. Мир жареной рыбы, лука, свежемолотого кофе, кожи, мокрой шерсти и тысяч других запахов, что смешивались в единый, ни с чем не сравнимый аромат жизни. Это был настоящий Старфолл — шумный и живой.

Утро выдалось тихим. Солнце только-только начало золотить верхушки городских крыш, когда на пустынной ещё площади у фонтана появился старик. Его звали Мартин — не герцог, нет, просто Мартин, и было ему уже за восемьдесят, а может, и все сто пятьдесят — он и сам давно сбился со счёта. Каждое утро он приходил к фонтану, садился на нижнюю ступеньку, вынимал из кармана горбушку хлеба, крошил её и кормил голубей. Сидел, глядя, как город просыпается, как над крышами встаёт солнце, и слушал, как всё вокруг наливается звуками.

Первым застучал молоток жестянщика на Малой Каменной. Где-то скрипнула калитка, залаяла собака, зашумели метлы — подметальщики вышли на работу. Обычное утро, обычный день. Старик Мартин достал горбушку и начал крошить голубям.

Неподалёку, на Рыбном рынке — крытой галерее с каменными полами, где вода текла по специальным желобам, сохраняя улов свежим, — собирались сплетни со всей Логрии.

— Слышали новость? — кричала толстая торговка, едва взглянув на разделочный стол. Тяжёлый нож, подчиняясь её мысленному приказу, сам поднялся в воздух и, сверкнув лезвием, с глухим, мокрым стуком опустился на тушу лосося, разрубая её ровно пополам. — Говорят, во дворце белые ленты развешивают, а белые — это к свадьбе…

— Да кто ж не слышал, — отозвался мастер-часовщик с улицы Стеклодувов. Он вертел в руках небольшую рыбину и, прищурившись, разглядывал, какого цвета жабры. — Мой племянник служит на королевской кухне. Так вот, он говорит, что уже три дня как начали подготовку к торжеству. Тысячу пирогов с засахаренными розами заказали. Тысячу, матушка, я уточнял.

— Тысячу! — ахнула женщина, торгующая зеленью с лотка, с улицы Подснежников. — Это ж сколько сахару-то уйдёт! И сколько гостей, выходит, звано-то?

— Свадьба-то не простая, — мастер поднял палец кверху. — Наследник женится. Сказывают, невеста — дочь сэра Гая Верта. Того самого, что Вечный пакт с Его Величеством разрабатывал. Говорят, приглашения уже разослали по всем герцогствам. Гонцов отправили, сказывают, не только по Логрии — но и в Скайдгард, и в Кальдонию, и в Спектрум.

— Да ну! — толстая торговка вытаращила глаза. — Так они ж… как же… а… ну, да… ну да… вечный-то пакт… сколько ж гостей-то приедет!

— Мир теперь вечный, — веско изрёк часовщик, поправляя очки. — Торговля, матушка! Золото-то, оно лучше любой крови скрепляет. А уж когда к золоту ещё и свадебный пир прилагается… Вот король наш, Рион III, и решил показать всем: отныне мы вместе пируем, а не воюем.

— А принцесса-то какова? — поинтересовался старый Брендон, чистивший рыбу в углу. Он работал руками. Кривые от старости и солёной воды пальцы, привычно сдирали чешую, которая веером разлеталась по доске. Рядом с ним, приткнутый к стене, стоял второй нож, старый и затупленный. Старик, видно, берёг силы для чего-то более важного, чем рыба.

— Элиана-то? — уточнил посыльный мальчишка, расплываясь в улыбке, отчего его веснушчатое лицо сделалось совсем мальчишеским, почти глупым, но глаза горели незамутнённым восторгом. — Говорят, краса-авица.

— Хорошая партия, — заключил старик, отбрасывая выпотрошенную рыбину в ведро с водой. — Дай бог, чтобы и у них всё сложилось, а то вон на свадьбе лорда Эштона тоже все кричали «мир, мир», а через год уже за мечи взялись. — Он устало вздохнул и вытер руки о передник.

Герольд появился, когда солнце уже поднялось над фонтаном и вытянутые тени домов начали укорачиваться. Мартин увидел его первым — молодой парень в синей ливрее с королевским гербом взбежал на каменное возвышение и развернул пергамент. Голуби, доедавшие крошки, взлетели, но старик не рассердился. Что-то в лице парня было такое, отчего Мартин вдруг напрягся.

