Защита Шестого. Из дневника Рона Уизли (джен)

May 02. 1991.

Был деда Септимус, забыл в гостиной шахматы, и все решили, что для меня.

Приступы склероза настигают деду в аккурат перед днями рождения внуков, и каждый раз отец и мама устраивают с нами семейный совет. Что делать с оставленным дедушкой «Набором юного алхимика» или совсем настоящим, только деревянным мечом Гриффиндора? Правила чести обязывают нас немедля вернуть забытую вещь, так необходимую пожилому джентльмену. Хотя, с другой стороны, деда не любит, когда ему напоминают о склерозе. Огорчается — просто ужас! А мы ведь не хотим огорчить деду! Поэтому поступим тоньше. Отдадим набор близнецам (или меч — Персику), тем более, что завтра у них как нарочно днюха. Только поиграть! Так они и скажут, когда деда навестит нас в следующий раз: мол, поиграть взяли, но готовы вернуть.

Способ срабатывает всегда. Деда не огорчается из-за своего склероза и позволяет нам оставить себе забытые вещи — и опустевшие склянки от «Набора юного алхимика», и рукоятку от меча, который Перси в щепки разломал о спины шкодливых близнецов.

Мне на днюху деда забыл школьный сундук, а то из-за близнецов у нас образовался дефицит: Фреду Биллов сундук, Джорджу Чарлин… Мой тоже неновый, зато резной, с латунными гвоздиками, с бляшечками. В таких сундуках обязательно есть хоть одно потайное отделение, надо только нажать гвоздики-бляшечки в нужном порядке. Деда не мог подсказать, он же забыл сундук. Будет мне развлечение в Хоге.

Шахматы, выходит, уже второй подарок за эту весну. В честь поступления в Хог, не иначе.

Сгонял с ними пять партий обычными фигурами. Классно зачарованы! Судя по стилю, деда ими долго играл, это хорошо: фигурки набираются у игрока хоть мастерства, хоть лоховства, им все равно. Плохой игрок может испортить гроссмейстерские шахматы и наоборот… Хотя это я загнул. Нет магов-шахматистов гроссмейстерского уровня.

А фигурки забавные, жаль, похвастаться некому. Билл аппарировал куда-то, Перси больше по плюй-камням, близнецам только покажи — половины не досчитаешься…

Не выдержал я и побежал к мистеру Лавгуду.

* * *

Поднялся на холм, и сердце защемило. Не верит оно, глупое. Каждый раз ждет, что увижу стаунтоновский замок,⁽¹⁾ в котором столько счастливых деньков прошло.

Близнецы же не умеют останавливаться. От их искрометного веселья я рыдал больше, чем от всех врагов вместе взятых. Крадешься по родному дому, как по джунглям: то паучище с кулак свалится на голову, то колючка отравленная прилетит. А у Лавгудов было радостно! Лунка весь дом раскрасила. Она рисует с трех лет — не сказать, что похоже, но в своем стиле. Египетские картинки на папирусе, которые привозит Билл, тоже ведь не шедевры реализма: у людей руки вывернутые, глаза на виске. А берут за душу. И Лункины берут. А, к примеру, Джинке нашей дай хоть какие разволшебные краски, все равно намалюет козью морду на лугу.

У мистера Лавгуда имелся картонный сундучок со сказками (подозреваю, что сам он его и сделал, когда был в моем возрасте). Магловские книжки или магические, английские или иностранные, ему было все равно. «Рон, магия не в движущихся картинках. Слушай!». Возьмет и читает без запинки, как будто написано по-английски, а заглянешь ему через плечо — там не то что слова, там буквы шиворот-навыворот! Не R, а Я, не N, а И. Вот что в головах у людей, которые так пишут? Но сказки классные. Помню, в одной сквиб-силовик с мощным артефактом — мечом уделал волшебника с маленьким резервом. Волшебник со странным именем (похоже на Честерфилд, но не Честерфилд) по старинке накапливал Силу в бороде, как сэр Альбус. Только у сэра Альбуса еще и заряженных амулетов, как веснушек у Джинки, а Нечестерфилд, видно, разрядил свои, пока летал с прицепившимся к бороде сквибом. А скорее растерял, потому что сквиб, отрезав Нечестерфилду бороду, долго возил его с собой в мешке. Были бы амулеты, Нечестерфилд бы успел их зарядить и заавадил сквиба в спину.

