Bleach: Император душ. (джен)

Усталый вздох прозвучал так, будто Анафема находился где-то у меня в затылке.

Странное ощущение. Я его не видел, но почему-то совершенно точно знал, что сейчас он сидит на своём троне и закатывает глаза.

— Тебе надо повзрослеть, Неот, — спокойно произнёс он.

Это было явно не то, что я рассчитывал услышать.

— Ты это к чему? — мысленно спросил я.

До высвобождения шикая мы не могли так свободно переговариваться. После сражения я как-то не обратил на это внимания, однако теперь отчётливо улавливал, как наша связь окрепла. Мы слышали друг друга и без погружения во внутренний мир, а чтобы оказаться перед его троном, мне хватило бы короткого мысленного импульса.

— Обычно только юнцы или глупцы пытаются винить в собственных бедах кого угодно, кроме себя, — сказал Анафема. — Так как ты стал моим напарником, я предпочитаю думать, что ты не глуп, а юн.

Его глубокий голос, раздававшийся прямо у меня в черепе, вызывал двоякие ощущения. С одной стороны, это было удобно: под рукой всегда имелось второе мнение по любому вопросу, который подбрасывала жизнь. С другой — стоило телу шевельнуться самому, и ещё одна разумная личность в голове невольно становилась первым подозреваемым.

Человек попроще сказал бы, что я развожу панику на ровном месте: ничего же непоправимого не случилось, никого не убил и не испепелил. И был бы почти прав. Сама по себе вспышка радикализма меня особо-то и не напрягла.

Напрягло другое. Рука самостоятельно легла на рукоять занпакто. Губы сказали то, чего я не собирался говорить. Тело двигалось по накатанной без моего осознанного усилия.

Такие вроде бы мелочи, к огромному сожалению, были мне хорошо знакомы.

Полигон уже опустел. Только Ивасэ маячил у дальнего края, всем видом показывая, что готов подойти, и не решаясь двинуться первым.

— Анафема, не стоит забывать, что у меня есть кое-какой опыт в обладании чужими телами. Мне есть с чем сравнивать.

Я раздражённо дёрнул сбившиеся полы кимоно.

— А сейчас я впервые не уверен, где проходит граница между мной и этой оболочкой.

Анафема молчал.

— Я же рассказывал тебе свою историю, — напомнил я. — И вовсе не пытаюсь сделать тебя виноватым в собственном перегибе. Я лишь хочу понять, куда ускользнул контроль.

Однажды я уже не обратил внимания на подобные симптомы, списав их не помню на что — то ли на недосып, то ли на нервное истощение, — а в конечном итоге полностью потерял власть не только над телом, но и над разумом.

В той жизни щедрый «автомат» выдал просто невероятный навык под названием «Архимаг». «Царский подарок», — подумалось мне, если не знать о подвохе: меня снабдили мощью ядерной боеголовки, но не удосужились прикрутить к этой силе инструкцию.

Зато инструкция нашлась у других. Маги, бывшие на порядки слабее меня, знали достаточно, чтобы сначала подобрать ключик к моему телу. Это когда ты ходишь под себя, потому что тот, кто дёргает за ниточки, просто не додумался дать телу такую команду. Настоящий биоробот на дистанционном управлении. А когда отчаяние достигло апогея и я начал инстинктивно сопротивляться контролю, они подобрали ключик и к разуму.

Даже тысячу лет спустя я с содроганием вспоминаю лица людей, молящих меня о милосердии.

— НИКАКОЙ ПОЩАДЫ! — произносили мои губы, и огонь поглощал сначала армии, а потом села и города, когда солдаты закончились.

Столько зверств из первого ряда я не видел больше ни до, ни после той жизни. Но самое отвратительное — что все эти преступления совершались моими руками.

Оковы спали только после смерти. В себя я пришёл уже в лимбе и лишь там до конца понял, что произошло. Ведь контроль был настолько тотальным, что я не мог даже осознать своего положения.

