Дигидрогена монооксид (гет)

One push

You fall in

Born in darkness

Built on shame

And hurting

Filled with silence

Filled with silence

And stars

Stars

Stars

Find the ladder

Climb the ladder

To God's monkey

David Sylvian, «God’s Monkey»

Diabolus simia Dei

Средневековая богословская сентенция

Кабуто не сразу понял, что произошло.

Когда Сакура издала странный звук, похожий на булькающий хрип. Когда её руки бесцельно заскребли по горлу. Когда в её глазах появился дикий, животный страх.

Кабуто опомнился только тогда, когда ноги Сакуры подогнулись, и она упала, но не на пол, а на каким-то чудом подставленные им руки. Её шею заливала липкая кровь. Он не задумывался как, зачем и почему ошейник господина Орочимару вдруг пронзил её острыми лезвиями. Его — их — путь лежал в лабораторию. От комнаты Сакуры до туда — лестничный пролёт и коридор, но Кабуто казалось, что бежал он туда бесконечно долго.

Достать оборудование. Снять то, что осталось от ошейника. Остановить кровь. Провести трахеостомию. Заштопать сосуды, аккуратно вынимая одно лезвие за другим. Смешно — именно благодаря ним Сакура и жила, ведь они затыкали собой же раны, не давая истечь кровью. О том, что вообще-то лезвия были отравлены, Кабуто вспомнил позже, как будто вскользь — и отбросил это. Если бы яд как-то действовал на Сакуру он бы уже заметил, а причины, почему он не сработал, были не так уж и важны.

В какой-то момент сердце Сакуры остановилось. Клиническую смерть Кабуто видел, и не раз, что уж там — ради интереса и сам устраивал. Но тогда ему показалось, что это конец. Он не знал, какое чувство вынудили его продолжать ритмично давить ей на грудь — отчаяние или надежда? Касаясь своими губами её, он с иронией подумал, что отдал бы что угодно, произойди это при каких-нибудь других обстоятельствах.

Сколько времени прошло? Может, часы, а может, мгновения. Сакура всё ещё была без сознания, но самое главное Кабуто сделал — она больше не умирала. Любое лишнее движение могло ей только навредить, поэтому он погрузил её в глубокий сон — специальное медицинское дзюцу для таких случаев, так что до полного восстановления, которое произойдёт спустя дни, в себя она прийти не должна была. Только тогда он осознал, что ошейник активировал не кто иной, как господин Орочимару. Зачем? Нет, неужели…

Это должна была быть ошибка, недоразумение, случайность. Они обо всём договорились, господин не должен был использовать ошейник, поскольку его столкновение с Саске было предотвращено, ведь ему больше не нужно было тело, когда был шанс получить котоамацуками. В то, что господин Орочимару не стал бы обманывать и манипулировать Сакурой, Кабуто не сомневался, это не было подлым планом и предательством. Но альтернатива была хуже.

Если не господин напал на Саске, значит, тот сделал это первым. Но зачем? Почему именно сейчас? Если бы они с Сакурой пришли хотя бы на несколько часов раньше, этого не произошло. Кабуто не верил в совпадения.

Всё было подстроено. Тем, кто отлично умел принимать чужие обличия, тем, кто намеренно казался фальшивым простаком, тем, кого Кабуто воспринимал лишь как средство для добычи шарингана.

— Зецу, — прошипел Кабуто, срываясь с места.

Зецу нельзя было доверять. Он знал это с самого начала, чувствовал подвох, но глушил в себе это чувство, равно как и не напоминал себе о цене, которую ему будет необходимо заплатить. Кабуто сам ослепил себя надеждой, когда придумал план-утопию, в которой все оставались живы и ему не приходилось никого терять. Наивно поверил, что так вообще бывает — без жертв.

Он не знал, зачем бежит. Если он как-то и мог помочь господину, то давно уже опоздал. Надо было бросить Сакуру захлёбываться кровью на полу, а самому расправиться с Саске, но когда она оказалась у него на руках, он забыл обо всём. Профдеформация медика, чтоб её. Выбрав Сакуру, он, не раздумывая, предал господина, и знал, что ни за что себя не простит, если только… Нет, никаких если. Змеиный саннин против подростка, у которого даже мангекё нет — просто смешно. Все опасения насчёт того, что Саске может одержать победу, были совершенно беспочвенны. Сейчас господин Орочимару уже обживается в новом теле, а когда Кабуто передаст ему отрубленную кисть Зецу с шаринганом по центру, тот будет счастлив, он простит Кабуто, и Сакуру не тронет — ведь она не будет ему угрозой. Все интриги Зецу — ничто перед могуществом господина…

Кабуто вечность мчался по извилистым коридорам убежища, проверяя каждую комнату, пока, наконец, не остановился у спальни господина. Дверь была выломана, но Кабуто не решался пройти внутрь. Оттуда сквозило запахом крови, он не знал чьей. Он приник к стене, слегка сдвинув голову, пытаясь рассмотреть происходящее в комнате так, чтобы его никто не увидел.

