Шах и Мат. Том 1. Песнь, что еще не окончена (гет)

Саундтрек

The Dawn Will Come

Rachel Hardy

В сумрачном чертоге на одре возлежала Ингигерда. Восковой отлив кожи, глубокие тени под глазами, хриплое дыханье… Не ведала она, как еще держится душа в теле. Изнуренная двухнедельной агонией, готова была она вновь уверовать в Творца и вознести к Нему мольбу об избавлении от нестерпимых страданий.

Дверь тихо отворилась, и в покои вступил Вильгельм. На нем была лишь льняная ночная сорочка. Причина нежданного посещения комнаты леди в столь неподобающем облачении крылась в вести, полученной им днем, что не давала ему покоя ни на миг. Ворочаясь на ложе в тщетных попытках уснуть, он ощутил неодолимую потребность поведать сию весть Ингигерде. Вероятно, взыграло желание хоть малость утешить ее, дать знать, что вскоре мучения ее прекратятся.

Он неспешно ступал к ложу.

Приблизившись, опустился на край кровати и бережно взял в длани ледяную руку Ингигерды.

— Инги… — прошептал он, и голос его предательски дрогнул. — Должен я открыть тебе истину… Лекари наши… Сотворили они все, что было в силах их. Но…

Ингигерда с трудом приоткрыла веки. Улыбнулась — краешком губ, от счастья лицезреть его.

— Ведаю, — изрекла она едва слышно.

— Так скорблю я, — произнес Вильгельм с безмерной печалью. Он сжал ее ладонь чуть сильнее, будто пытаясь передать ей частицу своей силы. — Ты была доблестной воительницей…

— Воительницей… — повторила она.

Воцарилась тягостная тишина.

«Чего мне ныне терять? Все уже предрешено…» — пронеслось в помышлениях ее.

— Вильгельм… — едва слышно промолвила она.

— Слушаю, — отозвался он.

— Раз уж я — воительница, дозволь мне уйти, как подобает воину, — сказала она твердо.

— О чем речешь ты? — нахмурил чело Вильгельм.

— Наклонись ко мне, молю, — прошептала Ингигерда.

Вильгельм медлил, колеблясь. Но все же склонился к ней, мысля, что ей должно быть тяжко возвышать голос. Ингигерда ощутила его дыхание — легкое прикосновение воздуха к ее коже. Чуть подавшись навстречу, она смежила веки, и губы ее нежно прикоснулись к его устам.

Он вздрогнул, отпрянул.

— Ингигерда! Это… — в голосе его смешались смятение и недоумение.

— Ведаю, что неподобающе, — перебила она. — Но жажду я завоевать то, что сердцу мило. Хочу уйти, вкусив победу любви. Желаю ощутить тепло любимого человека, прежде чем тьма поглотит меня.

— Что глаголешь ты? — изумился Вильгельм.

— Да, — подтвердила она. — Люблю тебя, Вильгельм. Думаю, с того самого момента, как впервые узрела тебя. Я пыталась противиться сему чувству… И оттого всякий день становился для меня мукою горше сей предсмертной агонии. Боялась ли? Нет, я не страшилась открыться тебе. Но сие проклятое воспитание не дозволяло мне дерзнуть… Понимала, что то неправильно! Однако ныне мне более незачем соблюдать формальности. И не желаю я отходить, не сказав главного, — Инги прикоснулась ладонью к щетинистой щеке короля. — Я люблю тебя всем сердцем, без остатка. И даже там, в царстве безмолвия, буду любить тебя неизменно.

Она испустила глубокий вздох, опустив руку и позволяя себе передохнуть. Произнести сие было нелегко — не токмо для души, но и для телесных сил. По ее ланитам медленно струились слезы. Она вглядывалась в черты лица Вильгельма, всеми силами стараясь навеки запечатлеть их в памяти.

— Инги… — все, что и мог молвить король, опешив.

— Молю тебя, дай мне возможность умереть, как подобает воину. Об этом никто не проведает…

— Ты едва дышишь, Инги… И не могу я… Супруга моя… — возразил Вильгельм.