Первым делом мне хотелось как следует проблеваться, но ничего не вышло: желудок в лимбе был пустым. Так что я просто какое-то время спазмически сокращался, отплёвывая желчь, а потом рыдал навзрыд несколько часов кряду.

Не знаю, сколько времени я провёл в темноте, но любая мысль отправиться опять в реальный мир вызывала у меня приступ такой жуткой паники, что сложно описать словами.

Весь кураж, что я нагулял за несколько перерождений, слетел подчистую. На месте уверенного альфа-попаданца оказался испуганный кролик, не доверявший вообще никому и ничему.

Стоя перед автоматом, я молил его не давать мне больше никаких крутых способностей. Ведь я на собственной шкуре познал: «могучка» — это далеко не всегда счастливая и долгая жизнь.

Не знаю, что тогда произошло: то ли автомат услышал мои молитвы, то ли это была слепая и невероятная удача. Но я попал в мир, который с гигантской натяжкой можно было назвать «уся» — да и то лишь потому, что он был выдержан в эстетике Востока.

Я родился в монастыре, исповедовавшем что-то очень похожее на буддизм. За всю жизнь я не предпринял ни одной попытки уйти оттуда и вступить в какую-нибудь из сект, раскиданных по миру. Полировка даньтяня была последним, в чём я нуждался в тот момент.

Могу сказать ответственно: та жизнь меня собрала обратно. Заняло это всего-то лет семьдесят. Повторять, если честно, очень не хочется.

Поэтому даже слабого намёка на то, что воля опять может мне не принадлежать, хватило, чтобы я не на шутку всполошился.

— Я хорошо помню твою историю и не осуждаю осторожность, — наконец отозвался Анафема. — Но тот факт, что твоей первой реакцией было в очередной раз обвинить меня, говорит о многом. Почему бы тебе не включить мозги и немного ими не пораскинуть?

Я явно плохо влияю на Анафему. Не могу припомнить, чтобы он раньше так язвил.

— Давай подумаем, — я по привычке заложил руки за спину и стал прохаживаться по раскуроченному полигону. — Если это не твоё влияние... — Я прощупал нашу связь и не нашёл ни малейшего нажима с его стороны. — ...тогда опять тело?

— Продолжай, — подтолкнул меня дух занпакто.

— Версия с телом хороша, и в прошлый раз, когда на меня обрушились воспоминания, она прекрасно подходила под логичное и непротиворечивое объяснение. Но теперь всё иначе. Тут были не просто картины, всплывшие в голове, — тут тело сработало вперёд меня. В реальном мире, а не в духовном измерении.

Анафема ответил не сразу. Когда его голос снова прозвучал у меня в голове, прежней насмешки в нём уже не было.

— Ты не понимаешь одного фундаментального факта.

Его поучительный тон начинал меня понемногу раздражать, но я, не став разыгрывать драму, выдохнул и спокойно попросил:

— Удиви меня.

— Ты постоянно говоришь: «тело то, тело это». Но, видимо, совсем не понимаешь, кто такой Император Человечества.

— С хренали? — Я остановился как вкопанный и произнёс это вслух. — Я в своё время был ярым фанатом вселенной «Молота войны». Я помню его историю, по крайней мере известную её часть.

Краем глаза я заметил, что Ивасэ всё-таки двинулся ко мне, и коротко махнул ему рукой, давая понять, чтобы пока не приближался. Новоиспечённый лейтенант дисциплинированно замер.

— Я говорю не о знаниях, а о восприятии, — продолжил Анафема. — Ты видишь в Императоре лишь очередного персонажа из каких-то дурацких то ли игр, то ли книг. Для тебя он — часть массовой культуры двадцатого и двадцать первого веков, знакомая по нескольким жизням, проведённым на Земле.

Я пытался понять, к чему он клонит.

— Так и есть, — я пожал плечами. — А как ещё я должен его воспринимать?

