Пёс в каменном мешке (джен)

Из него получился кто-то другой.

Случилось это не за одну ночь, но в какой-то момент Сириус поднялся с пола и осознал, что прежнего больше нет. Тот, кто умел смеяться, летать и верить людям, исчез. Остался некто, одновременно жёсткий и гибкий. Тело, побывавшее и сильным, и немощным, теперь могло пролезть в любую щель. Голова, которая когда-то разваливалась на части, собралась заново и держалась на одном упрямстве. А злость, которая долгие месяцы сидела где-то внутри, наконец дала о себе знать.

Дементоры проходили мимо, и он ждал. Их расписание Сириус выучил давно, как выучивают дорогу домой. Они шли беззвучно, и только холод говорил, что они близко. Сидя в углу с подтянутыми коленями, он вспоминал пса — не себя, а ту дворнягу за оградой на Гриммо. Тощую, грязную, с таким взглядом, какого не бывает у породистых. Она ничего не боялась. А когда он бросил ей хлеб, она не кинулась на еду, а уставилась на него и не отвела глаз.

Той собакой теперь был он.

Едва дементоры ушли, Сириус поднялся с пола. Ноги дрожали, но всё же держали. Он подошёл к решётке, ухватился за прутья и подтянулся, и тело тут же отозвалось болью, но руки он не разжал. В голове крутилась одна и та же мысль: он сломан уже давно, и потому его можно гнуть в любую сторону.

Сириус зажмурился и стал искать внутри себя то, что осталось от магии. Это отзывалось болью, но он не прекращал, пока где-то в самой глубине не раздался щелчок. Только после этого тело начало перестраиваться.

Кости пошли в разные стороны, отыскивая себе новые места. Кожа затянулась шерстью, ногти вытянулись в когти, пальцы стали короче. Он встал на четвереньки, и страшно ему не было — было такое чувство, что он вернулся туда, где должен был находиться с самого начала.

Он стал меньше и слабее, зато гибче. Решётка больше не была преградой, а всего лишь полосой железа с достаточным промежутком между прутьями.

Сириус просунул голову, потом плечи, потом рёбра — они сжались и проскользнули. Дышал он часто и мелко, и в голове не было ни страха, ни сомнений, один холодный расчёт.

Он выбрался наружу и, не оглядываясь, пустился бежать. Коридор был длинный и тёмный, уходил куда-то в бесконечность, но Сириус не сомневался, куда бежать: этот путь он помнил наизусть. Под лапами был камень, мягкий и гладкий, когти едва царапали его. По бокам проплывали камеры, из них смотрели чьи-то глаза, пустые и безразличные. Он бежал и не останавливался.

У выхода охватил такой холод, что перехватывало дыхание, и дементоры были уже совсем рядом. Но он теперь был собакой, а собака от дементоров с ума не сходит, она просто боится, и этот страх гонит её вперёд.

Он прыгнул.

Внизу чернела вода. Она обожгла так, что он едва не захлебнулся, но всё-таки выплыл, выгреб, вытащил себя на камни, и в ноздри ударил солёный воздух.

Промокший и дрожащий, он лежал на берегу, но главное — он был жив. Сначала он просто пытался привести в норму дыхание, слушая, как шумит ледяное море за спиной. Потом поднял голову и посмотрел на бескрайнее звёздное небо, которое казалось самым прекрасным, что он видел за последние двенадцать лет.

Наконец он попытался подняться, но покачнулся. Пришлось дать себе мгновение, чтобы устоять на ногах, а потом он побежал. Плевать, как это выглядело, может, таким «бегом» он раньше возвращался из паба. Он не думал, он просто двинулся вперёд настолько быстро, насколько хватало сил. Он бежал в темноту, вперёд, а позади оставались скалы и прибрежный ветер.

Впереди, очень-очень далеко, что-то мерцало — маленький дрожащий огонёк, слабый, тусклый. Но его хватало, чтобы Сириус не терял его из виду и стремился к нему. Что будет дальше, даже Мерлину неизвестно, но в одном бывший узник был уверен твёрдо: ни за что на свете он не вернётся назад. Никогда.