— Супруга? — она слабо улыбнулась. — Я ведь заметила, как ты тогда, в ночь пред захватом Йорка, коснулся своих губ… Ты желал меня поцеловать — желал, но не решился. Я чувствую: в глубине души ты тоже меня полюбил. Но не можешь поверить, что сие произошло, и страшишься признаться самому себе в сем.

— Вовсе неправда то. Ты же была совсем дитя. Как мог я помыслить о подобном? Я лишь силился постичь: не померещилось ли мне, что ты собиралась прильнуть ко мне в поцелуе?

— Собиралась, — подтвердила она.

— Инги… — опять изрек он. Сие слово, казалось, было единственно способно изъявить всю сумятицу, что творилась в его мыслях. Он не постигал, отчего доселе внимает ей, отчего дозволил коснуться своей щеки, поцеловать. Отчего еще не изрек повеления о казни за столь дерзновенное поведение. Воистину, ничто не было ему понятно. В ее присутствии он ощущал себя не владыкой, но смятенным мальчишкой.

Собрав последние силы, что еще теплились в измученном теле, Ингигерда приподнялась и воссела на ложе. Ухватив Вильгельма за одеяние обеими руками, притянула его к себе — и прильнула к устам его с столь неистовой страстью, что тот еще пуще опешил, ощутив скрытую в деве мощь.

Отстранившись, она произнесла:

— Нынче я не дитя для тебя? Что скажешь, Вильгельм Завоеватель? Соизволишь ли скрестить со мною мечи в последнем бою? Али отвратен тебе облик мой ныне?

— Ни в коем разе. Ты выглядишь как воин, что сражается со смертью. Как может сие быть отвратительно? Ты всегда была прекрасна — а сейчас более, чем прежде.

Несколько томительных секунд безмолвия: он взирал в ее молящие очи — и, наконец, склонил главу, приняв вызов.

Их губы встретились — не робко, а с боевой мощью, словно два клинка, сцепившиеся в жестоком поединке. Его руки скользнули по ее телу — не лаская, а исследуя, как король изучает поле брани перед решающей сечей. Он искал уязвимые места, чтобы нанести точные удары, — и находил. Ингигерда стонала — не от боли, а от восторга, от пьянящего предвкушения продолжения схватки.

Пальцы ее вцепились в его одежду, и она стянула с него сорочку, обнажая крепкое тело. Одним стремительным движением она опрокинула его на ложе — точно воительница, бросившаяся на врага без оружия, полагающаяся лишь на силу и ловкость, — и оказалась сверху. Он решительно ответил — разорвал ткань ее одеяния, разоблачив бледную кожу, испещренную шрамами былых битв. Дыхания их участились, слились в единый поток, подобно ветру лютому, что воет в землях, где обитает северный народ.

Он схватил ее, перекатился — и вот она прижата к ложу. Губы его коснулись ее шеи — каждое прикосновение обжигало, словно пламя, пожирающее землю.

Она вновь взмыла над ним, словно мятежница, не желающая склонить главу перед завоевателем.

Оседлала его, и Вильгельм издал рык, полный желания и силы. Его мышцы напряглись, дыхание стало тяжелым, рваным, точно у боевого коня на полном скаку.Она двигалась с той же безупречной грацией, с какой некогда кружила среди врагов на поле боя: уклоняясь от ударов, нанося свои, словно танцуя меж сверкающих лезвий. Токмо теперь ее оружие — не меч, а страсть, и владела она им с мастерством опытной куртизанки.

Комната наполнилась звуками их дыхания, прерывистыми стонами, шорохом одежды и покрывал — симфонией последнего боя.

Ингигерда запрокинула голову, глаза ее были закрыты, на лице играла улыбка — улыбка воительницы, ощутившей вкус победы, сладкую горечь триумфа.

— Да… — прошептала она, и это было не слово, а боевой клич, зов "в атаку".

Вильгельм перекатился, прильнул к ней всем телом и совершил стремительные, колющие движения — точно нанося смертоносные удары в самое сердце недруга. Раздался победный рев, будто возглас победителя: "Я одержал победу!"

Сие была песнь, что прервалась, но не окончилась…

Продолжение следует...