В моём черепе опять прокатился тяжкий вздох.

— Совсем недавно ты размышлял о том, что не являешься малолетним дебилом? — поинтересовался Анафема.

— Было такое дело, — признал я, уже начиная понимать, к чему он ведёт.

— Так вот, могу тебя заверить: ты был в корне не прав.

— И в чём именно? — спросил я, нисколько не обижаясь на подколки и оскорбления.

— Ты перерождался больше сорока раз и давно должен был понять, что мультивселенная — не научная концепция и не досужая выдумка. Это непреложный факт. И твоя жизнь — его прямое доказательство.

Я кивнул.

— Тут сложно спорить. Я побывал в пяти разных версиях Земли, которые в той или иной мере отличались друг от друга.

— Следовательно, если мультивселенная для тебя — аксиома, то и существование хотя бы одной реальной версии Императора Человечества неоспоримо — пусть не того самого, о котором писали в твоих книгах.

— Не лишённое логики утверждение.

— А теперь сопоставь реальность Императора и доставшееся тебе тело.

Почему я сам об этом не подумал, оставалось для меня загадкой.

Я хмыкнул и потёр лоб. Мысль была настолько очевидная, что становилось обидно.

— Начинаю понимать, — произнёс я, запустив пятерню в волосы и запрокинув голову к небу. — Во всех прошлых перерождениях мне доставались обычные человеческие тела. А тут мне выдали оболочку персонажа, настолько далёкого от определения «норма», насколько это возможно. Немудрено, что иногда наружу пробиваются его замашки.

— Это лишь половина ответа, — возразил Анафема.

— А вторая?

— Вторая до тебя не доходит, потому что ты до сих пор думаешь о теле как о вещи. Штаны, доспех, телега. Взял, попользовался, бросил.

— А это не так?

— Раньше было именно так. Вспомни любую прошлую жизнь. Тело хотело пищи, когда тебе было не до еды. Пугалось, когда ты решал идти до конца. Тянуло тебя к женщине, когда ты пытался думать о деле. Оно с тобой спорило — и ты всегда знал, кто из вас двоих чего хочет.

— Знал, — согласился я. — Как ехать верхом. Скотина упирается, шарахается от куста, жрёт на ходу. Но лошадь — отдельно, я — отдельно.

— Годное сравнение, — неожиданно одобрил Анафема. — Ты был духом внутри мяса. Разной природы. Между вами оставался зазор, по нему ты себя от оболочки и отличал.

— А теперь зазора нет.

— Теперь нет лошади. Твоё тело собрано из рейши. Из того же, из чего сделана душа. Оно на тебя не надето. Оно тебя продолжает.

— Замечательно. То есть я сам себе конь.

— Ты сам себе всё, — сухо подтвердил он. — И конь тебе достался не крестьянский.

— Это я уже понял.

— Ничего ты не понял. Ты меряешь его меркой могучего героя из книжки. А он не герой и не человек — во всяком случае, не в том смысле, в каком человеком был ты.

— Родился-то он от людей, — заметил я. — Обычные мать и отец, доисторическая Земля.

— Родился. От человеческих особей, из мяса и крови. На этом сходство заканчивается. Он не старел. Смерть была для него всего лишь временным неудобством: его убивали, а он преспокойно возвращался в мир живых. Раз за разом, тысячелетиями. Он пережил взлёты и падения всех цивилизаций на планете Земля.

Я потёр переносицу.

— Если верить тому, что я читал, в одном младенце сошлось куда больше одной души. Шаманы древней Земли, первые люди, работавшие с Варпом, в какой-то момент поняли, что их души после смерти перестали возвращаться. Их начали жрать. И не только их — человечеству светило то же самое, только оптом. Тогда они собрались все до единого и спорили, по слухам, не одну сотню лет. А потом убили себя разом, в один час, чтобы слить свои души в одну и родиться заново единым существом. Тем, кто сможет прикрыть человечество от Варпа.