Посреди спальни — если комнату без мебели теперь можно было считать таковой — стояло тело Саске. Стены, пол, потолок — всё было замызгано кровью и белыми змеями, порубленными на куски катаной. У стены лежало тело великого Белого Змея, истинное обличье господина, значит, ритуал уже произошёл. А затем тело Саске повернуло голову к дверному проёму и произнесло:

— Это ты, Кабуто?

Больше таиться не было смысла. Кабуто вышел вперёд, а тело Саске медленно направилось к нему, и… прошло мимо.

— Сейчас этим телом… кто управляет? — дрожащим голосом спросил Кабуто.

Он не мог даже предложение составить правильно, настолько сильно было его волнение. Вышло криво, да и язык с трудом шевелился во рту. Господин бы точно высказался по этому поводу.

Тело с лёгким весельем обратилось к нему:

— А сам как думаешь?

Глаза с алым узором на мгновение расширились, и Кабуто провалился в видение. Господин удостоил его чести лицезреть сам ритуал перерождения. Неизвестная субстанция обвивала тело Саске, лишая его возможности пошевелиться, захватывая сперва только ноги, затем поднимаясь всё выше. Но что-то пошло не так. Вначале вокруг Саске образовалась совсем небольшая чёрная область, а затем она начала расширяться, разъедая ментальное пространство. Господин Орочимару ничего не мог с этим сделать, из охотника он стал добычей.

Видение закончилось, а Кабуто всё ещё смотрел в пустоту. Саске не атаковал, хотя мог бы убить его, и он бы даже не стал сопротивляться. Вместо этого он просто продолжил идти вперёд, удаляясь от Кабуто.

— Постой! — выкрикнул тот ему в след. — Ты… ты знаешь про Сакуру?

— О чём ты? — не оборачиваясь, спросил Саске. — Сакура давно покинула Убежище.

Нет, он и в самом деле ничего не понимал. Господин Орочимару назло ему использовал ошейник, а Саске даже не осознал, что произошло, не понял, что по его беспечности Сакура чуть не погибла. Он верил, что она давно сняла со своей шеи ленту и живёт в безопасности где-нибудь в городе или даже в Конохе. Он не представлял, через что она прошла, чтобы защитить его — и напрасно.

— Сакура вернулась.

Кабуто проводил Саске к операционной. По пути он кратко рассказал о произошедшем, опуская большую часть деталей. Саске не нужно было знать, на что был готов господин Орочимару обменять его жизнь или за счёт какой именно информации они выманили Данзо из Конохи. Кабуто старался донести лишь одну простую мысль: Сакура пострадала из-за Саске.

Всё это было похоже на дурной сон. Нони была мертва. Господин Орочимару был мёртв. Сакура была почти мертва. А Кабуто шёл по коридору с грёбанным Учихой и делал вид, что всё нормально. Да, жизнь продолжалась, определённо смерть всех, кто имел для него какое-либо значение, была печальным, но ожидаемым событием.

Кабуто только провёл операцию, не успев отмыть всё от крови, и выглядела Сакура жутковато даже по меркам шиноби. Пальцы Саске сами собой сжались в кулаки. Мальчишка — нет, уже не мальчишка, убийца, победитель, занявший место бога — стоял и смотрел на распростёртое на операционном столе тело. Оно существовало благодаря поддерживающей аппаратуре, сонному дзюцу, и обматывающим шею бинтам — разбуди они её сейчас, она бы просто этого не пережила. Саске даже не стал к ней приближаться, остановившись в метре от койки, он долго смотрел на неё.

— Она ведь поправится?

— На это понадобится время.

Сколько? Если Кабуто не найдёт лучшего средства для заживления ран — не меньше месяца. Улучшенный Геном в таком состоянии вводить было нельзя. Так или иначе, будут проблемы с голосом, а ещё неизбежно головокружение, слабость, обмороки. На сколько затянется полноценное восстановление, Кабуто не знал. Главное, что сейчас она не умирала.