Тетушка Дора постоянно воевала с вреднющей домовухой Василиской, имевшей странные кулинарные пристрастия. «Ишь, удумала, девочку овсом кормить! Нешто она лошадь!?»… «Молоко в чай?! Ну, чисто татары, прости Господи!». Супы Василиска подавала на ланч, а сэндвичи на ужин, и мистер Лавгуд поддерживал эту рокировку⁽²⁾ . Махнув на них рукой, тетушка Дора уходила с кухни и шила на древнем ручном Зингере забавные и непрактичные вещи.

Раз подарила отцу на Рождество шлепанцы — тряпочные копии нашего фордика. Сунешь ноги — фары включаются! Отцу понравились. Мама затаила! И шлёпки донашивали садовые гномы.

Сейчас дом Лавгудов с нашего холма больше похож на нос корабля, заблудившегося в тумане. Стаунтоновский замок словно рубанули рыцарским ударом наискось, от шеи до подмышки — в старину так сносили головы вместе с рукой. Только у дома отрубленная часть пропала, как ее и не было. На земле ни кирпича битого, ни щепочки.

В тот момент мы с Джимом Беллами играли на свалке его отца: прыгали на автомобильных сиденьях, кто выше. Джим взлетел и вдруг выпучил глаза, тычет пальцем мне за спину: «Ронни, там дом!». Я сдуру обрадовался! Подумал, что у Джима прорезался Дар… А на самом деле с дома спали защитные чары.

Прибежали, а там уже толпа, и какие-то типы, которых мы сроду не видели в Оттери, подогнали свой джип с лебедкой и собираются по тросу лезть в пролом.

Луна на втором этаже сидит с ногами в кресле у самого краешка ровно срезанного пола. Невидимый меч на дюйм ее не достал. Помахала нам рукой. Мы с Джимом кричим, мол, родители где? Она — палец к губам.

Мистер Лавгуд узнал обо всем одним из последних, когда стали вызывать обливаторов. Он в Министерстве платил штраф, чтобы сняли арест с его чудного журнала, и услышал, как в отряде авроров называли его адрес для аппарации.

Вместе с исчезнувшей частью дома пропали тетушка Пандора, Василиска и сундучок сказок.

Никто не знает, что произошло. Луна должна знать, но ей «мама запретила рассказывать, а то все захотят». Вот и понимай, как хочешь…

Хотя нет, сэр Альбус что-то выведал, он там бродил вокруг. Но помалкивает, а на прямые вопросы отвечает в том духе, что Тьма многолика и чревата соблазнами.

И кто там темный — тетушка Дора, которую собственная домовуха гоняла с кухни медным тазом для варенья? Или Луна?

Невидимый меч махнул так ровно, что потом строители только накрыли срез черепицей и получился скат крыши. Восстанавливать дом как раньше мистер Лавгуд не захотел, а может, денег ему не хватило. Встроили в новую крышу мансардное окно, и ладно.

* * *

Дверь замка для меня открыта, если хозяева дома — так еще Василиска зачаровала. Вхожу, а из рога на стене голос мистера Лавгуда:

— Привет, Рон. Я в типографии, поднимайся.

Я и так уже слышал, что станок лязгает. Пошел наверх, по пути поднял со ступеньки отпечатанный с одной стороны листок из будущего журнала. «Пропавший мозгошмыг Министра Фаджа». Вот чего я никогда не понимал — как мудрейший мистер Лавгуд пишет такую… такое. И ведь читают!