— Жители Логрии! — крикнул герольд. Его голос, молодой и звонкий, усиленный магией, полетел над площадью, ударился в стены домов и разбудил спящие окна. — Слушайте королевский указ!

Люди выходили из домов — сначала по одному, потом по двое, затем шумная и любопытная толпа начала сбиваться у фонтана. Кто-то выбежал в ночной рубахе, накинув на плечи платок; кто-то тащил за собой сонного ребёнка; мальчишка лет десяти протиснулся между взрослыми, встал на цыпочки, вытянул шею. Женщина с корзиной, торопившаяся на рынок, замерла на месте, забыв опустить ношу на землю.

Герольд откашлялся, поправил пергамент и начал читать.

К ЖИТЕЛЯМ ЛОГРИИ И ВСЕМ ВЕРНОПОДДАННЫМ

Да будет известно всем и каждому, что Его Величество Король Рион III, Светлый Правитель Логрии, объявляет о великой радости, дарованной нам судьбой.

Наследник престола, принц Рион, герцог Старфоллский, вступает в законный брак с Элианой, дочерью сэра Гая Верта, послом Вечного Пакта.

Свадьба состоится в день Летнего Солнцестояния в Тронном Зале Старфолла.

Посему повелевается:

— Украсить города и веси королевства цветами и лентами;

— Открыть королевские погреба для угощения всех нуждающихся;

— Объявить трёхдневное гулянье в столице и во всех провинциях;

— Принять с почётом гостей, прибывающих из Княжества Кальдония, Конфедерации Скайдгарда, Империума Спектрума, с которыми Логрия ныне пребывает в мире и согласии.

Да возрадуется земля наша, ибо мир и любовь суть основания крепкого королевства.

Подписано собственноручно:

Король Рион III

Светлый Правитель Логрии

Мартин слушал, слова что падали, как камни в воду, где каждый новый круг расходился шире, чем предыдущий. «Наследник престола… брак… Элиана, дочь сэра Гая Верта… Летнее Солнцестояние… гулянья… мир…»

Парень дочитал, свернул пергамент — и тут площадь взорвалась.

Мартина подняло со ступенек и понесло. Кто-то кричал рядом, кто-то смеялся, женщина в ночной рубахе плакала, прижимая к груди свёрток, и слёзы текли по её щекам, размывая остатки вчерашней пудры. В суматохе какая-то другая женщина налетела на торговца колбасами, и связка копчёностей взлетела в воздух. Торговец стрельнул взглядом вверх — и колбасы послушно сложились обратно в корзину, а женщина, поправив шляпу — которая, как выяснилось, всё это время сидела задом наперёд, — помчалась дальше. Тот самый мальчишка, лет десяти, угодил ногой в ведро с водой и теперь скакал на одной ноге, не переставая орать:

— Свадьба! Принц женится!

Мартин стоял в самой гуще, крестился и благодарил богов.

— Эй, дед! — крикнул кто-то, и кружка с элем ткнулась ему в руку. — Ты чего стоишь? Пей давай! Праздник!

Мартин посмотрел на эль, потом на парня, который подал ему кружку. Молодой, лопоухий, со счастливой улыбкой. Выпил, вытер губы рукавом и вдруг, сам не зная, откуда взялись силы, крикнул звонко, как в молодости:

— А я ещё станцую на этой свадьбе!

Парень рассмеялся, толпа подхватила, и кто-то, схватив Мартина под руки, пустился с ним в пляс под крики и хлопки, под летящее в небо голубиное перо и звон колоколов, которые вдруг забили на всех шести соборах сразу.

На следующий день Логрия начала готовиться к празднику.

Главная площадь, названная Золотой по цвету камня, которым она была вымощена, превратилась в огромную мастерскую. Плотники сколачивали помосты для музыкантов. Маляры красили столбы в белый и голубой. Цветочницы плели гирлянды из живых роз, сирени и дубовых ветвей. Мартин, сидя на своей ступеньке, кормил голубей и, сам того не замечая, засмотрелся на то, как с лёгкостью и точностью двигались топоры, как бывает только у мастеров, чувствующих дерево. Как краски в больших медных чанах, переливаясь, смешивались и застывали на дереве идеально ровными полосами. И как розы, распускаясь прямо на глазах, выпускали лепесток за лепестком. Воздух на площади становился таким сладким, что кружилась голова.