Саске наконец-то подошёл к телу, провёл рукой по окровавленной щеке, погладил волосы. Тринадцатилетняя Сакура от такого жеста была бы на седьмом небе от счастья, а нынешняя? Наверное, ей бы не понравилось, что её трогают без разрешения.

— Я не могу ждать, — обернулся к Кабуто Саске. — Я и так уже слишком долго ждал.

Даже если бы с Сакурой всё было в порядке, он бы не взял её с собой. Его месть была достаточно личной, чтобы не вмешивать в неё других. Выследить Итачи он мог и с помощью Карин, лучшего сенсора из всех ему известных. Сакура могла бы быть полезна как целитель, но Саске не настолько беспокоился о своей жизни, он шёл убивать, не заботясь о последствиях. Главное же оружие Сакуры, связь с ящерицами, могла бы быть полезна, если бы Саске не хотел убить брата собственными руками.

— Я позабочусь о Сакуре, — Кабуто сказал это не для Саске, а больше для самого себя.

У Саске не было причин верить Кабуто, наоборот, Кабуто бы стоило промолчать, и тогда он вызывал бы больше доверия. Кабуто было важно обозначить: он — не Саске, и готов ждать исцеления Сакуры столько, сколько потребуется.

— Я могу вызвать Карин из Южного Убежища.

Ну надо же, какая щедрость, Саске готов поделиться ценным ресурсом, одолжить сенсора. Или у него были альтернативные способы быстро отыскать Итачи? Так или Иначе Кабуто процедил, поджав губы:

— Нет нужды. Карин не сможет больше, чем уже сделал я. Да и путь до Убежища занимает слишком много времени.

— Как знаешь.

Это были последние слова, которые сказал Саске Кабуто. Он ушёл, вероятно, сразу покинув убежище, а Кабуто продолжил стоять рядом с Сакурой. Он проверил аппаратуру, собрал кровь для анализа — была идея изготовить кое-что восстанавливающее, но специфическое, подходящее только конкретному человеку. Потом отправился в библиотеку, в надежде найти что-то, подходящее к проблеме. И уже там, среди пыльных свитков, он, наконец, осознал, что произошло.

Господин умер. Погиб. Перестал существовать. Исчез. Отправился на тот свет. Отошёл в мир иной. Сдох. Окочурился. Нет, ни одно, даже самое вульгарное слово, не подходило.

Он был воплощением жизни, хаотичной, яростной, безумной. Это могло произойти с кем угодно, но только не с ним. Господин бессмертен, когда Кабуто потерял мать, он потому и выбрал господина, чтобы точно его не потерять.

Это была его и только его вина. Он сговорился с Зецу, понадеялся, что господина это никак не затронет, уговорил того помедлить с захватом тела Саске, не устранил угрозу в лице грёбанного Учихи раньше времени. Он, считавший преданность господину Орочимару едва ли не единственным своим достоинством, не оправдал доверия.

Кабуто даже не подумал отомстить Саске. Сперва его голова полнилась беспокойством за Сакуру, а затем, когда он увидел неподвижное тело Великого Белого Змея, она опустела. Не было ненависти и ярости, только недоумение и страх. Его вселенная рушилась, мир разваливался на кусочки, и в этом апокалипсисе не было места для восстановления справедливости, потому что справедливость сама по себе больше не существовала.

Нони погибла ради его мечты, защищая Сакуру, значит, выражая свою волю, чтобы она жила. Сакура лежала при смерти тоже из-за него. Он захотел её спасти, а сам сперва столкнул с Данзо, а затем из-за него сработал ошейник — ну не смешно ли? Его забота — вот высшая угроза для её существования. Если уж хотел помочь — устроил бы ей сразу побег, освободил бы от ошейника, не ввязывал в решение собственных проблем. План достать глаз Шисуи был его и только его. Приманил бы на себя — Данзо бы купился всё равно, хватило бы тех нелицеприятных рассказов о нём из дневника Второго.

Он сам заслуживал за это смерти? Нет, смерть значила избавление от мучений, а ещё встречу с господином. Он должен продолжать жить, ни на мгновение не забывая, что натворил. За сутки он потерял всё, что имел, не потому, что так сложилась судьба или так решили сильнейшие. Он сделал это всё сам, собственными руками.