— А, костяные мозги! — приветствовал меня мистер Лавгуд.

Я растерялся, потом замечаю — он смотрит на шахматы.

— Обыграли тебя, и ты в восторге?

— Как сказать… Белые все три раза начинали с2-с4. Но обыграли.

— Играй пока, — махнул рукой мистер Лавгуд. — Только помни, это не учитель, а развлечение. Они сейчас изучат, в чем ты силен, и станут выбирать именно эти варианты, чтоб хозяин выигрывал и не терял к ним интереса.

В общем, похвалиться не вышло.

Мистер Лавгуд рассказал, что первый набор магических шахмат зачаровал Мерлин для юного Артура. Неизвестно, насколько юного. Может, будущий король был младше, чем я сейчас, ведь Мерлин воспитывал его с младенчества. Так что игра эта для начинающих, которые плохо видят обстановку на доске. С подсказками фигур шахматист сразу переходит к анализу вариантов. А дальше не растет. Поэтому среди магов и нет сильных игроков.

— Маг-шахматист вроде русского медведя с балалайкой: все знают, но никто не видел, — заключил мистер Лавгуд. — Балалайка — струнный инструмент, очень простой.

— А русский? Это масть или порода?

— Нет, русские — народ, большой. Кошмар так называемого цивилизованного мира.

— Они оборотни или анимаги? — уточнил я, пытаясь представить толпу медведей со струнными инструментами. Миллион или даже два — народ! Правда, кошмар…

— Обычные люди. Хотя встречаются и маги, а среди магов анимаги — как у всех… Медведь — их национальный символ, вроде британского льва.

— И они учат медведей играть на балалайке?

— Мерлиновы сопли! — схватился за голову мистер Лавгуд. — Рон, забудь это. Я хотел сказать, что многие вещи не такие, какими кажутся. А иных и вовсе нет, хотя все о них знают.

— Например?

— Например, светлая и темная магия.

Вот так всегда у него: спросишь об одном, наткнешься на другое. У меня челюсть упала. Как же так?! Сэр Альбус Величайший Светлый, а Гриндевальд был темный. И Неназываемый был темный. Это действительно знают ВСЕ!!!

— Рон, давай ты и это забудешь, — видя мое состояние, предложил мистер Лавгуд.

— Нет уж! Объясняйте!

Он пожал плечами, мол, сам захотел, потом не жалуйся!

— В чем, по-твоему, главное различие между светлыми и темными?

— Светлые колдуют, никого не трогают. А для темного колдунства надо убить!

— Отлично! — мистер Лавгуд аж руки потер от удовольствия. Как будто я что-то новенькое сказал. — Возьмем как эталон светлого мага директора Дамблдора, он же часто у вас бывает?

— Бывает, — киваю.

— Ты не замечал, он, должно быть, вкушает особую, светлую пищу?

— Да нет, сэр Альбус непривередливый. Что дадут, то и вкушает. На хаггис к нам специально приходил, а так любит мамины булочки с корицей.

— Могучий Хаггис, полный жира / И требухи./ Строчу, пока мне служит лира,/ Тебе стихи,⁽³⁾ — продекламировал мистер Лавгуд. — Рон, по твоему определению директор Дамблдор получается темный!

— Потому что барашка ел? Так его ж забил не сэр Альбус, а мясник.

— Значит, мясник темный? — с видом провокатора поинтересовался мистер Лавгуд.

— Не знаю… Наш мясник, из Оттери, сквиб. Он вообще не маг, стало быть, не светлый и не темный. Работа у него такая… Зачем вы меня путаете?! Тут дело не в том, кто забил барашка, а для чего! Если просто убил и съел, это можно. А для колдовства нельзя!