Торговый люд сбрасывал цены. Взмахом ресниц или лёгким движением бровей меняли цифры на деревянных табличках, стирая старые и выжигая новые. А в Шёлковом Ряду, где работали лучшие портные королевства Логрии, не было прохода от клиентов. Узкая улица, обычно тихая и чопорная, напоминала муравейник. Дамы толпились у дверей, перебивая друг друга, споря о фасонах и отделке. Даже те, кто не был приглашён во дворец, заказывали новые наряды — потому что гулянья будут на всех площадях.

— Два дня осталось! — причитала толстая купчиха, примеряя корсаж с золотым шитьём. — Успеешь ли?

— Успею, матушка, — кланялся портной, не поднимая головы от выкройки. Ножницы в его руке двигались с филигранной точностью — руки знают своё дело лучше любой магии. — Для такого дня — успею.

За его спиной на вешалках уже висели готовые платья. Каждое жило своей жизнью: шёлк переливался, кружево трепетало, а жемчужная вышивка вспыхивала огоньками, когда взгляд случайно падал на неё.

На улицах появились гости. Сначала редкие — гонцы из провинций, торговцы из Кальдонии, Скайдгарда и Спектрума. Потом — караваны с флагами соседних государств, экипажи с гербами, всадники в незнакомых ливреях.

Спектрум прислал отряд серебряных всадников для конного эскорта молодожёнов. Они проехали по улицам Старфолла чеканным строем, их плащи развевались на ветру, как паруса, а от их доспехов исходил холодный свет, заставлявший прохожих прижиматься к стенам.

Скайдгард отправил экипажи с дарами — говорили, что в одном из них везли янтарный трон для Малого двора.

А из Княжества Кальдония прибыл посол с подарками и пожеланиями мира и вечной дружбы. Его одежды были расшиты золотыми драконами, и те шевелились при каждом его шаге.

Во дворце готовились к свадьбе с такой тщательностью, с какой готовятся к осаде. Только вместо мечей и доспехов слуги готовили драпировки, ковры, хрусталь, цветы и ленты, а главным оружием было волшебство.

Тронный зал — сердце королевства — менялся на глазах. Золотые драпировки, что висели здесь после последнего приёма, исчезли по одному лишь взгляду распорядителя — свернулись в аккуратные рулоны, уступили место небесно-голубому шёлку, в точности того оттенка, что выбрала для своего платья невеста. Тяжёлые хрустальные люстры, освобождённые от чехлов, засияли как сотни маленьких солнц.

За день до свадьбы главный церемониймейстер, старый герцог Олдрик, метался по залу, проверяя каждую мелочь. Он почти не пользовался магией — предпочитал руки, потому что магия, как он говаривал, не замечает кривизны, а глаза и руки — замечают.

— Ленты ровнее! — кричал он слугам, укреплявшим гирлянды. — Невеста должна видеть, что дворец рад её приходу! И цветы! Где цветы из южных оранжерей?

— Уже везут, ваша светлость, — отозвался управляющий, появившийся в дверях. — Розы из Фрейи прибыли сегодня утром. Лиловые, как просила леди Элиана.

— Лиловые. — Герцог удовлетворённо кивнул. — К голубому платью — лиловые. Ну что ж, вкус у невесты есть… А вот у тех, кто вешает драпировки, вкуса нет! — Он метнул взор в сторону колонны, и слуги, беззвучно выругавшись, бросились поправлять перекошенную складку.

Кассиан стоял у камина, прислонившись плечом к резной деревянной панели. Он смотрел на всю эту суматоху, оживлённо беседуя с двумя молодыми лордами, с той самой непринуждённой уверенностью, которая вырабатывается придворными годами. Его поза была безупречна. Легко, почти небрежно держал он бокал с вином, и каждое его движение, казавшееся случайным, было выверенным до последнего жеста.

— Завтра Рион станет самим собой, — говорил Кассиан, кивая одному из собеседников, — а то всё, как привидение бродит по дворцу. Вчера, когда мы обсуждали порядок рассадки, он трижды переспросил, где место герцога Олдрика. Трижды! Человек, который помнит расположение всех войск королевства, не может запомнить, куда посадили старика, который приходит во дворец каждый день.

