Розовая заря (гет)

Слушать плеск воды, раздававшийся за тонкими дверями, и не представлять себе в этот момент ничего было сложно.

— Долго ещё будешь там торчать? — Талтал постучал в дверь, чтобы поторопить девчонку, решившую устроить себе «вечер релакса».

— Ты настоящий маньяк, Талтал. Так и стоишь под дверью? — с насмешкой ответила Ючжин. — Скоро я, скоро…

— Я это уже слышал. До блеска, что ли, натираешься?

— Какая тебе разница? Дай попарить кости!

— Давай, вылезай уже, русалка несчастная. Я тоже помыться хочу!

— В чём проблема была искупаться у себя дома?

— В чём проблема тебе сейчас сделать это быстрее?

Ни с кем Талталу не доводилось говорить так просто. Правила благородного мужа предписывали соблюдать формальности даже в общении со своей женщиной, какого бы статуса она ни была. И уж тем более, Талтал не спорил с людьми из-за ерунды, однако сейчас это получалось настолько забавно, что захотелось допустить вновь подобные вольности.

— У тебя же даже сменки с собой нет, — сказала Ючжин, явно сдерживая смех. — Смысл, если опять оденешься в грязное?

— Ничего, — Талтал ухмыльнулся. — Я одолжил вещи сына Эрдэнэ.

— Слушай, а почему он сейчас не дома?

— Я знаю, что он недавно поступил на службу в дворцовую гвардию, и теперь живёт в казармах.

— Недавно поступил? — удивилась Ючжин. — А сколько ему лет?

— Шестнадцать или семнадцать… Не помню.

— Ого! Но Эрдэнэ, она же… она же…

— Уже старая? — Талтал не сдержал смешок. — Не стесняйся, её тут нет.

— Да нет… То есть, я думала, у Вас же женщины не рожают так поздно. Бедных девчонок чуть ли не с тринадцати в гаремы или бордели продают… — сказала Ючжин.

— В целом так, но моя няня скорее исключение.

— Почему?

— Её первый муж и сын умерли от кори, когда родилась моя мама. Так она и стала кормилицей. Потом она вышла замуж, когда мне было восемь, и родила ещё одного мальчика.

— Второй муж тоже умер?

— Да, в позапрошлом году.

— Ей, должно быть, так одиноко… — сказала Ючжин с сочувствием. — Талтал, ты должен навещать свою няню почаще!

— Я смотрю, вы и впрямь спелись. Нашла, кому можно на меня пожалиться? — подтрунивал Талтал, однако был доволен, что снискал одобрение выбора у своей воспитательницы.

— Ничего я не жаловалась!

— Жаловалась…

Двери неожиданно распахнулись, облокотившийся об них Талтал едва не потерял равновесие, чем вызвал усмешку Ючжин.

Он быстро оглядел её посвежевшее зарумянившееся после бани лицо и тонкую фигуру в нижнем белом платье, завязывающемся сзади. Белая ткань была недостаточно плотной — Талтал видел, как сквозь нижнюю часть просвечивали белые нижние шаровары, едва доходившие ей до половины бедра…

Чувствуя приятный жасминовый запах, Талтал сглотнул и ощутил, как сердце ударилось о рёбра. Сначала бинт у его раненого виска, теперь это. Как можно жаловаться на домогательства, но и самой же игнорировать приличия?

Не подавая виду, он тут же нашёл новый повод для насмешек и отпустил колкое замечание:

— Подражаешь народу хинди? Что ты навертела на своей голове? — Талтал указательным пальцем коснулся тюрбана из полотенца на голове девушки. — Сними. Выглядишь смешно.

— Отстань, — она отмахнулась и попыталась пройти мимо.

Талтал же загородил собой проход и продолжил рушить конструкцию на её голове.

— Ты, кажется, помыться хотел — свободно, — она указала рукой на дверь.

— Просто сними полотенце и вытри волосы.

— Иди в баню! — засмеявшись, Ючжин шлёпнула Талтала по руке и, юркнув за его спину, подтолкнула его внутрь.

— Ну ты и нахалка…

* * *

Расчёсывая влажные волосы, я сетовала, что на утро они будут волнистыми, а не прямыми, и превратятся в подобие гнезда.

Талтал и впрямь помылся быстро. Не успела я закончить и, улёгшись, разнежиться в чистой постели, как появился Талтал в белой хлопковой рубахе и чёрных штанах.