Мистер Лавгуд вздохнул:

— Сам ты себя путаешь… Откуда у тебя, у меня, у Дамблдора силы для колдовства? Да от барашка! Рон, жизнь — это превращения энергии. Энергия солнца превращается в энергию травы, энергия травы в энергию барашка. Мы съедаем барашка и тратим часть его энергии на то, чтобы просто жить, а часть на полезную работу. К примеру, магией укрепляем стены своего дома. Но можно барашка не есть, а сразу отдать его энергию на укрепление стен. Такая волшба несравнимо сильнее, чем ты палочкой намашешь.

А я уже понял, к чему он ведет. Понял, в чем засада!

— Что ж вы, — говорю, — мистер Лавгуд, не сказали, как называется такая волшба?! Ишь, как деликатно: «отдать энергию на укрепление стен»…

— Такая волшба называется ритуал укрепления стен по второму классу прочности, — не моргнув глазом отвечает мистер Лавгуд. — Могу документ показать. Мне гоблины проводили после… Неважно. Проводили. Зарезали барашка, попрыгали у костра, попели на гоблидуке… Сто «галек» с меня слупили, а барашек стоит три.

— Но ведь это ЖЕРТВОПРИНОШЕНИЕ!!!

— Кому?

— Духам каким-нибудь. Или Моргане… Откуда мне знать, это же темная магия!

— Ага, Пастернака не читал, но осуждаю.

— Кого?

— Вот это точно забудь!.. Рон, все древние приносили жертвы своим духам и богам, чтобы не было засухи, чтобы урожай не сожрала саранча. А между тем связали лунные фазы со сроками посева, открыли приемы земледелия и селекции, воспользовались открытиями химии, и агрономия стала наукой, которая уже не нуждается в песнопениях придуманным богам.

— Магловская агрономия, — уточнил я.

— Верно. Волшебство — к сожалению, пока еще не наука, а набор навыков и знаний, поэтому не всегда удается отделить действительно необходимое от всяческой шелухи. Гоблины, когда спасали мой дом, такое орали, что впору солью и консервами запасаться, а лучше вообще бежать из страны. А они слово в слово повторяли ритуал эпохи гоблинских восстаний, ни больше ни меньше.

— Они тогда не барашков резали! — сообразил я.

— Тогда все резали не барашков, — легко сказал мистер Лавгуд. — Человек стоил дешевле. После больших сражений, бывало, крестьянские вдовушки выменивали себе работника из пленных на мешок брюквы или на курицу… Но это вопрос не магии, а отношения людей к себе подобным. Для ритуала без разницы, чья жизнь брошена на алтарь, человеческая или баранья.

— Значит, в последнюю войну темные пытали людей не потому, что темные…

— А потому что служили моральному уроду. Волдеморт получил воспитание в приюте, а там кто сильный, тот и прав, и «правоту» надо показывать ежеминутно, как в стае капуцинов… Это, если не знаешь, симпатичные обезьянки, которые чаще гибнут в драках друг с другом, чем от всех своих природных противников вместе взятых⁽⁴⁾ .

Я стою и почему-то не знаю, куда руки девать. Сунуть в карманы — неприлично, на груди сложить — буду как Персик, это его любимая поза. Близнецы называют «Памятник Персивалю Великому»…

ЧТО ТУТ ПРОИСХОДИТ ВООБЩЕ?!!!

Я, Рон Уизли, слушаю про темную магию. С интересом и полным доверием, потому что кому еще доверять, как не мистеру Лавгуду, который сказки мне в детстве читал?

С его слов получается, что и темный ритуал можно на пользу пустить. И меня это совсем не возмущает.

А станок знай печатает про мозгошмыга Министра Фаджа. Качается длинный железный рычаг с рукояткой, отполированной ладонями печатников-маглов. Бронзовый ролик падает на стопку нарезанного пергамента, стаскивает верхний листок, тот съезжает на резиновый коврик. Опускается барабан с буквами, катится, и отпечатанный листок с оставленным для колдографии пустым квадратом вылетает в лоток. Рычаг замирает в конечной точке, возвращается, и ролик стаскивает с пачки новый листок. Пергаменты шуршат, ролик верещит несмазанной втулкой, рычаг лязгает.