Лорды засмеялись. Смех был искренним, но осторожным — всё-таки речь шла о наследнике престола, и даже в шутках нужно было знать меру. Молодой барон из восточных земель с рыжеватыми усами, тот, что стоял слева, сделал глоток вина и, прищурившись, внимательно посмотрел на Кассиана.

— А вы сами? — спросил он. В голосе его прозвучало неподдельное любопытство. — Вы-то как, Кассиан? Вы, друг детства, который всегда был рядом. Что вы чувствуете?

На мгновение Кассиану показалось, что в гостиной стало тише. Он сделал глоток вина. Вкус был терпким, с горчинкой, и эта горчинка сейчас была очень уместной. Помедлил чуть-чуть с ответом, словно обдумывал вопрос, потом улыбнулся — открыто и тепло.

— Я счастлив за них! — он покачал головой, и жест этот вышел таким естественным, что ему самому захотелось в это верить. — Если бы вы знали, сколько лет они смотрели друг на друга… — он замолчал, как бы вспоминая что-то далёкое и светлое. — Я бы сказал, что они ждали этого дня дольше, чем всё королевство. А я? — он слегка пожал плечами. — Я просто рад, что всё наконец-то случится.

Глаза его при этом светились, голос был спокойным и тёплым, а в интонациях не слышалось ни фальши, ни надрыва. Он научился улыбаться, когда хочется отвернуться, говорить, когда хочется молчать, быть рядом, когда хочется уйти.

Барон, удовлетворённый ответом, кивнул и разговор перекинулся на другие темы — кто из лордов приедет, сколько гостей ожидать из Скайдгарда, Спектрума и Кальдонии, какой фейерверк обещают на главной площади. Кассиан поддерживал беседу легко, без какого-либо внутреннего напряжения, словно всё, что он говорил, было правдой от первого до последнего слова.

— Кстати, — он повернулся к окну, откуда открывался вид на площадь, где уже собирались первые гости. За стёклами виднелись флаги, экипажи, суета слуг — живая, пёстрая, праздничная. — Через час прибывает князь Таранис Макар с супругой Морвенной и дочерью Эйлид.

— Вы хорошо осведомлены, — заметил барон, и в его голосе звучало искреннее уважение.

Кассиан не спеша сделал глоток вина.

— Я друг, — ответил он. — Друг должен быть в курсе всех событий. Чтобы помочь, если что.

Он снова улыбнулся. Бокал в его руке сверкнул в свете камина, отразив холодный, острый блик.

На следующий день, ближе к полудню, гости начали собираться у Храма Луны. С холма, где стоял храм, открывался весь Старфолл: крыши, шпили, изгиб реки, дальние леса. Внизу, у подножия, уже собиралась толпа — те, кому не досталось места внутри, но кто не хотел пропустить этот день. Их голоса, приглушённые гулом, с порывами ветра долетали сюда.

Внутри храма было тихо и прохладно. Лучи солнца, пробиваясь сквозь узкие окна, ложились на каменный пол яркими прямоугольниками. Свечи в канделябрах уже зажгли, и их пламя замерло в торжественном безмолвии. Всё было готово к венчанию.

Гости рассаживались не спеша. Дамы в шляпах — одни широкополых, с вуалетками, другие скромных, почти девичьих, с живыми цветами — двигались между рядами, кивали знакомым, обменивались взглядами. Мужчины в парадной форме и строгих костюмах держались прямее обычного, но то и дело исподтишка поглядывали на часы.

В третьем ряду леди Мирабель, придерживая шляпу, наклонилась к соседке.

— Видела, что на леди Эстер? — очень тихо прошептала она.

— Ещё бы, — ответила леди Сесилия, чуть повернув голову. — Розовый шёлк. С ума сошла.

— Говорят, она заказала его ещё до объявления траура по мужу, а возвращать не стала.

— А шляпа с перьями?.. В храм!

— Она всегда была… слишком смелой.

Обе замолчали, потому что через проход шёл герцог Олдрик — главный церемониймейстер. Какой-то мужчина в пятом ряду громко зевнул, прикрывая рот ладонью, и тут же получил от жены локтем в бок.