«Как всегда в своём репертуаре», — накрывшись одеялом до самых глаз, я смотрела на его мокрые рыжие волосы. Они были завязаны на темечке в петлю вместе с забранной чёлкой. Лишь некоторые пряди небрежно спадали на лоб, что делало его серьёзный вид достаточно комичным.

Присев на кровать, он даже не взглянул на меня. Выбравшись из-под одеяла, я села, и, обняв его, прижалась щекой к его спине и услышала вздох.

— Опять ластишься? Чего на этот раз придумала? — горячая, как печка, спина стала напряжённой.

Я рассмеялась.

— Бедный ты мой мужчина. Всё время теперь на шухере… Не боись, я просто захотела тебя обнять.

— Хорошо, — тут же успокоился он.

— Не будешь ложиться?

— Ещё посижу, — ответил Талтал, не оборачиваясь. — Завтра трудный день. Мне надо подумать.

— Опять проблемы?

— Можно и так сказать.

— Канцлер? Байан? Гияр? Кстати, я не спросила, что, с вином совсем не удалось ничего?

Запоздало я осознала, что конечным итогом я же и подменила кубышки. Талтал прав. Я легкомысленная. Помогая любимому человеку, я даже не задумывалась, что поступаю против норм этики и морали. Я просто проигнорировала последствия такой подмены. Не знаю даже, на что это можно было списать… Бездушно и подло. Неужели я ожесточилась в этом мире настолько?

Совесть всё-таки поскрёбывала. Быть убийцей, пусть даже косвенно, и так замарать руки мне не хотелось. Но назад дороги не было. Да и с другой стороны, осуществившиеся планы Ван Ю и Талтала значительно упростили бы жизнь многим. Но нельзя сказать, что они оба поступали по-человечески.

Моё настроение тут же ухудшилось размышлениями и самокритикой.

— Это не твоя забота, — резко сказал Талтал.

Я расцепила руки на его поясе, собираясь обратно лечь, но он вернул их на место.

— Не бери на себя то, что тебе не по силам, и просто жди готового, — сказал Талтал уже мягче.

— Считаешь, я никчёмная и глупая, что мне даже рассказать ничего нельзя? — обиженно пробурчала я.

— В политике и заговорах — да. Ты в этом ничего не смыслишь.

— Ты сегодня поразительно откровенен, — едко произнесла я.

— Небезопасно льстить и тешить твоё тщеславие в этом вопросе, не находишь?

Я промолчала.

— Я совсем ничем не могу помочь тебе?

— Можешь.

Я обрадованно улыбнулась…

— Не нарывайся на неприятности и слушай то, что я тебе говорю.

…и тут же сникла.

— Время баловства кончилось. Пора становиться взрослой… — Талтал обернулся через плечо. — Кстати, сколько тебе лет? Наше общение вообще законно в твоём мире?

— А на сколько выгляжу? — мой тон стал игривым.

Многие говорили, что я выгляжу моложе своих лет. За счёт невысокого роста и редкого использования косметики.

— Дай подумать… Выглядишь на семнадцать. Но, если не врёшь, школа, училище твоё… Девятнадцать, может быть, двадцать…

Я самодовольно усмехнулась и произнесла с гордостью:

— Мне двадцать два.

Я впервые услышала, как Талтал по-настоящему засмеялся. Смех у него тихий, но приятный.

— Старая дева, значит. До сих пор не замужем. Ужас…

— Чего это я старая дева? — я ткнула его пальцем в бок. Вот уж не ожидала, что прозвище, даваемое мне в двадцать первом веке обиженными кавалерами, прилепится здесь. — Ты очумел?

— В таком возрасте у тебя уже трое детей должно быть.

— Это во сколько я тогда должна их родить по-твоему?

— С пятнадцати вполне законно, но некоторые могут и в тринадцать, как ты уже знаешь, но по мне это рановато.

Мои глаза округлись.

— Рановато?! У нас, в России, совершеннолетие вообще-то наступает с восемнадцати лет, а не в пятнадцать, как у вас в Юань, — я умолчала о возрасте согласия, который наступает у нас в шестнадцать. Для этого спора Талталу знать об этом было ни к чему. — Кстати, корейцы и китайцы в будущем повысили этот порог. У них он, по-моему, наступает в двадцать.

— Хорошо, — сказал он, отсмеявшись.

— Ну вот, то-то же. А то, старая я ему, видите ли! А тебе-то сколько лет?

— Двадцать пять.