Все как всегда.

Слушаю мистера Лавгуда, и как будто не я, не со мной.

— Рон, да ты завис! — заметил он. — Пойдем-ка на кухню, а то здесь тебя и посадить некуда. Попьешь чайку… Тебе с цветами или просто черного?

Поплелся за ним, как заимпренный.

Пока мистер Лавгуд хлопотал по хозяйству, я отошел немного, и такая тоска навалилась! Раньше я не понимал, как важно знать, за кого ты.

Мистер Лавгуд поставил передо мной вазочку с печеньем и налил чаю в здоровенную бульонную чашку.

— Пей, я скоро…

Вышел в огород — мне в окно видно — и давай дергать из грядок все подряд. Двух минут не прошло, возвращается с охапкой зелени. Бросил в мойку, дал акваменти под давлением, а левой рукой держит щит, чтоб не летели брызги. В мойке шторм, вода грязная бурлит, светлеет…светлеет. Мистер Лавгуд сделал завершающий пасс, зелень взлетела, отряхнулась по-собачьи и разлеглась на столе.

И в тот же миг наперегонки застучали два ножа. Мистер Лавгуд дирижировал ими правой рукой, а палочку перехватил в левую, призвал на плиту кастрюлю, наполнил водой…

Класс, кто понимает. Было бы у нас маговиденье, мистер Лавгуд стал бы звездой кулинарных шоу… Если бы рецепты подучил. Смотрю, он молодую свеклу кромсает вместе с ботвой, а на очереди…

— Это же крапива! — не выдержал я.

— Она самая, — с удовольствием подтвердил мистер Лавгуд. — Отличная будет ботвинья! Правда, без кваса, но где ж взять квас на этом островке… Правильнее считать сие блюдо зелеными щами… В багровых тонах, — добавил он, потому что вода закипела и стала краснеть от свеклы.

— А почему темных боятся? — спросил я.

— Попытка срастить шаблон? — усмехнулся мистер Лавгуд.

— Что та…

— Забудь! Лучше скажи, Рон, что у тебя отложилось из нашего разговора?

— Что светлому надо съесть барашка, а темный берет энергию прямо от живого. С песнопениями… Только уж больно крутой он получается. Мяса можно съесть фунт за раз, если не ставить рекорды, а с барана получается все двести фунтов...

— Бинго! В одном баране энергии хватит на сотню Величайших Светлых — при всем уважении к сэру Альбусу. Вот тебе первая причина страха. Вторая в том, что при таких энергиях возрастает цена ошибки. Маг жизни сам для себя опасен…

— Маг жизни?! Он убивает барана, и вы сказали, маг жизни?!!

— Барана убивает, человека воскрешает… Воскрешали, раньше. По легендам, в пределах десяти минут после гибели человека для магов жизни не было невозможного. Собирали разорванных драконами, могли прирастить отрубленную голову…

— А сейчас разучились?

— Повымерли. Сам понимаешь, такой волшбе не учат и никогда не будут учить в школе, она достояние старых родов. А рода имеют свойство пресекаться…

Что-то в его словах показалось мне неправильным. Сейчас записываю и понимаю: рода пресекаются не в один день. Если у главы рода нет сына, он выберет другого наследника и станет его учить. Если погибнут оба, их гримуары перейдут к наследникам второй очереди. Конечно, учить заклы по чужим записям — последнее дело. Но если автор гримуара мог воскрешать людей, можно и рискнуть. Я бы рискнул. Попробовал бы сперва на мышах, потом на Персиной крысе.

В общем, не договорили мы о потерянных знаниях.

Потому что пришла Луна и с порога шарахнула:

— О, Ронни! Ронни пахнет Роном, /хоть Роном назови его, хоть нет!

Я исподтишка нюхнул себя под мышкой — нет запаха! Да и с чего ему быть: денек нежаркий…

— Садись за стол, Джульетта! — улыбнулся мистер Лавгуд.