Следующие три дня он не спал, помогал Улучшенный Геном и кофе. Кофе он всё ещё не выносил, его тошнило от одного запаха, но как только тревога ослабевала, он заставлял своё сердце бить чаще, чтобы не лишаться этого чувства. Ему казалось, что успокоившись за какие-то жалкие несколько суток, он предаст тем самым память Нони и господина Орочимару. Заснуть — значит отрицать то, что произошло.

Сакура продолжала спать. Он уверял себя, что так лучше для неё самой, но правда была ещё и в том, что он боялся её пробуждения. Она заслуживала этот покой, он — нет.

Зачем-то он убрал комнату, бывшую спальней господина Орочимару. Тело Великого Белого Змея он погрузил в стазис в лаборатории. Он не оставлял мыслей о том, чтобы с его помощью вернуть господина к жизни. Почему в покоях он даже вымыл полы дочиста, он не мог себе объяснить. Прежде прежние времена уборка успокаивала, сейчас же стала способом убить время.

В перерывах между кофе и заботой о Сакуре он перечитывал дневник Тобирамы Сенджу. Это был последний дар господина Орочимару, и Кабуто надеялся там найти хотя бы что-то. Он знал наизусть каждое слово, но там ровным счётом не было ничего, что можно было использовать. Но господин никогда и ничего не делал просто так, зачем же он подарил дневник?

На третий день размышлений Кабуто понял. Господин не обладал даром предвидения, но был достаточно умён, чтобы предчувствовать в той или иной степени собственную смерть. Он знал, что когда это случится, Кабуто останется без цели, смысла и даже без себя самого. Кабуто попросту не умел существовать независимо, он всегда был деталью механизма, важной, незаменимой, но всего лишь деталью. Господин Орочимару знал, что однажды на его место придёт замена, и счёл необходимым самостоятельно выбрать её. В конце концов, они одинаково восхищались Вторым хокаге.

Демоны, он правда считал, что образ мёртвого Тобирамы станет для Кабуто чем-то настолько важным?

Дзюцу стихии Огня обычно использовали не так. Шары из пламени создавали и тотчас швыряли в соперника, им не позволяли растекаться по руке, жадно глотая бумагу вместе с плотью. Кабуто заставил себя прекратить, только когда от дневников остался лишь пепел. Воняло палёной плотью, а на кисти было мерзко смотреть. Впрочем, внутри он чувствовал себя ещё хуже, а руки? Руки вылечит Улучшенный Геном. Боль освежила сознание, помогла прийти в себя и понять, что он поступил опрометчиво. Мысль о замене пришла в его воспалённый мозг одномоментно, он не подставил её под сомнение, не стал рассуждать — он сжёг ценнейшие дневники, и теперь жалел об этом. Ещё один повод ненавидеть себя.

Больше не было якорей. Он не засыпал в девять вечера, кроме Сакуры, ему больше некого было лечить, служить господину он больше не мог. Что там ещё оставалось? "Я всё ещё не хочу умирать"? Он не был в этом уверен.

На пятый день Кабуто стал видеть сны наяву, как будто одним глазом он видел нормально, а второй сошёл с ума и показывал ему его фантазии. К нему приходили Данзо, Саске и почему-то Цунаде, та ругала его, что не сберёг записи двоюродного дедушки. Всё это было фальшивым донельзя и никак не походило на настоящее, но всё равно раздражало. Вскоре оно стало более правдоподобным — или он потихоньку отучился отличать иллюзии от реальности? Тогда он запретил себе подходить к Сакуре. Без него она всё равно была в большей безопасности. Потом он вспомнил, что без него она умрёт, и всё же заставил себя продолжить лечение.

Он сам не понял, как задремал. Даже с Улучшенным Геномом, его тело было безумно слабо, раз это произошло так легко. Он провалился в спасительное забытье, и проспал так несколько часов, прежде чем бешено колотящееся сердце не заставило его открыть глаза. Он тотчас вскочил, заозирался, не понимая, что заставило его проснуться.

— Спокойно, Кабуто, это я, — он не узнавал обладателя этого голоса, всё ещё пребывая в полусне.

Хотелось бы, чтобы это был господин Орочимару. Жаль, что тот даже в сновидении его не навестил. Ему вообще ничего не снилось. Может, он проспал бы и дольше, но его разбудили шаги.

Наконец, Кабуто нашарил на полу очки, и рассмотрел пришедшего. Им оказался Рису — странно, что он его не узнал.