— Ты вообще старпёр тогда, получается. На семьсот лет почти старше, и ещё на меня бузишь… А день рождения когда?

— Выбирай выражения… — он догадался, что я обзываюсь. — Я родился в начале ханьлу(1).

«Холодные росы? Красиво…»

Видя, что мне непонятно, Талтал пояснил:

— Двадцать седьмого сентября — по вашему.

Я изумилась:

— Ты знаешь григорианский календарь?

— Естественно, — ответил он не без самодовольства.

— Откуда?

— В Юань бывали ваши западные монахи. Наши учёные записали, что они вели летоисчисление, которое придумал правитель по имени Ю-Ли.

— Ю-Ли? Похоже на «Юлий». Тогда ты говоришь о юлианском календаре… Двадцать седьмое сентября… По новому стилю это вперёд или назад? — я задумалась и, пытаясь посчитать, начала загибать пальцы. — Десятое… По новому стилю у тебя день рождения десятого октября.

— А у тебя когда день рождения?

— Семнадцатого марта… — я снова загнула пальцы. — По старому стилю — четвёртого.

Талтал задумался, затем сказал, сдерживая смешок:

— Цзинчжэ(2), правда? Тебе подходит.

Я медленно прикрыла глаза, жалея, что затронула эту тему. Почему из всех месяцев китайского календаря мне достался самый не поэтический?!

— Не хочу с тобой разговаривать!

— А в год кого, не знаешь?

— Отстань! — я не хотела, чтобы меня засмеяли и за год крысы.

— Скажи, это год змеи или год козы? Неужели свиньи?

— Талтал, если бы ты был испанцем, то тебя бы по-любому звали Хамлито…

Похоже, тема его и впрямь заинтересовала и развеселила. Единственный плюс, что не сидел теперь, скуксившись и злясь на меня. Или же он так отыгрывался за мои неудобные для него вопросы. Это уже больше было похоже на правду.

— Не хочешь — не говори. Я же всё равно на досуге сам посчитаю. Так, двадцать два… С какого ты года от Рождества прибыла сюда? С две тысячи восемнадцатого?

Чтобы Талтал отстал, я решила вновь сменить тему на неудобную для него и дотронулась до его мокрых волос.

— И всё-таки, почему ты не распускаешь волосы при мне? Ты же так сделаешь ещё хуже. Представь, утром проснёшься, а они будут топорщиться в разные стороны, ещё и не просохнут.

— Хочешь заставить меня потерять лицо? Здесь нельзя ходить простоволосыми.

— Ты всё равно ложишься спать, кто тебя тут видит? Если стесняешься меня, то мне всё равно. У нас и распущенные волосы не считаются чем-то зазорным. Так что не упрямься и дай хотя бы их высушить. Потом завяжешь, если захочешь.

— По такому же принципу ты не надела ещё одни штаны, помимо белья? Так это видно, — Талтал вновь начал меня распекать. — А даже если и не видно, то не значит, что можно не носить то, что положено.

— Всё ещё бесишься из-за того наряда? — догадалась я.

— Да. Ещё раз выкинешь что-то подобное — я тебе шею сверну.

— У, как страшно, — я решила ему подыграть. — Расскажи ещё, что здесь неприлично.

Талтал был недоволен, но больше не стал протестовать, когда я начала разматывать его волосы и протирать их сухим полотенцем.

— Ещё женщине неприлично показывать мужчине свои босые ступни, — сказал он и указал взглядом на мою согнутую в колене ногу, стоявшую рядом с его бедром.

— В этом тоже нет ничего такого. Так что, если бы ты попал в будущее, то наверняка забраковал бы всю женскую летнюю обувь, — весело отозвалась я. — Это странный запрет, но я догадываюсь, почему его ввели.

— Вот как? И почему же?

— Ты видел ноги-лотосы без носка когда-нибудь?

— Нет.

— Отвратное зрелище, если честно, а у ваших мужчин слабая психика. Этот запрет придумали специально, чтобы мужчины не вникали в подробности бинтования ног и не чувствовали вину за того придурка-императора, который ввёл такую моду.

— Я не могу согласиться с твоим мнением и убеждениями, но стоит признать, что твой взгляд на вещи интересен.

Примечания:

(1) Ханьлу (кит. 寒露 ) — холодные росы (примерно с 8 — 9 октября по 23 — 24 октября).

(2) Цзинчжэ (кит. 驚蟄 (惊蛰)) — пора пробуждения личинок (примерно с 5—6 марта по 20 — 21 марта).