Смотрю, половник уже завис над кастрюлей с зелеными щами в багровых тонах, и тарелки на полочке зашевелились.

— Ой! — говорю. — Совсем забыл! Пока, мистер Лавгуд, пока, Луна!

И смылся.

Все же тяжело им без домовухи.

* * *

Успел домой как раз к ланчу и поел нормальных сэндвичей. Про суп с крапивой никому не сказал, и так за мистером Лавгудом тянется список чудачеств на два стандартных свитка.

А после ланча меня ни с того ни с сего разодели, как на прием к Ее Величеству.

Мама вытащила из заначки Лаковые Туфли Уизли, которые отец надевал один раз в молодости по случаю представления тогдашнему Министру. Билл в этих туфлях нанимался к гоблинам, Чарли получал в министерском Отделе спорта диплом за квиддич. А Персик не удостоился еще. Я, Уизли шестой, получается, стал четвертым, а если не считать отца, то и третьим!

Дальше — больше. Билл, хитро улыбаясь, поворожил над столом в комнате близнецов, и на пол выпала Четырехсовная мантия. В смысле, Биллу за нее засчитали четыре СОВы: чары, руны, арифмантику и еще что-то. Фред и Джордж взвыли! Это ж для них как золото для нюхлера. Сколько искали, всю Нору простучали по досточке, а мантия лежала под носом…

Когда Билл вчера пообещал мне мантию, я думал, что получу обычную «шкурку» без чар, каких ученику положено три на год. А эта… В ней столько волшебства, что хоть носи на голое тело, как в старину. Полный климат-контроль, это не шланг троллячий. Согревающие и осушающие чары «женятся», а охлаждающие и бризы с ними «бьются». По старым временам сумел их примирить — получаешь звание подмастерья. Строили такую мантию кто год, кто два, потом носили десятилетиями, добавляя новые чары. Потому и мода у волшебников не менялась. У маглов то кафтаны, то камзолы, то бриджи, то кюлоты. А у нас подол длинный, покрой свободный — можно подрасти, можно растолстеть, а мантия все впору.

Вид у моей четырехсовной самый пижонский для понимающего человека: трапеция от плеч, чтоб не мешала махать ногами, рельефная вышивка черными рунами по черному. Билл чуть укоротил ее, как у боевых магов, и Лаковые Туфли Уизли заблистали всей красой несказанной.

Завершающий аккорд сыграл отец: подогнал под меня свои брюки от смокинга, с черным шелковым лампасом, и повязал галстук в цветах четырех факультетов. Такие носят выпускники Хога, когда не хотят афишировать свою принадлежность к львам, воронам, барсукам или змеям.

Меня подвели к зеркалу.

Кто там? Ужели Рон Уизли?! Или счастливец из фантазий, где молнии бьют в горшки с золотом и садовые гномы брезгливо выкидывают из норок стекляшки необработанных алмазов?

Что-то не похоже это на примерку Биллова подарка. Праздник? Почему мне одному, и какой? Ведь Самайн мы не…

Тут до меня дошло: Самайн отмечают Блэки, у них кельтские корни. Бабушка Цедрелла у нас урожденная Блэк… Выходит, деда Септимус не просто так появился с утра. Разведывал что-то или… передал приглашение? Мне?! Так или иначе, что-то затевается в их семействе.

* * *

Бабушка появляется в Норе перед Рождеством и перед отцовой днюхой. Нас подводят к ней поцеловать руку и получить в ответ сухую чмоку в лоб, а на Рождество еще и галеон. Благодарить и вообще заговаривать с ней не положено. За всю жизнь я ни разу не слышал ее голоса.

У взрослых часто не поймешь, что зачем и почему. (Зачем варить первое и второе, когда в супе овощи с мясом, а в жарком мясо с овощами?). Наверное, поэтому до меня раньше не доходило, что отношения с дедой и бабушкой у нас довольно странные. Я и страньше видал, подумаешь! Одну девчушку из Оттери бабушка то и дело ворует и тащит к проповедникам бесов изгонять.

