Бог тумана (гет)

Мэй

Странная штука — привычка. После того как мы разошлись с Финтаном, прошло уже почти два года. Я вовсе не стремилась нарочно к одиночеству, просто так сложилась жизнь — и я искренне привыкла считать, что это, наверное, один из лучших форматов: сама себе хозяйка, сама решаешь, когда ужинать, когда молчать, когда разложить эскизы по всему кухонному столу и ни перед кем не отчитываться. Мне нравилась моя тихая, устоявшаяся автономия — никто не занимает ванную по утрам, никто не оставляет кружки на подоконнике, никто не ждёт, что ты будешь поддерживать светскую беседу, когда после двенадцати часов за монитором хочется просто завернуться в плед и смотреть в окно.

Но за последние две недели я вдруг поймала себя на совершенно нелепом ощущении: мне стало не хватать Ронана дома. Не в офисе — там мы виделись каждый день. Он сидел через три стола от меня в опенспейсе, сосредоточенно хмурился над схемами коммутации или вполголоса спорил с Пэдди о защите распределительных шкафов от морской сырости. Девчонки из бухгалтерии вечно шептались у кулера, что Маклафлин слишком угрюмый, нелюдимый и слова из него клещами не вытянешь, но я-то за эти месяцы успела разглядеть, что никакой он не хмурый. Он просто собранный, надёжный, насквозь погружённый в дело — и при этом на редкость добрый, внимательный и талантливый инженер, с которым можно часами обсуждать свет, как с художником, не объясняя базовых вещей.

И поймала я себя на этом не сразу — а в прошлый четверг в супермаркете у набережной, когда автоматически взяла с полки двойную упаковку стейков из лосося и банку жирных сливок для чаудера. Я тогда простояла у холодильной витрины секунд десять, глядя на свою корзину и чувствуя, как к щекам приливает глупый, непонятный жар.

Где-то глубоко внутри до сих пор сидел старый, въевшийся след от Финтана. С Финтаном всё было громко, ярко, красиво — он умел заполнить собой любую компанию, сыпал шутками, собирал вокруг себя людей и ослепительно улыбался. Вот только стоило мне по-настоящему попасть в переплёт или попросить о какой-то скучной, бытовой помощи, как он вроде бы и не отказывал вслух — просто каждый раз куда-то испарялся, находил срочные дела или с лёгкой, обезоруживающей усмешкой бросал: «Мэй, ты же умница, справишься». После пары таких раз я сама начала думать: а может, Финтан и прав? Встречаться, смеяться и вместе проводить выходные — это одно, а решать свои бытовые и рабочие проблемы — совсем другое, и нечего перекладывать их на других.

А Ронан был полной его противоположностью. Он не произносил красивых речей — просто оставался рядом, чинил замки, вытягивал логи, приносил горячий суп в термосе и четыре ночи подряд спал на моём неудобном диване, не требуя ничего взамен. И именно от этого мне было страшно неудобно пользоваться его добротой. Я старалась звать его на ответные ужины, откармливала рыбным чаудером и запечённой бараниной, шутила с ним на кухне, наблюдая, как он с таким серьёзным, почти инженерным видом пробует соус и искренне хвалит, словно это не обычный домашний ужин, а ресторан со звездой Мишлен.

И каждый раз, когда он уходил к себе наверх, в мансарду, в квартире вдруг становилось непривычно тихо и пусто.

«Просто я привыкла, что рядом кто-то есть, — говорила я себе, убирая тарелки в посудомойку. — Хорошо, что у нас сложилась такая нормальная, лёгкая дружба».

В ту среду всё шло самым обычным, спокойным чередом. Утром я заглянула к инспектору Маккарти по пути на работу — он подтвердил, что дело движется, патрули регулярно объезжают Шэндон и набережную, а мой «доброжелатель» Кеннет Рой, судя по всему, залёг на дно.

Днём в офисе я по привычке подошла к столу Ронана с планшетом — показать новый вариант тёплой подсветки для нижнего карниза моста Святого Патрика. Он так сосредоточенно вглядывался в схему, чуть наклонив голову, что у меня даже улыбка вырвалась, а когда я пошутила про чаек, которые теперь будут летать над рекой в солнечных очках, Рон и вовсе завис на полуслове, уставившись куда-то мимо экрана. Пришлось махнуть ладонью у него перед носом — он смутился, потёр затылок и пробурчал что-то про сечение кабеля. Смешной. Большой, серьёзный, а смущается, как мальчишка.

После обеда они с Пэдди уехали на загородный склад принимать первую партию герметичных распределительных коробов для восточного пирса. Около половины шестого, когда я как раз сводила последние слои вечерней визуализации, экран телефона на столе коротко мигнул.

От Ронана пришло сообщение: «Мэй, мы с Пэдди застряли на загородной объездной за фурой, вернёмся не раньше восьми. Напиши, пожалуйста, как доберёшься домой».

Я тепло улыбнулась экрану, но отвечать сразу не стала — решила сначала дотянуть рендер и спокойно дойти до дома, чтобы не отвлекать его на трассе пустыми переписками.