— Тише ты, — прошипела та, не глядя на мужа. — Ведёшь себя как в своей конюшне.

— Жарко же, — огрызнулся он тихо и завертел головой. — Когда это всё начнётся?

— Когда начнётся, тогда и начнётся, сиди.

В задних рядах, где места были попроще, разговор шёл оживлённее. В десятом ряду две дамы разглядывали наряды, но не со злым прищуром, а с искренним интересом.

— Какая прелестная отделка, — сказала одна и, чтобы лучше видеть, чуть приподнялась на скамье. — Это фрейское кружево!

— Похоже, — кивнула вторая. — У леди Арабеллы всегда был вкус. Говорят, она заказывала это платье ещё весной, специально к свадьбе.

— Откуда она могла знать про свадьбу?

Первая дама пожала плечами.

— Так говорят… Посмотри на вышивку по воротнику — это же вручную, представляешь?

— Вручную! Ты хочешь сказать, что шили руками?

— Моя портниха рассказывала, что три месяца работали. Половина дворянских домов хотят теперь иметь ручную вышивку. У бедных швей все пальцы исколоты, и глаза на лоб повылезали.

— Зато теперь есть что обсудить, — улыбнулась первая дама.

— Вам всегда есть что обсудить, — проворчал муж второй дамы — мужчина средних лет, одетый в тёмно-синий костюм. Он явно был здесь только потому, что жена настояла. — Погоду лучше обсудите, а то всё платья да шляпки!

— А что погода? — первая дама взглянула в окно, где за узким проёмом виднелось ясное голубое небо. — Сегодня — благодать. А вот вчера, говорят, в западных графствах ливень был.

— Слышала. У моей кузины под Уинтерфеллом залило всё сено. Теперь мучаются, сушат как могут.

— Ох, сено — это беда, — первая дама покачала головой. — У нас в прошлом году тоже чуть не пропало. Хорошо, вовремя убрались.

— А в этом?

— В этом — тьфу-тьфу. Солнце, ветер. Сосед, лорд Эштон, сказал, что такого сена у него не было лет десять.

— Вот и славно, — вздохнула вторая дама. — Значит, и зима будет спокойнее.

И обе замолчали. В храме становилось всё тише. Гости заняли свои места, шёпот стихал, уступая место ожиданию.

За десять минут до начала в храм вошли Их Величества. Король Рион III выглядел торжественно и величественно, а вот взгляд королевы Эленоры был полон материнской нежности и волнения. Они прошли на свои места — два кресла с высокими спинками, чуть в стороне от главной оси, чтобы не заслонять собравшимся алтарь, — и опустились в них под притихшими взглядами зала.

У алтаря, с левой стороны, стоял принц Рион. Он был в парадной военной форме капитана полка Королевских Гвардейцев. Рядом с ним, чуть позади, стоял Кассиан с бархатной подушечкой в руках. Он смотрел на Риона, на то, как тот сжимает и разжимает пальцы.

— Ну как? — спросил Кассиан тихо.

— Нормально, — ответил Рион, не оборачиваясь. — Всё нормально.

— Ты перчатки мусолишь.

Рион посмотрел на свои руки. Разжал пальцы, одёрнул мундир, провёл ладонями по бедрам.

— Лучше?

— Лучше.

Помолчали. Рион перевёл дух, провёл рукой по волосам, потом по затылку, потом снова одёрнул мундир — и, заметив, что повторяется, замер, опустив руки по швам. Кассиан не сводил с него глаз.

— Слышал, что в этом году пшеница хороша? — вдруг спросил Кассиан. Он переложил подушечку в левую руку, правой поправил воротник мантии.

Рион обернулся всем корпусом и удивлённо посмотрел на него.

— Что?

— Говорят, дожди вовремя пришли.

— Ты сейчас о чём?

— О пшенице, — невозмутимо ответил Кассиан. — Чтоб ты отвлёкся.

Рион покачал головой, и уголки губ его дрогнули. Он усмехнулся. Голова его чуть склонилась набок, плечи расслабились — отпустило.

— Ты ненормальный.

— Знаю, — сказал Кассиан. — Поэтому я здесь.

Они замолчали. Рион смотрел на дверь, Кассиан смотрел на Риона. Подушечка в его руках была такой лёгкой, что он почти не чувствовал её веса, но чувствовал, как пальцы сами сжимаются сильнее, чем нужно.