А после вчерашнего разговора с Биллом все встало на свои места.

Деду и бабушке невместно общаться с предателями крови.

Но другого сына и других внуков у них нет. Вот они и держат лицо. Типа, приглядывают за рыжими для порядка, но, конечно, осуждают всеми фибрами.

А подарки, которые забывает для нас деда Септимус, всегда в тему. Мы сами себе не можем придумать такие классные подарки.

Билл аппарировал со мной на задворки Дырявого Котла, и мы вышли в магловский Лондон. Я задергался:

— Куда?! Я же в мантии!

— Руку не вырывай! — зашипел Билл. — Держись уверенно, не верти головой, и всем будет наплевать на тебя. Это Лондон.

Я не наследник из мэнора в бархатном костюмчике, от машин не шарахаюсь. Представил, что иду по Оттери (там и на метле никого не удивишь) и успокоился. Чуть пообвык, вижу, правда никому дела нет до моей мантии. Вон, навстречу турист в килте, а на той стороне улицы индус в европейском костюме и с черной чалмой. Почуднее меня.

— Запоминай дорогу, может пригодиться, — сказал Билл и сделал лицо «Я тут гуляю, любуюсь красотами столицы Соединенного королевства, и понятия не имею, что там за мелочь вцепилась мне в руку».

Не хочет разговаривать, и не надо. Иду, запоминаю дорогу, как велено.

Остановились, Билл сзади приобнял меня за плечи, повернул к стене дома и сказал:

— Улица Гриммо, двенадцать!

Стена поплыла, раздалась, и на ее месте появилась чугунная ограда с калиткой, за ней дворик на два куста. Короткая дорожка ведет на крыльцо о трех ступеньках, дверищи двустворчатые, как ворота в пожарном депо, окна высокие, забранные частыми рамами с маленькими стеклами. Все это, понятно, при доме, но весь его не видно — расплываются края, как будто смотришь в дырочку.

Во дворике на мраморной скамейке сидит ветхий домовичок с повисшими от старости ушами и седым пушком на макушке. В ливрее! Щелкнул пальчиками, калитка распахнулась, и мы вошли.

Билл протянул руку, домовичок пожал. На меня посмотрел неодобрительно:

— Уж больно рыжий!

— Потемнеет, — пообещал Билл.

Домовичок с болезненной гримасой потер колени и объявил:

— Вострепещи, рыжий! У тебя есть шанс войти наследником в древнейший и благороднейший род Блэк!

А оно мне надо? — подумал я. — Блэки. Аристократы, золотые пуговки на рукаве. Наследник у них живой, Сириус. Гвардеец, в Азбакане пожизненно. Женщины: Андромеда, Нарцисса, Беллатриса, ну и бабушка Цедрелла. Все в чужих семьях, и толку от них для рода Блэк никакого. Наследник второй очереди Драко Малфой. И здесь Малфои нам дых перекрывают! Ведь мы, Уизли, наследники третьей очереди, через бабушку Цедреллу.

— Ты кого привел? Тормозной какой-то, — озабоченно заметил домовичок Биллу. — Эй, рыжий! Ты чего?

— Вострепетовываю! — ответил я с абсолютным почтением. Потому что в этот самый момент у меня окончательно сложилось!

Драко для Блэков — могильщик. Наследство прикарманит, а наследника дома Блэк не родит. Он же проклятый, даст одного ребенка, и тот будет Малфой. А я хоть сейчас войду в дом Блэк, и дети мои будут Блэки. Может, для того меня и наряжали, чтобы прямо сейчас ввести в род!

— Это правильно, трепещи, — смягчился домовичок. — Знаешь, зачем ты здесь?

— Увнучерять хотите?

Домовичок с укоризной посмотрел на Билла:

— Вот и доверяй Уизелам… Зачем сказал?

— Он сам, — развел руками Билл.