Пока я сохраняла файлы и выключала монитор, в опенспейсе уже никого не осталось — все разошлись по домам. В начале седьмого я сама закрыла офис на ключ и поставила его на сигнализацию, прикинув про себя, что с чистой совестью выпрошу у начальства пару часов отгула за вечернюю задержку. Над рекой Ли висели низкие свинцовые тучи, воздух был сырым и колючим, но на центральных улицах ещё вовсю кипела обычная вечерняя жизнь: гудели двухэтажные автобусы, светились тёплым светом витрины кондитерских, спешили домой прохожие под зонтами. Я заглянула в маленькую пекарню у моста за свежим хлебом и куском выдержанного чеддера — всё равно к восьми-девяти захочется поужинать, — привычным, уже доведённым до автоматизма жестом нащупала в правом кармане штормовки гладкий плоский сланец, подаренный Ронаном, и свернула с центральной улицы в тихие мощёные переулки у подножия холма Шэндон.

До моего дома оставалось несколько кварталов — петляющие мощёные улочки мимо старых кирпичных домов. И вдруг ветер оборвался. Не стих постепенно — именно оборвался, словно кто-то за спиной с глухим стуком захлопнул тяжёлую герметичную дверь. Ещё секунду назад холодный порыв с залива трепал полы моей куртки и гнал по брусчатке сухие осенние листья, а теперь воздух замер.

А через мгновение в переулке стало пугающе, неестественно тихо.

Исчезли все звуки города. Пропал отдалённый гул автобусов с центральной улицы, стих плеск воды у набережной, оборвались даже редкие шаги прохожих на соседнем проспекте — будто кто-то разом повернул невидимый выключатель и погрузил этот отрезок улицы под толстый стеклянный колпак.

Я сбилась с шага и тревожно оглянулась по сторонам. Старые кирпичные фасады возвышались по обе стороны, тёмные, пустые, без единого горящего окна. Воздух вокруг стал плотным, вязким и странно тёплым — и в него тут же вплелся чужой, тошнотворный запах: застойная болотная жижа, старая медь и сладковатая, едкая прель, от которой мгновенно запершило в горле.

Впереди, в конце переулка, уличный фонарь мигнул, загудел на низкой, болезненной ноте и погас. За ним — второй. Их оранжевый свет не просто выключился — его словно затянуло, съело чем-то густым и непроницаемым.

Из узкой щели между старыми кирпичными складами, вопреки всякому направлению ветра, медленно и неотвратимо выползал туман.

Он стелился низко, по самой брусчатке, тяжёлый, как мазут, клубился у цоколей, поднимаясь всё выше, и в тусклом отсвете дальних витрин отливал болезненным, мутным, ядовито-жёлтым цветом лежалой соломы, старого гноя и ржавчины.

Сердце ударило в рёбра так сильно, что на миг потемнело в глазах. Меня охватил ледяной, животный испуг — потому что это был не тот туман. Это был не Эйрвин. Туман Эйрвина пах снегом, чистой ледяной водой и свободой. А эта липкая, удушливая жёлтая дрянь была от Слуа — из того самого слепого, разорванного кармана реальности, в который нас с Ронаном чуть не затянуло у пакгаузов «J. Murphy & Sons».

Я резко развернулась, чтобы бежать обратно к освещённой улице, — и замерла на полушаге. Сзади, со стороны набережной, такие же густые жёлтые языки уже перетекали через каменную ограду, отрезая выход. Я бросилась в боковой проулок, который всегда выводил к соседнему двору — и через десять шагов упёрлась в глухую, заросшую мокрым мхом кирпичную стену, которой здесь никогда не было.

Метрика города снова схлопнулась. Как тогда у пакгаузов. Я метнулась в другую сторону, прошла двадцать быстрых шагов вдоль глухой стены, повернула за угол, где должна была стоять маленькая кофейня и начинаться подъём к холму — и снова вышла к той же самой заросшей мхом кирпичной кладке и той же ржавой водосточной трубе. Пространство вывернулось наизнанку, сшилось в замкнутое кольцо. Время здесь тоже застыло, превратившись в густую, тягучую смолу: каждая минута тянулась бесконечно долго, не давая ни просвета, ни выхода.

Только тогда рядом был Ронан, он держал меня за руку, и нас вывела река. А сейчас я была совсем одна в этой вязкой жёлтой ловушке.

— Эйрвин! — выкрикнула я, вскидывая голову к затянутому жёлтой пеленой небу, но собственный голос прозвучал глухо, плоско, словно его тут же впитала сырая вата вокруг. — Эйрвин, слышишь меня?! Помоги!

Ответа не было. Только вязкая, мёртвая тишина, как в склепе. Дрожащими пальцами я выхватила из кармана куртки телефон, чтобы набрать Ронана. Экран вспыхнул тусклым, мертвенно-белым светом, по нему побежала рябь. Антенна связи упала в ноль — ни одного деления, а цифры часов в углу экрана замерли, словно вмёрзли в стекло. Я нажала на иконку быстрого вызова Ронана, потом на красную тревожную кнопку системы PULSE — кружок загрузки беспомощно крутился на месте, замирая на одной точке, гудков не было.