— Было так или не было — дела не меняет. В этой оболочке слишком много воли для одной души.

Я молчал.

— И такое существо тело не носило, — продолжил он. — Оно им было. Плоть, воля, мощь — не три вещи, а одна. Полуэнергетическое, полубожественное. Такую оболочку не выскоблишь и не выдашь следующему постояльцу пустой. В каком виде он её оставил — в таком ты её и получил.

— Поясни.

— Ты ходил с обозами. Видел, что делают с трактом гружёные телеги за десяток лет. Колея по ступицу. Править ты можешь как угодно — но колесо из неё надо вытаскивать, а обратно оно падает само.

Я мысленно поставил телегу в колею.

— А колею в этом теле пробивал чёртов полубог, а возможно, и не полу.

Я присел на корточки и провёл ладонью по расколотой плите. Камень был вспахан бороздой в палец глубиной — там, где по нему протащило Кигандзё.

— Пятьдесят тысяч лет пробивал, — сказал Анафема. — Каждым решением, каждым приказом, каждой войной. Ты второй, кто ставит сюда колёса.

Я поднялся.

— А его память?

— Заперта в мозге тела и остаётся тем, чем является: сведениями. Как чужие письма в доме, куда тебя поселили. Прочесть можно. Но ночью они не встанут и не пойдут раздавать приказы. Память не умеет хотеть. Самого Императора внутри тебя нет. Да и места бы ему там не хватило.

— Очень смешно.

— Зато честно.

Я медленно выдохнул.

Картина начинала складываться, и она мне не особенно нравилась.

— Тогда что сделала оболочка в тот момент, когда я стоял напротив строя? — я уже всё понял, но решил подтвердить свои выводы.

— Дала громкость. Ты дунул в дудку, а прозвучал боевой рог. Однако дуть всё же решил ты.

Я посмотрел туда, где ещё недавно стояли шеренги Одиннадцатого отряда.

— И если я решаю припугнуть несколько сотен раздолбаев, то угроза испепелить их души кажется вполне соразмерной.

— Именно.

— Успокоил.

— Я и не собирался тебя успокаивать. Ты большой мальчик. Думаю, сумеешь не переступить собственные моральные границы и отличить свою волю от влияния тела.

Несколько секунд я молчал, переваривая услышанное.

— Значит, дудка моя.

— Теперь ты хотя бы знаешь, что держишь в руках.

— Остался последний вопрос. Откуда ты всё это знаешь?

— Потому что я сформировался на стыке этого тела и твоей души. Ты ощущаешь их влияние изнутри, а я вижу обе стороны сразу. Тебе изнутри видно одну стену. Мне — весь дом.

Я посмотрел на Ивасэ. Лейтенант всё ещё стоял там, где замер по моему жесту. Со стороны я, должно быть, выглядел странно: молча расхаживал по полигону, хмурился, кивал пустоте и время от времени менялся в лице.

Впрочем, после всего увиденного сегодня эти странности вряд ли могли его удивить.

— Анафема.

— Что?

— Спасибо.

Я произнёс это серьёзно. Он не снял с меня ответственности, зато помог понять, что именно со мной происходило.

Я подозвал лейтенанта.

Тот приблизился и остановился в нескольких шагах от меня.

— Капитан?

— Показывай хозяйство, Ивасэ. Хочу своими глазами увидеть, чем мне теперь предстоит командовать.

По территории отряда лейтенант вёл меня так, что я быстро уверился: с выбором я не ошибся.

Во-первых, каждые пять-десять минут к нам подбегал очередной посыльный. Одни передавали Ивасэ бумаги, другие делали короткий доклад: как о портках, что покрылись на складе плесенью, так и о картошке, которой осталось в закромах на несколько дней.

Во-вторых, всё это лейтенант успел раскрутить, пока я вёл с Анафемой интеллектуальные беседы. Я ведь ещё на полигоне краем глаза видел, как к нему подходят люди.

