Разомкнутый Круг (гет)

Слепой до последнего ожидал, что Тварь появится на веранде, пока он сидел там со Сфинксом. Говорил, потом орал, потом опять говорил. Потом молчал. Появится, как она делала это всегда — из ниоткуда, подберет упущенную им нить, подберет слова, когда они кончились у него самого. Она умела это делать — так, чтобы к ней прислушались. Он — прислушивался. Может быть, прислушался бы даже Сфинкс.

Но она так и не появилась, и, просидев в одиночестве до полной, чернильной уже, темноты, Слепой поднялся, неся наотлет руку, расшибленную об стол, тяжело и как-то обреченно направился в Дом.

Она сказала: «бессмысленны». О чем это было: о том, что Сфинкс оказался еще одним Ходоком, им пропущенным, или о его попытке в целом? Она сказала: «До встречи». Где эта встреча будет, когда? В которой из ее жизней? Будет ли вообще?

Чувствовать себя так, будто разом обе опоры — не просто выбили, выдернули с мясом, до самого нутра, было… не очень. На фоне этого рука даже почти не чувствовалась.

* * *

Слепой вполз в Четвертую, перед тем небрежно обмотав запястье первым нащупанным в душевой полотенцем, забился на кровать Лэри.

Вокруг гудела стая: намечалась Ночь Сказок, толпа народу, настойки Табаки. Почти как в тот раз, когда всё ещё было нормально, когда опоры его стояли, когда Сфинкс был рядом и не собирался исчезать, а Тварь была ещё ближе, прямо вот здесь, под руками…

Забывшись, он шевельнул пальцами, словно пытаясь поймать прошлое, и одна из рук отозвалась резкой противной болью. А вместо прошлого нащупался Табаки, влезший, как оказалось, к нему в угол с бутылкой утешительного коньяка — безотказного, как искренне считал Шакал, средства от всех болезней.

Слепой сомневался, что спирт помогает от сломанных рук и разбитых жизней, рухнувших с высоты, но бутылку взял и глоток сделал.

А после, как только алкогольный дух уступил место чему-то ещё, он учуял ее. Рядом. Не так, как унюхивал, будучи оборотнем в Лесу: за сотни локтей, с одной характерной молекулы, а просто: вишня, дым, немного опавшей листвы.

Она села на место Табаки, который, всё как всегда уловив, тут же куда-то уполз и рассосался, взяла его покалеченную кисть на колени, бережно размотала с нее махровую тряпку.

— Покажи, — голос ее звучал немного сдавленно, как будто она недавно плакала или наоборот старалась сейчас не заплакать.

Куда-то нажала, повернула немного туда-сюда — больно, но как же теперь плевать! — вынесла краткий вердикт:

— Ушиб. Не перелом. Будешь жить. — Я попытался, Эллиэ, — открыл наконец рот Слепой — и удивился, каким же похожим слышался его голос. — Поговорить.

И, выдавив горький смешок, качнул волосами на «не перелом» у нее на коленях.

— Поговорил.

— Ты сказал ему о том, как он для тебя важен? — аккуратно спросила Тварь.

Слепой дернул плечами почти раздраженно:

— Это и так понятно.

Тварь закатила глаза, очень стараясь не сопроводить мимический жест никакими вздохами-звуками, которые способен уловить слепец. Тот, между тем, продолжал — значит, таки не заметил. Или просто не подал вида.

— Думал, ты будешь там, — буркнул как можно небрежнее. — Как обычно.

— Наверное, я была бы там лишней, — чуть запнувшись, она ответила и после добавила: — А может быть, ты и прав.

Тварь подняла его руку с колен, легко коснулась губами рядом с опухшим, стреляющим вдоль запястьем, переложила к нему на бедро — прямо за углы полотенца. Поднялась.

— Ты опять уходишь? — остановил ее в спину вопрос Слепого.

— На этот раз ненадолго и недалеко. Я вообще не отойду больше далеко, если ты сам не захочешь, — наклонившись к нему, сидящему, очень серьезно сказала она. — Принесу тебе льда и… нужно кое-что закончить.

* * *

— Ну? И о чем же ты хотела поговорить? — вопросил Сфинкс с высоты своего роста.

Плечи его отирали кафель, одну ногу он подогнул, упираясь подошвой кеда туда же, но парой уровней ниже.

Тварь не достала бы до его макушки, задумай она каверзу шлепнуть по ней ладошкой, даже в прыжке. Поэтому она дерзко вскинула голову, нацелив вперед подбородок, как маленький острый таран, сверкнула на него глазищами и фыркнула:

— О том, что ты — идиот.

— Это он тебя подослал? Слепой? — задрал безволосые брови Кошак жестом вселенского скепсиса. — А мне казалось, что он умеет вовремя останавливаться.