А в это время в будуаре невесты Элиана стояла перед высоким зеркалом в раме из тёмного дерева и смотрела на себя. Вокруг суетились служанки и портнихи — поправляли подол, прилаживали фату, проверяли, ровно ли лежат складки на рукавах. Платье из небесно-голубого шёлка, тонкого, как лепесток, шуршало при каждом её движении. Шлейф, пять локтей шёлка и кружев, уже уложили и закрепили так, чтобы он не путался под ногами, — портниха шептала что-то про три ступеньки у алтаря и про королеву Анну, которая споткнулась в позапрошлом веке.

Элиана кивала, поворачивалась, поднимала руки, когда просили, опускала, когда говорили «готово». Но мысли её были далеко.

В зеркале отражалась не она. Вернее, она, но не та, которую она знала. Та Элиана бегала по конюшням, извинялась перед пони, сидела у ручья с мальчишками, собирала листья под Дубом Советов. Эта же — стояла в голубом шёлке, и на фате её, вышитой тончайшей иглой, переплетались дубовые листья и звёзды. Дубовые листья — дом Вертов. Звёзды — королевская династия. Она становилась кем-то другим. Или — той, кем была всегда, но только теперь это становилось явью.

Она коснулась пальцами кулона на шее — маленького дубового листа, отцовского подарка.

— Всё готово, леди, — сказала портниха, отступая на шаг. — Можно звать сэра Гая Верта.

Элиана кивнула. Сердце её стучало не слишком быстро, не слишком медленно. Она не боялась. Она ждала этого дня, может быть, дольше, чем сама себе признавалась.

Дверь открылась, и вошёл отец.

Он был в парадном мундире, при орденах, которых никогда не надевал в обычные дни, и выглядел в них чужим — слишком торжественным.

— Ну, — сказал он, останавливаясь на пороге и глядя на неё. — Принцесса.

— Папа, — она улыбнулась. В её улыбке было всё: и благодарность, и прощание, и обещание.

Он подошёл, взял её за руку.

— Пойдём, — сказал он.

Ровно в полдень воздух содрогнулся от первого удара колоколов. Шесть соборов, шесть голосов, один торжественный аккорд, накрывший город, как волна. Внутри храма дрогнули свечи. Двери распахнулись. И она вошла.

Элиана шла под руку с отцом, и шлейф её платья, поддерживаемый юными пажами, зашелестел по каменному полу. Она шла медленно. Каждый шаг отдавался в груди глухим, уверенным стуком.

У алтаря Гай Верт остановился. Он посмотрел на дочь долгим, любящим взглядом, в котором была и гордость, и боль отпускания, и тихая радость. Она улыбнулась ему в ответ — той улыбкой, с которой когда-то, маленькой, тянула к нему ладошки из колыбели.

Рион шагнул навстречу, и Гай Верт передал ему руку дочери. Самому надёжному человеку. Тому, кому он доверял.

Голос Верховного Жреца Мерлинаса торжественно поплыл под сводами собора, и вскоре основная часть обряда: древние молитвы, благословение стихий — осталась позади. Свечи догорали, воздух застыл, наступил самый важный, самый тихий миг.

Мерлинас поднял глаза к сводам, затем перевёл взгляд на невесту.

— Согласна ли ты, Элиана, дочь Гая Верта, стать женой принца Риона, хранить верность ему и королевству, разделить с ним и радость, и горе, и трон, и жизнь?

Она подняла голову.

— Согласна.

Её голос был тихим, но в тишине храма его услышали все.

Мерлинас перевёл взгляд на Риона. В глазах Верховного Жреца не было торжественности — только спокойная, древняя серьёзность человека, который держал в руках не одну сотню таких судеб.

— Согласен ли ты, Рион, сын Логрии, наследник престола, взять леди Элиану Верт в жёны, защищать её и королевство, разделить с ней и радость, и горе, и трон, и жизнь?

Рион взглянул на Элиану и замер. Он видел её тысячу раз — в саду, в библиотеке, на балах, в минуты ссор и примирения, но такой он её не видел никогда. Она вся светилась. Мягко, изнутри. Счастье волной разлилось по её лицу, и Рион понял, что смотрит на неё и не может отвести взгляд.

— Согласен.