— Я пришёл, как только узнал, что произошло.

Кабуто с трудом вспомнил, что Рису направлялся в Южное убежище к Карин. Смешно, если он всё ещё испытывал к ней чувства. Туда же хотел идти Саске. Они встретились, Саске рассказал о Сакуре, а Рису счёл своим долгом прийти. Мило. Теперь, когда господин Орочимару был мёртв, Рису мог не бояться, что его снова заберут на какую-нибудь опасную миссию. Господин умер, этого не исправить, разве что…

Эдо Тенсей. Он мог поговорить хотя бы с воскрешённым господином, как он сразу об этом не подумал? Тот точно знал, что делать с собственной смертью. Была лишь одна загвоздка, для Эдо Тенсей нужен был сосуд, но Рису так удачно стоял рядом…

— Пойдём, — Кабуто поманил за собой Рису. — Я хочу тебе кое-что показать.

— Ты в порядке? — Рису обеспокоенно заглянул ему в лицо. — Извини, но ты… странно выглядишь.

Должно быть, он хотел сказать «плохо». Кабуто себя в зеркало не видел, но догадывался, что пять суток без сна не сделали его красавцем. Но сочувствие ему было ни к чему, тем более от Рису.

— Пойдём, — повторил он, на большее у него не находилось слов.

Он отвёл его в лабораторию к телу Великого Белого Змея — именно с него можно было собрать ДНК господина. Свиток с Эдо Тенсей был не нужен, он помнил узор наизусть, так что чертил его кровью на коже собственной руки, пока они шли. Странно — мысли плыли и путались, а узор выходил чётче и точнее, чем раньше.

Когда он толкнул Рису рукой в грудь и активировал печать на руке, тот даже не понял, что произошло. В раскосых глаза промелькнуло жалкое выражение, как у брошенного хозяевами щенка. Он что, считал Кабуто другом? Кабуто не помнил сам, кем ему казался Рису, наверное, просто парнем, с которым можно было поболтать. Неважно, сейчас он был телом, которое он приносил в жертву господину.

Ничего не произошло.

Рису продолжал лежать на каменном полу, не спеша подниматься, в страхе смотря на Кабуто снизу вверх. Печать на руке вспыхнула, отзываясь болью, а затем поблекла. Эдо Тенсей не сработал.

— Почему?

Кабуто замер, сонливость мешала ему рассуждать здраво — он только теперь это понял. Что ему стоило найти другой сосуд, любое тело снаружи убежища? Для чего он только что потерял единственного союзника? И, главное, почему, почему всегда надёжный Эдо Тенсей его подвёл? Не потому ли, что это было одно из любимых дзюцу господина, и теперь тот проклинал его с небес?

— Уходи.

Рису поднялся, всё ещё бросая на Кабуто странные взгляды, полные… нет, не осуждения или злости, а жалости? Как Рису мог испытывать жалость, он что, не понимал, что его только что пытались убить? Дурак, как есть дурак.

— Я могу помочь, — окончательно решил добить его Рису.

— А я могу убить тебя десятком разных способов, — надо же, какое длинное предложение удалось сказать. — Убирайся.

И Рису подчинился, не в последнюю очередь потому, что хотел жить, но, наверное, он и без того понимал, что с Кабуто разговаривать бесполезно. Кабуто понял, что остался совсем один, не считая Сакуры, впервые за долгое время.

В приюте он всегда был с кем-то, на миссиях в Корне или на службе господина он часто долго оставался в одиночестве. Когда он искал Сасори, то неделю бесцельно блуждал по пустыне без воды и пищи. Но всегда он знал — его ждут, не лично его, а информацию и головы врагов, но всё же. Где-то там есть люди, которые о нём вспоминают, а значит, в каком-то смысле, они с ним. Теперь же он был один. Ему некуда было идти, да и незачем. Если бы в убежище ворвались враги, Акацуки или шиноби деревни, он бы не сдвинулся с места. У него не было причин умирать, но и жить тоже не было.

Прежде ему казалось, что он полон — идей, эмоций, личностей. Он поделил себя на двенадцать частей, чтобы стать большим, чем человек, теперь же эти личности пожирали друг друга заживо. Крыса напрасно пряталась в углу, её зацеплял когтями Тигр, похожий на большого полосатого кота. Ярость и порыв, ему не нужны были враги, он помирал сам, потому что огонь внутри Кабуто потух. Та же судьба ждала и Птицу, Кабуто больше было не перед кем красоваться, да и не было в нём ничего хорошего. Собака, оставшись без хозяина, в бешенстве рвала всех, кто вставал у неё на пути — так исчезали Овца, Кролик, Лошадь. Его разум медленно, но верно, переваривал сам себя, и лишь обезьяна, глядя на это, безумно хохотала. В какой-то момент Кабуто понял, что слышит это, и что это смеётся он сам.