— Он — умеет, — снова фыркнула Тварь прямо как рассерженная кошка. — Я — едва ли. И он никуда меня не подсылал, это целиком моя инициатива. Более того, узнай он, куда я пошла, был бы, верней всего, против.

Душевая Четвертой была не лучшим, но единственным местом для приватного разговора в последнюю Ночь. Технически был ещё вечер, но весь Дом уже жужжал, как потревоженный улей, каждая стая праздновала-оплакивала по-своему, действо выплескивалось в коридоры, затапливало по потолок Перекресток, то тут то там вспыхивали очаги шума, смеха, плача, криков и музыки — их было слышно сквозь гулкие кафельные стены издалека.

В такой обстановке долго искать укромное уединенное местечко с риском, что спустя пять минут оно перестанет быть таковым, было нелепо. К тому же, она обещала не отходить сегодня особенно далеко, да и Русалка могла бы удивиться, куда это подруга вожака потащила прочь ее парня.

В душевой же они никому не мешали (все, желавшие омовений, закончили с ними загодя), сами обезопасились от вторжений шваброй, поставленной поперек двери (дело рук, разумеется, Твари, поскольку у Сфинкса нынче не было не то что рук — даже грабель), а самое, пожалуй, важное: стая была, пила, пела прямо за стенкой, позволяя чувствовать себя вблизи.

— Я делаю это не для него, Сфинкс, — ещё больше задрав голову, сердито уточнила Тварь.

— А для кого же? — не то чтоб поверил он. — Для Дома?

— Хватит уже лелеять свои теории заговора! — рявкнула Тварь и сунула ему под нос какой-то листочек.

Запестрели, выхваченные взглядом, маленькие черные буквы, набранные на печатной машинке.

— На, читай!

Сообразив, что держит листок слишком близко, не давая глазам парня сфокусироваться как следует, она начала отдалять руки, пока взгляд Сфинкса не стал внимательным, зацепившись за строчки. Оставаясь одновременно очень и очень ошеломленным.

При тусклом, слишком белом сантехническом свете Сфинкс читал:

«Прости. Ты казался мне чудовищем, сожравшим всех моих друзей. Мне казалось, что ты не отпустишь меня. Что я тебе зачем-то нужен. Что мне никогда не стать свободным, пока я не уйду от тебя, хотя я лгал Курильщику, что свобода в человеке, где бы он ни находился. Я боялся, что ты изменил меня, сделал своей игрушкой, я хотел доказать себе, что могу прожить без тебя. Я ставил тебе в вину и Лося, и Волка, и всех остальных, хотя Лося убили случайно, а Волка убил Македонский. Но легче было думать, что это твоя вина, чем что во всем виноват сам Волк. Что он не был ни настолько добр, ни настолько умен, как мне казалось. Что он не был безупречен. Что Лось не был безупречен. Легче во всем обвинить тебя, чем признать это. Легче сказать, что ты убил тридцать с лишним человек, чем признать, что они были трусливыми идиотами или заблудившимися детьми. Легче считать, что это ты желал смерти Помпея, чем что Слепому доставило удовольствие его убить. Легче думать, что ты заставил меня переделывать Лорда, чем что мне это нравилось… легче думать, что Слепой лгал про Русалку, чем что ее действительно нет в этом мире, как и ее странных родителей, и их адреса, который они так охотно мне вручили, намного легче верить в это, чем в то, что вы подарили мне ее, надеясь однажды этим удержать, только этим, а не хитростью и не силой…»*

Тварь следила, как его глаза бегают всё ниже и ниже по строчкам, как губы невольно шевелятся без единого звука, проговаривая вычитанные имена: «Лось…», «Волк…», «Помпей…», «Слепой…».

Доследив до последнего и выждав ещё пару секунд, но так и не найдя в этом ряду «Русалку», а только короткий свистящий вдох, Тварь сочла возможным внести свои коррективы:

— Только ему не доставило удовольствия убивать Помпея. Ни капельки.

— Что… что это?.. — хрипя, как в припадке астмы, прошептал Сфинкс, безумной зеленью уставившись в лицо Твари. — Откуда это у тебя?!

— Разве ты не узнал свой собственный стиль, Сфинкс? — без всякой снисходительности добила его откровением та. — Манеру печатать на машинке, потому что грабли неважно держат шариковую ручку? Это твоя исповедь Дому, Кошак. Как водится, когда ничего уже не исправить. И если бы ты не понял уже этого, ты бы не задавал свой второй вопрос. Ответ на него не так уж важен — можешь считать это, — она помахала листком, — артефактом давно завершенного Круга. Знаешь, таким, какие любит коллекционировать Табаки. В главном же ты уже не сомневаешься: это твой голос запечатлен здесь, в этих буквах. Ты знаешь это, иначе бы не смотрел сейчас на меня с таким экзистенциальным ужасом в своих прекрасных глазах.

__________________

* фрагмент оригинального текста Мариам Петросян.