Спроси меня (джен)

Адмирал пришла вечером. Пробежалась глазами по мостик миниатюрной «Протозвезды», с лёгкой улыбкой погладила одинокое капитанское кресло. И с тихим вздохом опустила глаза, когда заметила старательно выточенные деревянные шахматы.

— Адмирал Джейнвэй...

Голограмма сразу же почувствовала присутствие на корабле и, появившись, внимательно посмотрела на свой прототип. Адмирал постарела в сравнении с тем, какой она её запомнила — на голове прибавилось больше седых волос, а на коже все чётче вырисовывались морщинки. Но всё же всё было не настолько плохо, как она предполагала. Впрочем, голограмма себе напомнила — здесь прошло не десять лет, а значительно меньше.

— Рада видеть тебя, — осторожно сказала адмирал, откидывая её странным оценивающим взглядом. В воздухе повисло некоторое напряжение, будто им обеим стало неловко.

Впрочем, почему будто... На то была вполне себе достойная причина.

— Как капитан Чакотай? — спросила голограмма, не удержавшись от вопроса.

— Он... Приходит в себя. Я выделила ему каюту на «Даунтлессе». Он согласился переночевать там.

Лёгкий укол — не ревности, но сожаления. Её капитан... Он был для неё всем. Они провели вдвоём на планете мучительно долгие годы. И всё же... Он оставил её. Как она и предполагала.

— Джейнвэй, — адмирал прямо посмотрела на голограмму. — Я не хочу, чтобы между нами было какое-то недопонимание. Но я забочусь о Чакотае очень сильно, ты знаешь. Я хочу ему помочь. И для этого мне необходимо, чтобы ты рассказала мне, как это.

— Что именно? — голограмма напряглась.

— Каково это было, прожить столько лет наедине с одним человеком? Как это сказалось на твоих подпрограммах? И как, по твоим ощущениям, сказалось на нем?

Голограмма набрала в фотонную грудь воздуха, проведя пальцами по волосам, забранным в пучок. Их жизнь с Чакотаем не была простой. Ни в первые, ни в последние годы.

Капитан, оставшийся без экипажа. Он не мог простить себе, что они со старпомом улетели и бросили экипаж. Эта мысль настолько шла в разрез с убеждениями Чакотая, что он буквально решил похоронить себя заживо на этой планете.

Джейнвэй и Адрек Ху старались помочь ему найти варианты. Адрек старался не терять оптимизма и предлагал различные идеи, как можно было выбраться с планеты. В конце концов, он даже выдвинул хорошую теорию. Но Чакотай не делал ничего слушать.

Когда Адрек пропал, они остались вдвоём. Джейнвэй помнила опустошённый взгляд своего капитана, когда он не мог заставить себя даже встать с кровати, чтобы найти еду, а энергия репликаторов была почти на нуле.

Однажды она разбудила его утром по-особому.

— Коммандер, я приказываю, чтобы вы сегодня пополнили наши запасы пищи. Наша группа высадки так долго не протянет. А нам нужно дождаться подмоги, — скомандовала придав голосу решительные нотки прототипа. Это произвело крайне занимательный эффект: Чакотай тут же поднялся и пошёл умываться. Только после этого он подошёл к Джейнвэй и, положив руки ей на плечи, тихо заявил:

— Я уже не коммандер. А ты не Капитан.

— В чем отличие Изиды от Новой Земли, Чакотай? — склонила голову Джейнвэй, идя ва-банк. — Мы заперты здесь вдвоём. Да, тут климат не столь приятный, а я не могу выйти из корабля, чтобы ставить ловушки. Но Чакотай... Нужно бороться. Если ты решишь тут умереть, я одна тоже не выживу.

Чакотай отошёл от неё, взяв у стены самодельную удочку, которую они с Адреком сконструировали в первый же день. Но уже на выходе из комнаты он повернулся и тихо сказал:

— Никогда не называй это место Новой Землёй.

Тем не менее, это помогло. В то утро он вернулся с уловом, и она видела через проем ангара, как он готовил еду на костре.

А вечером они разговаривали. Это не было похоже на обычные беседы за ужином коммандера и капитана. Это даже не был ужин — по понятным причинам, Чакотай не мог развести костёр внутри корабля, так что вечером он ограничился фруктом, схожим с кокосом. Джейнвэй же и вовсе не нужно было есть, но она создала себе голографический кофе. Она видела, что Чакотаю так было немного спокойнее. Она старалась вести себя так, как вела бы себя ОНА. Он каждый раз злился, когда замечал это, говорил, что это жульничество, на что она отзывалась, что если он не хотел такого, то не должен был рьяно участвовать в создании голографический копии. Но это ему помогало.

И постепенно она чувствовала, как он чуть отмерзает. Что он становится чуть добрее, и в разговорах даже начали снова появляться нотки юмора. Но каждый вечер он проводил, медитируя над фотографией команды. И Джейнвэй видела, как это вновь и вновь убивало его.

— Чакотай, мне скучно. И тебе тоже.

— И что ты предлагаешь? Устроить шоу талантов? — фыркнул он саркастично, склонившись в кресле над фотографией.