И сквозь эту мёртвую тишину до меня вдруг донёсся звук. Не свист ветра и не гул машин с набережной. Чёткие, неторопливые, тяжёлые шаги по мокрой брусчатке.

Я резко замотала головой во все стороны, вглядываясь в мутную, клубящуюся мглу, но никого не увидела — жёлтая пелена стояла плотной стеной в пяти шагах, отражая звук от влажных стен так, что было невозможно понять, откуда именно он идёт. Шаги звучали то будто спереди, то за спиной — медленные, уверенные, неумолимые. И от одной мысли об этом к горлу подкатил ледяной, липкий ужас: если переулок заперт, если я сама не могу отсюда выйти — как он сюда попал?! Кто идёт там, в этой слепой мгле?!

Я вжалась спиной в холодную, осклизлую кирпичную кладку, зажав рот ладонью, чтобы не выдать себя прерывистым дыханием. Раз. Два. Три. Тяжёлые подошвы размеренно чвакали по мокрому камню. Они не сбивались, не плутали, как я — человек в глубине жёлтой пелены двигался по прямой, с пугающей, методичной точностью, словно видел меня сквозь этот ядовитый морок или шёл на стук моего сердца. На мгновение шаги вдруг смолкли, и в наступившей ватной тишине мне показалось, что я слышу чужое, сиплое дыхание совсем рядом — а потом каблук снова глухо стукнул о брусчатку, уже на несколько метров ближе.

Паника сжимала виски, дыхание сбивалось, но я сорвалась с места и побежала вдоль сырой кирпичной стены, скользя подошвами по осклизлой брусчатке. Жёлтый туман был настолько густым и вязким, что приходилось буквально продираться сквозь него, вытянув левую руку вперёд и ведя ладонью по шершавому, ледяному кирпичу, чтобы не потерять ориентир и не врезаться в стену. Сердце колотилось где-то в горле, лёгкие обжигало тяжёлым, сладковато-гнилостным воздухом, а за спиной всё так же размеренно и неумолимо стучали чужие шаги — преследователь не переходил на бег, он просто шёл следом, зная, что из этого кольца мне всё равно не вырваться. Моя правая рука сжимала в кармане куртки подаренный Ронаном гладкий сланец — небольшой, но тяжёлый, плотный камень, единственное твёрдое и настоящее, что оставалось у меня в этом расплывающемся кошмаре.

Впереди, у самого края водосточной решётки, сквозь мутную пелену вдруг проступили тёмные, размытые очертания припаркованного у бордюра седана.

Я не была уверена, настоящий ли он или это такой же фантомный мираж, как глухие стены этого проклятого переулка, и сработает ли здесь хоть какие-то физические законы. Но другого шанса прорвать эту глухую, мёртвую тишину у меня просто не было — а шаги в тумане звучали уже совсем рядом.

Я подбежала ближе к седану, выхватила из кармана свой гладкий сланец и, замахнувшись изо всех сил, швырнула его в сторону машины. Камень с резким, сухим стуком ударил по кромке крыла и лобовому стеклу.

На долю секунды повисла страшная, звенящая пустота. А потом воздух вокруг словно пошёл мелкой рябью — реальность колыхнулась, задрожала натянутой плёнкой, и сквозь вязкую вату сначала глухо, словно из-под толщи воды, а затем всё громче и резче прорвался истошный, пронзительный визг автомобильной сигнализации.

Звук врезался в жёлтый туман, и в ту же секунду со стороны реки Ли ударил ледяной, яростный шквал. Сверху, через высокую каменную ограду, в переулок обрушился другой туман — чисто серебристо-белый, искрящийся в отсвете мигающих аварийных огней, пахнущий речной водой и первым снегом. Два потока сшиблись прямо посреди узкого створа с глухим, гудящим воем ветра: ядовито-жёлтая, гнилостная мгла Слуа вздыбилась чёрно-серыми бурунами, закрутилась в тугой, бешеный вихрь, пытаясь удержать кольцо, но серебристый вал Эйрвина ударил в неё с такой сокрушительной силой, что жёлтый дым зашипел, как вода на раскалённом железе, и начал рваться клочьями, выталкиваемый прочь из переулка.

В разрыве этого вихря, всего в десяти шагах от меня, на миг проступил высокий тёмный силуэт человека в капюшоне — он отшатнулся, закрывая лицо рукой от ледяного речного шквала, и тут же шарахнулся назад в тень проулка.

А из глубины улицы, прорываясь сквозь вой сигнализации и стремительно оседающий туман, донёсся далёкий, срывающийся мужской голос — кто-то бежал сверху по мощёному спуску холма, выкрикивая моё имя.

Я ещё почти ничего не различала в белёсой речной дымке, но видела главное: ядовитая жёлтая пелена отступила, растворилась, оставив после себя только чистый, ледяной, пахнущий водой туман Эйрвина.

И в ту же секунду меня накрыло с головой. Ноги вдруг стали ватными, колени подогнулись, и я тяжело осела прямо на холодную, мокрую брусчатку у каменной стены, прижав ладони к лицу.