Когда он попытался втянуть в эту круговерть и меня, я тактично сбрил его на взлёте. Хозяйственником и управленцем я себя считаю неплохим, однако разбираться в первый же час службы, кому там не хватает футона или сандалий, точно не готов. Да и в будущем с таким лейтенантом мне в подобные мелочи вникать не придётся.

Для меня такая работа всегда была в тягость. А у Ивасэ, по-моему, аж морщины разгладились. Куда только делась стариковская хрупкость, которая в нём всё же была. Глаза горят, язык молотит, в голове, судя по всему, собирается небольшая картотека.

Задерживать этого энерджайзера надолго не хотелось, так что экскурсия наша проходила, можно сказать, бегом.

Он показал казармы: рядовые и офицерские, в которых селились холостяки. Столовую, где копошились гражданские. Несколько складов. Купальни.

Из всего увиденного я сделал однозначный вывод. Проблемы есть, но критичного нет ничего. Нужны только время, деньги и воля, которая направит эти ресурсы в нужное русло.

Кигандзё, нехороший человек, судя по словам Ивасэ, делами отряда не интересовался вовсе.

Прежний лейтенант приходился капитану каким-то родственником. Седьмая вода на киселе, но тем не менее: ради него Десятый Кенпачи снял опытного Ивасэ с должности. А в отряде всё завязано на капитана и лейтенанта. Один не хотел, второй не умел — и хозяйство поехало.

Романтичный юноша со взором горящим не желал, как сказал бы Роберт Баратеон, считать медяки. Большую часть времени он проводил либо в рейдах, либо на полигоне.

Что характерно — не дрюча подчинённых, а оттачивая собственные навыки.

Да-а. Вот уж Биба и Боба свалились на голову Одиннадцатому отряду.

Судя по всему, моё решение снять родственника и вернуть повязку Ивасэ зачтётся мне в карму для будущих воплощений.

Экскурсию мы заканчивали уже у знакомого особнячка, которому я слегка подрихтовал крышу.

Хотя «слегка» — это я поскромничал. Я снёс ему процентов шестьдесят кровли, и даже издалека было понятно, что делать её придётся заново. Но чем ближе мы подходили, тем яснее становилось, что одной крышей я не отделаюсь. Стене тоже досталось на орехи.

Когда мы остановились напротив входа, мне очень хотелось дать себе прошлому добрую затрещину. Почему я не подумал о том, что имущество, которое я собирался разнести, через несколько часов будет принадлежать мне, — загадка, покрытая мраком.

— А чего здесь так неухоженно-то? — спросил я Ивасэ.

Участок вокруг особняка выглядел каким-то покинутым, что ли. Заросшая трава. Сорняки. Единственная беседка стояла так, будто в ней на постоянной основе тусовались подростки: всё обшарпанное, поломанное. Наверное, если бы в обществе душ придумали баллончики с краской, то граффити тут было бы самое место.

Лейтенант безразлично пожал плечами.

— Капитан не любил, когда кто-то лезет на его территорию.

Я пытался уловить смысл его слов, но у меня что-то не получалось.

— Лезет на его территорию?

Ивасэ кивнул.

Я покачал головой.

— Ну что за кретин. Из Руконгая вылез, а Руконгай из него — нет. Держал делянку, как держал её в какой-нибудь дыре на окраине.

Лейтенант ничего не сказал, просто развёл руками.

— Ладно, не буду тебя задерживать. Давай быстренько проинспектируем жилище, решим, что с ним делать, и отпущу. А то сейчас тебе явно не до меня.

На горизонте показался очередной посыльный. Дожидаться его мы не стали и вошли внутрь.

— Этот боров и в доме не позволял убираться?

Амбре, ударившее мне в нос, было просто непередаваемым. Пахло потом, носками, дешёвой сивухой и сексом. Хотя нет, секс — слишком культурное слово. Тут стоял дух застарелой ебли, как в дешёвом борделе.