— Точно?

— Хоть магией поклянусь!

— Надо же, какой сообразительный ребенок! — умилился домовичок. И — мне:

— Зови меня дядя Кричер. Пока. Может, скоро я стану просто Кричер, а ты — «молодой хозяин»… Вопросы есть?

Вопросов было слишком много, и я сказал, что нет.

— А ты не хочешь спросить: «Дядя Кричер, почему остальные домовики говорят «Моя твоя понимать», а ты — правильно?»

Тоже мне тайна Философского камня! С домовиком надо разговаривать, он и научится. А кто тычет пальчиком: «Лори! Убрать!», в ответ слышит: «Лори убрать, хозяин».

— Конечно, хочу! — горячо подхватил я. Тщеславный домовичок, отчего не погладить по шерстке… молью побитой. — Мечтаю!

— А что ж не спрашиваешь?

— Не смею отнимать время столь занятого джентльмена, дядя Кричер!

— Уже отнял, — довольным тоном проворчал домовичок. — Ладно, отвечаю: поживешь с мое, успеешь и по-китайски научиться правильно, а не то, что по-английски!

— А сколько вам лет, дядя Кричер?

— Люди столько не живут! — отчеканил донельзя счастливый «дядя».

Про домовиков я слышал, что они: a) раболепные; b) наглые; c) члены семьи; d) домашние деспоты. Одинокие старушки пьют с домовичками чай и гадают им на картах. А есть семьи, где не помнят, как выглядит их домовик. Запретили ему показываться на глаза, он и шустрит, набросив невидимость. Словом, домовик такой, какой нужен роду. Блэкам был нужен мужчина, и Кричер занял его место.

Похоже, что у него с Биллом заговор.

— Учите меня, дядя Кричер, — сказал я.

— А что тебя учить! Свои мозги не вставишь, — проскрипел домовичок. — Слушай. Смотрины тебе назначили. Спохватились. Две… хм, леди, одна выжжена с фамильного гобелена, другая и вовсе портрет. Та, что портрет, леди Вальбурга, заранее тебя презирает на три четверти. Будет кричать, а ты веди себя с достоинством. Покажи ту четверть, на которую ты Блэк.

— Зачем? — не понял я. — Какая разница, понравлюсь я или не понравлюсь портрету?

— Нельзя недооценивать волшебные портреты! — поднял узловатый палец домовичок. — Второй такой же, только поменьше, висит в покоях леди Малфой… Смекаешь?

— Смекаю, что мне соваться сюда незачем. Леди Вальбурга все расскажет матери Драко, а кто я против Малфоев?!

— Необязательно. Леди Вальбурга прежде всего Блэк, а потом уже бабушка Драко. Если решит, что ты охотник за Блэковским золотом, то, конечно, все тебе испортит, чтобы наследство внуку передать. А ты покажи, что тебе важны интересы рода Блэк, она и угомонится.

Домовичок встал и, держась за поясницу, поплелся к дверям.

— Ну, готов, рыжий?

— А куда я денусь!

И двери распахнулись.

1) Как у нас ладья ака тура (башня), так по-английски rook ака castle (замок). Стаунтон — всем знакомый дизайн шахматных фигур, созданный в Англии в середине XIX в. и поныне рекомендуемый ФИДЕ для турниров. Назван по фамилии шахматиста, который его пиарил.

Вернуться к тексту

2) По-моему, его фамилия Добролюбов.

И — да, читатель, в обеденное время островитяне обходятся сэндвичами, а ужин (который отдай врагу) у них обед с первым и вторым. Часиков этак в одиннадцать, чтоб во сне жирок завязался.

Вернуться к тексту

3) Из оды Роберта Бернса.

Вернуться к тексту

4) Мистер Лавгуд избегает недетских подробностей. Самец в драке за самку убивает соперника и пожирает его детенышей. Перестав кормить грудью, самка быстрее готова понести от победителя.

Вернуться к тексту