А что его тело? Так ли хорош был Улучшенный Геном, как ему казалось? Был только один способ это проверить. Боль на недолгое время возвращала рассудок или его подобие. У Кабуто была привилегия, которой обладали немногие, он мог наносить себе раны столько, сколько хотел. Впрочем, и у Улучшенного Генома был предел, он понял это, когда отрубленная фаланга мизинца почему-то не пожелала отрастать, хотя другие пальцы с этим испытанием справились. Ровный срез быстро затянулся свежей плотью, и всё. Теперь у него только четыре полноценных пальца на правой руке. Хорошо, что регенерация исчерпалась сейчас, а не когда он проворачивал нож в животе.

Он был слишком слаб. Сирота без связей, врождённых способностей, без ничего, когда-то он гордился этим, теперь же это казалось глупостью. Людям плевать, с чего они начинают, важен результат, а он не просто ничего не добился, он сделал только хуже, и этому не было оправданий. Ему нужно было преодолеть ограничение Улучшенного Генома, чтобы быть большим, чем трудноубиваемым неудачником.

Прошла неделя с тех пор, как господин Орочимару погиб. Раны Сакуры продолжали затягиваться, а Кабуто размышлял. Новая идея захватила его, это был способ, не забывая о смерти господина, думать о чём-то ещё. Кабуто помнил, как Тобирама сетовал в своём дневнике: «Людей нельзя переполнить способностями». Они мыслили похоже, Тобирама столкнулся с той же проблемой, но не нашёл способа её обойти.

Людей. Но господин Орочимару не был человеком, он был куда ближе к змеям в своей истинной форме.

Дальше всё было как в тумане. На всякий случай он оставил Сакуре записку. Он снял дзюцу, она должна была очнуться спустя сутки. Сил ей должно было хватить на то, чтобы выжить без него, если что-то пойдёт не так. Это был девятый или десятый день? Он сбился со счёта. Изготовление эссенции из остатков тела Великого Белого Змея граничило с сумасшествием, прежде Кабуто бы ни за что не пошёл бы на это. Провал мог не просто убить его, хуже, ценные ингредиенты были бы потеряны безвозвратно. Однако он не пострадал, Улучшенный Геном сгладил все побочные эффекты. Да, его трясло и выворачивало наизнанку, хотя было нечем, но он и до этого не чувствовал себя хорошо. Теперь, что бы ни произошло, частичка господина всегда будет с ним. Он сам будет себе напоминанием.

У него было не так много ДНК. Четвёрка Звука, включая вроде бы живого Джиробо, Суйгецу и Джуго — два подопытных, наверное, их уже освободил Саске. Семь, не считая Улучшенного Генома Карин, которым он пользовался уже давно. Он вводил ампулы с растворами почти безостановочно, не раздумывая о последствиях.

Безумцам везёт. Каждая новообретённая способность работала, пусть и не безупречно. Он чувствовал себя ослабленной версией каждого, кого впитал в себя. Жалкий подражатель, неспособный на что-то своё. Монахи говорили: «Демоны — обезьяны богов», подразумевая, что зло неспособно порождать ничего своего, но он и до статуса зла не дотягивал. Он всё ещё был никем.

Обезьяна, то немногое, что оставалось от его личность, сгорала в огне переполняющей его силы. Не осталось больше ничего.

Тело не справлялось, но дало знать об этом с опозданием. Кабуто с удивлением понял, что у него течёт кровь — сразу и из глаз, и из носа, и рвало его тоже кровью, ну и мерзость. Он испугался, что запачкает очки, попытался их снять, но дрожащие руки уронили их на пол. И без того отвратительному зрению мешали кровавые слёзы, застилающие обзор. Тогда он опустился на четвереньки, пытаясь нашарить очки, но только оттолкнул их от себя в угол. Он понял, что не помнит, в какой стороне дверь, и как отсюда дойти до выхода или комнаты, где лежала Сакура. А ещё как назло не вспоминалось, зачем он сюда пришёл и что делал.

Демоны, кто он вообще такой?