Сын Астории (джен)

Тому исполнился двадцать один год. Он стал взрослым мужчиной — высоким, стройным, с острыми скулами и холодными глазами, которые при встрече с матерью теплели настолько, насколько вообще могли. Отдел тайн ценил его. «Рыцари» боялись и уважали. Но ни власть, ни деньги, ни связи, ни древние артефакты не могли сделать главного: вылечить Асторию.

Даже Дамблдор, который следил за ним всё это время, не мог ему помешать. Том знал — старый профессор ждал ошибки. Следил, наблюдал, собирал улики. Но пока Астория была жива, Тому было всё равно. Пусть смотрит.

Он перерыл всё. Трактаты по родовой магии, проклятиям, альтернативным способам лечения. Взятки целителям. Запретные ритуалы, которые он добывал на свой страх и риск. Он даже думал о крестражах. Тёмное разделение души, обещающее бессмертие. Но вспомнил её глаза, когда она говорила: «Человек должен умирать, иначе жизнь теряет смысл». И не предложил. Знал — не согласится. Даже ради спасения.

А Астория почти не вставала.

Она лежала в своей комнате и дышала короткими, поверхностными вздохами, будто воздух кончился в мире и остались только крохи. Проклятие, спящее годами, — проснувшись, пожирало её заживо. Организм, и без того истощённый войной, голодом, заводом и бесконечной усталостью, сдавался. Зелья помогали, но ненадолго. Астория не жаловалась. Просто ждала. В свои тридцать семь она уже смирилась.

Том приходил каждый вечер. Садился на стул у кровати, брал её руку — холодную, тонкую, с проступающими венами, — и молчал. Иногда читал вслух. Иногда рассказывал о работе. Но чаще они просто сидели в тишине, и это было важнее слов.

— Я принёс тебе мороженое, — сказал он однажды.

Астория открыла мутные, уставшие глаза, но по-прежнему живые и слабо улыбнулась.

— Какое?

— Шоколадное. С орехами.

— Ты помнишь.

— Я всё помню, мама.

Он кормил её с ложки, как когда-то она кормила его — медленно, осторожно, боясь причинить боль. Астория ела с закрытыми глазами, и Том видел — она наслаждается. Не мороженым. Моментом.

— Ты посадил розы, — сказала она. Не вопрос.

— Да.

Она не просила. Он сам. Пока она болела, Том выбирал время между работой и поисками лекарства, чтобы возиться в саду. Сажал кусты, поливал, укрывал на зиму. Теперь больше не было картофельного поля. Розарий занял своё место у дома. Белые, розовые, красные — её любимые цветы теперь снова вернулись на клумбы.

— Зачем? — спросила она тогда.

— Чтобы ты видела.

Она видела. Каждое утро открывала глаза и смотрела в окно. Розы росли, тянулись к солнцу, и ей казалось, что вместе с ними тянется к жизни что-то в ней самой. Но жизнь не слушалась. Проклятие не отступало.

* * *

Ближе к концу лета Астория почти перестала есть. Том уговаривал, приносил яблочный пирог (корицы по-прежнему не было, сахар экономили, но яблоки были свои, из сада, сладкие), но она лишь отщипывала крошку и откладывала.

— Не надо, — сказала она. — Я уже не голодна.

— Ты должна есть.

— Зачем?

Он не нашёлся, что ответить. Зачем есть, когда тело умирает? Зачем бороться, когда борьба проиграна?

* * *

Она позвала его к себе в последний день.

Двадцать четвёртое августа. Ровно пятнадцать лет назад она стояла в парке, сжимая в руках каменный шарик, и прошептала: «Покажи, когда я стану мамой». И шарик перенёс её сюда. В это время. К нему.

Том сел на край кровати, взял её руку. Лето заливало комнату светом, но она уже не смотрела в окно — только на него.

— Я хочу, чтобы ты знал, — сказала она тихо. — Я не жалею. Ни об одном дне.

— Не говори. — Его горло сжалось.

Она слабо улыбнулась.

— Том. Ты был моим сыном. И это — лучшее, что у меня было.

Он хотел ответить, но слова не шли.

— Я горжусь тобой, — сказала она. — Ты слышишь? Я так горжусь.

Том не мог говорить. Он только сжал её руку.

— Не уходи во тьму, — прошептала она. Её дыхание становилось всё тише.

Астория сжала его пальцы, и он понял — это последнее, что она может сделать.

— Я люблю тебя, мама, — сказал он тихо. — Я никогда тебе этого не говорил. Но я люблю тебя.

Мама улыбалась. Её глаза были открыты, но в них уже не было жизни. Только покой.

Том сидел не двигаясь с идеально ровной спиной. Часы на его руке тикали — ровно, спокойно, как ни в чём не бывало. Мир продолжал жить. А Том сидел в комнате, где пахло увядающими розами, сжимал руку матери, смотрел куда-то вперёд.

По его щекам текли слёзы.