Джейнвэй подошла со спины и, положив руки ему на сутулые плечи, начала осторожно их массировать.

— Помнится, у тебя отлично получается работать с деревом.

— Ты голограмма, тебе не нужна ванна.

— Верно. Но мы могли бы развлечься как-нибудь вместе.

Она почувствовала, как спина её капитана напряглась под её руками, и она остановилась.

— Я читала в твоём личном деле, что ты когда-то был неплох в игре в шахматы. Думаю, я тоже должна что-то вспомнить со времен детства.

— Шахматы? Мы никогда не играли с тобой в шахматы, — со странной интонацией сказал Чакотай.

— И что? — Джейнвэй несколько самодовольно улыбнулась.

— Ты голограмма. Это все равно, что играть с компьютером.

— Боишься проиграть?

Он поднялся, выпутавшись из её цепких пальцев и внимательно на неё посмотрел, будто оценивая.

— Я подумаю над этим. Спокойной ночи.

И он действительно подумал. Уже на следующий день она заметила, как он срубил одно из деревьев и начал вытачивать доску. Он смешивал икру с древесным соком, пока не получил что-то, что можно было использовать как краску. Джейнвэй не могла не радоваться, видя, как он увлекся этим делом.

А потом он начал вытачивать фигуры. Первой стал белый король, и Джейнвэй поняла, насколько мудрым был Чакотай, когда посмотрела на уже готовую фигурку.

Это был сам Чакотай. Белым ферзем стала она.

Так постепенно стали появляться все члены команды. Он увековечивал каждого в меру сил, и, казалось, с каждым новым человеком ему становилось легче. Все чаще их разговоры по вечерам становились более приятными, задушевными, не сконцентрированными на их несчастье.

Чакотай адаптировался. Порой он даже забывал, что рядом с ним голограмма, называя её Кэтрин.

Но даже так она всегда понимала — она останется для него только копией. Прекрасно выполненной иллюзией женщины, которой рядом с ним на самом деле не было.

И каждый раз, когда они обсуждали детство, события «Вояджера», это делало Джейнвэй немножко больно. Ведь она говорила о том, к чему она не имела отношения. Но очень хотела, чтобы Чакотаю было уютно, и потому послушно играла роль.

Шли дни, недели, месяцы, годы. Было сложно следить за временем — только внутренний таймер, работавший на резервах энергии компьютера помогал Джейнвэй не потеряться. Она наблюдала, как меняется лицо Чакотая, морщинки становятся глубже, а сам он от скудного рациона — худее. И стыдливо опускала глаза, когда мужчина, глядя на неё иногда, замечал:

— Только ты будешь всегда прекрасна, Джейнвэй.

Однажды, незадолго до того момента, как появились дети, Чакотай, взяв женщину за руку, внимательно посмотрел ей в глаза.

— Нам надо поговорить. Я не вечен...

— Чакотай, — она сжала его пальцы.

— Не перебивай. Я не вечен, а вот твоя жизнь — зависит от компьютера. Пока я жив, я хочу сделать все возможное, чтобы ты прожила как можно дольше.

— Ты сам хотел бы жить в одиночестве? — спросила она серьёзно. — Если бы я исчезла. Без надежды, что кто-то найдёт.

— Кэтрин, оружие против Федерации... Если кто-то его найдёт, нужно не дать им воспользоваться...

— Тогда с твоей смертью компьютер должен уснуть, — уверенно ответила женщина. — Если кто-то появится, я активируюсь, неважно, сколько пройдёт лет. Но пожалуйста, не оставляй меня в одиночестве.

Он прижал её к своей груди с тихим стоном. Она уперлась лбом ему в плечо, обнимая в ответ. Она боялась этого разговора. И она слишком боялась пустой тишины корабля.

— Я постараюсь не бросать тебя как можно дольше, — прошептал он и мягко поцеловал её в волосы.

А потом появились те самые дети...

* * *

— Я старалась поддерживать его как могла, — голограмма посмотрела на адмирала. — Наша жизнь не была простой. Его жизнь не была простой. Но я эти годы не променяла бы ни на что. Вы знаете, адмирал, насколько он мне дорог.

Адмирал тяжело вздохнула.

— Наверное, после всех этих лет ты чувствуешь, будто бы я его забрала у тебя.

— Так и должно было быть. Это закономерно.

Они встретились взглядом. Вечно молодая и стареющая, обе с затаенной болью в глазах.

— Я буду скучать по нему, — тихо сказала голограмма. — Он же назад не вернётся?

— Линия времени была нарушена. Нам придётся отправить «Протозвезду» в прошлое. Чакотай уже не сможет быть капитаном этого корабля.

Голограмма кивнула, принимая свою судьбу. Неприятно, но ожидаемо... Проблемы со временем всегда приносили головную боль.

— Берегите его, адмирал. Я вас очень прошу, берегите.

— Я постараюсь, — ответила Джейнвэй, глядя на свое молодое голографическое отражение. — Я сделаю всё возможное, чтобы Чакотай не пожалел, что вернулся.

«Он никогда бы не пожалел,» — грустно подумала голограмма, глядя, как адмирал покидает мостик, а компьютер погружается в сон. — «Ведь он всегда слишком нуждался в оригинале».