Ему хотелось сказать ещё, но он не был уверен — закончилась ли уже церемония, не скажет ли Мерлинас ещё что-то.

Верховный Жрец поднял руки, и голос его, на этот раз громкий и торжественный, прокатился под сводами храма:

— Объявляю вас мужем и женой. То, что соединилось сегодня, да не разлучится вовек.

— Принц, поцелуйте свою жену! — раздался голос откуда-то справа, и Рион узнал в нём старого герцога Олдрика. — А вы, принцесса, — мужа!

В храме засмеялись.

Мерлинас, не говоря ни слова, забрал у жениха и невесты свечи и сделал шаг назад. Он смотрел, как Рион, повернувшись к Элиане, целует её в дрожащие от улыбки губы. Кто-то захлопал в ладоши. Потом Рион подал руку. Элиана вложила свою ладонь в его, и они вместе шагнули к выходу.

Солнце ударило в лица. Толпа на площади взорвалась криками. Рион и Элиана, щурясь от света, широко и счастливо улыбались.

К вечеру площадь у фонтана снова была полна. Утром здесь толпились, чтобы увидеть карету принца и принцессы, а теперь пришли те, кто хотел не просто смотреть, а праздновать. Музыканты настраивали инструменты, торговцы выкатывали бочки с элем, дети носились между взрослыми, и даже старики, которые с утра отсиживались дома, выбрались на крыльцо — греться в общем тепле.

Мартин, тот самый старик, что обещал станцевать, сдержал слово. Он плясал под музыку, и ноги его, старые, узловатые, отбивали такт лучше любого молодого. Толпа хлопала, подхватывала, кружила его в хороводе, и никто не мог переплясать старика, потому что сегодня был не день для соревнований. Сегодня был день для того, чтобы радоваться.

Над Старфоллом взлетели первые огни фейерверка — маги-пиротехники потрудились на славу. В небе расцветали огненные цветы, взмывали драконы, складывались в замысловатые узоры и рассыпались звёздным дождём, который, не долетая до земли, рассеивался лёгким дуновением ветра.

Кто-то пустил по волнам фонтана бумажные кораблики со свечами — маленькие огоньки заплясали на воде, отражаясь в тёмном зеркале.

Мартин остановился, чтобы перевести дыхание, вытер пот со лба и поднял глаза. Там, на балконе Ажурного дворца, стояли двое. Он не мог разглядеть лиц — только силуэты на фоне огней, но знал, что это они. Принц и принцесса. Теперь уже — муж и жена.

— Ну, — сказал он сам себе, переводя дух и поправляя рубаху, которая выбилась из-под пояса. — За эту ночь! За то, что пляшут старые ноги! За свадьбу, за принца и принцессу!

Мартин поднял кружку к небу, туда, где на балконе стояли двое, и выпил до дна.

Снова заиграла музыка, и Мартин, усмехнувшись в усы, шагнул в круг. Ноги гудели, сердце колотилось, но он не чувствовал усталости. Он чувствовал только чистую, настоящую, как вода из этого фонтана, радость.

* * *

Кассиан сидел в глубоком кресле своего кабинета, держа в руках «Старфоллский вестник». За окнами гремел праздник — гул толпы, крики, музыка просачивались сквозь массивные окна.

«Когда Верховный Жрец провозгласил их мужем и женой, все взгляды обратились к королю. Рион Третий медленно поднялся, и тишина взорвалась аплодисментами. Королева Эленора, забыв об этикете, не скрывала слёз. Это были слёзы матери, чей сын обрёл своё счастье. После церемонии, в Золотой галерее, молодожёны принимали поздравления. А когда они выехали из дворца, тысячи людей выстроились вдоль главных улиц Старфолла, чтобы увидеть открытую карету, запряжённую шестёркой белых лошадей, сопровождаемую серебряными всадниками, присланными Префектом Спектрума. Отовсюду — из окон, с балконов, с крыш — карету принца и принцессы осыпали цветами и лентами…»

Не дочитав статью до конца, Кассиан отшвырнул газету. Листы, перелетев через стол, спланировали в камин и вспыхнули ярким огнём. Кассиан же резко посмотрел на шторы, и те, словно от порыва ветра, с шумом сдвинулись. Город исчез. Вздохнув, он откинулся в кресло и прошептал:

— Ненавижу…