— Насколько я знаю, обычно, когда к нему приходили прибираться, до самой уборки дело так и не доходило. Капит… бывший капитан тянул девушек в койку.

Только переступив порог, я начал понимать, что жить здесь, скорее всего, не буду. Однако когда мы осмотрели несколько помещений, ощущение превратилось в железобетонную уверенность.

Я лучше себя прикончу, чем поселюсь в этом свинарнике.

— Я увидел всё, что хотел. Пошли отсюда, — сказал я лейтенанту и, не медля, направился на свежий воздух. — Отмывать дольше, чем строить заново.

На улице нас встретил посыльный с довольно большим свёртком. Приглядевшись, я понял, что это комплект шинигами — только ещё с белой капитанской накидкой.

— Ивасэ, да ты, чёрт возьми, кудесник, — похвалил я лейтенанта, прикинув шакахушо на свою огромную фигуру. — Как вы вообще смогли найти на меня одежду?

Ивасэ улыбнулся в усы и хмыкнул. Было видно, что он доволен произведённым эффектом.

— Это был мой первый приказ после того, как вы распустили отряд.

Я не сомневался, что он сейчас залихватски закрутит ус, но этого, к сожалению, не произошло.

— Ладно, осталась парочка дел, и мне нужно будет выдвигаться на доклад к главнокомандующему.

— Что дальше, капитан? — приготовился слушать приказы Ивасэ.

— А дальше, — я повернулся к особняку, и в носу встала фантомная вонь, — мне нужно помыться и переодеться. Однако перед тем как идти в купальню, я должен кое-что сделать.

Я передал свёрток посыльному и сделал несколько шагов в сторону. Подчинённые с интересом уставились на меня.

А я положил руку на занпакто и произнёс:

— Анафема.

Рукоять завибрировала.

— По воле моей…

Ножны залил ослепительный свет, и я мгновенно выхватил меч.

— …испепели.

С кромки лезвия сорвался сгусток света, что по мере отдаления от меня всё разрастался. Достигнув стен дома, он мгновенно расплескался по ним. Технике понадобилось всего несколько секунд, чтобы поглотить здание целиком. Ещё пара мгновений — и оно истлело в танце светящихся крупинок, что оседали на каменный фундамент.

Мне только что объяснили, что тело придаёт моим решениям лишний размах. Час не прошёл, а я вместо ремонта стёр дом с лица земли. Что ж, будем считать, что урок усвоен не полностью.

Место было лучшее на всей территории. Его я оставлю. Дом построю новый.

Когда я повернулся к ожидающим меня людям, то обнаружил забавную картину. Ивасэ переводил взгляд с того места, где только что стоял особняк, на лезвие моего меча, которое я вставлял в ножны. Посыльный не переводил ничего. Он застыл, прижав к груди свёрток, и смотрел в одну точку — туда, где раньше был дом.

— Без высвобождения меча? — ошарашенно спросил Ивасэ.

Это он метко подметил. Мне не нужно высвобождать шикай для того, чтобы пользоваться его техниками. Однако приходится произносить пафосные и смущающие названия вслух. Сколько бы я ни прожил, не могу избавиться от ощущения, что в такие моменты у меня синдром восьмиклассника. Радует только то, что в шикае мне ничего орать не надо. Слава вселенной и Анафеме, что он не обычный занпакто.

— В баню, — сказал я и пошёл к купальням.

Полчаса спустя я любовался на себя в зеркале.

Одежда села как влитая. Даже удивительно, насколько точно мне подобрали набор. Даже носки пришлись впору. Нужно узнать, у кого в отряде такой глаз-алмаз.

Огладив хаори, я поймал себя на мысли, что чего-то в моём прикиде недостаёт. Секунду спустя мысль договорилась до конца сама: нужна хорошая швея и золотая вышивка по рукавам.

— О вселенная, только этого мне ещё и не хватало!

Я раздражённо мотнул головой.

Вот она, колея.

— Чёртов Император. Цыган космический.