Младшая Миньярд (джен)

Взгляд карих глаз уставился в калейдоскоп из разбитого накануне зеркала.

«Кто это?»

Она просыпается в кресле. Голова гудит, рот пересохший, на коленях, покоцанных и худых — пустая бутылка.

Она смотрит на свои руки. Пальцы жёлтые от табака, ногти сломаны.

Она пытается вспомнить, что было вчера, — и не может.

Только обрывки: треск дерева, звон стекла, крик, чей-то смех. Она смотрит на дверь — там дыра. На полу — синяя заколка.

Она посмотрела на незнакомку в зеркале.

«Как я до такого докатилась?», — всхлипнула женщина и тут же нашла ответ. — «Это они виноваты. Все они.»

Но где-то в груди, под слоем грязи и злости, что-то тихо скреблось. Что-то, что Тильда не хотела признавать.

* * *

Дом пах табаком и чем-то аптечным, этот запах въелся в воспоминания Тильды. Мама трет серебро до блеска. Ложка уже чистая, тряпка скрипит, но мама продолжает тереть. Её спина прямая, как струна. Эта привычка, которую не убило даже замужество и материнство. Она была балериной, пока не родила Лютера, а потом и Тильду.

— Ты не представляешь, что я отдала, чтобы вы появились на свет, — говорила она неестественно ровным голосом, игнорируя визг посуды под пальцами. — Я бы танцевала на сцене, в свете софитов, мне бы рукоплескал зал, я была бы авророй. А теперь я здесь.

Она смеется. Смех неправильный — слишком сухой и резкий, будто кто-то дергал за нитку. Глаза не смеются. Они смотрят сквозь Тильду. Они в целом редко могли казаться живыми или осознанными, особенно после приема её «витаминов».

— Мамочка, я хочу танцевать. Как ты.

Мама продолжает тереть ложку. Её правый глаз дёргается. Мелко, ритмично, будто внутри что-то бьётся, что она не может контролировать.

— У тебя плохие ноги, — говорит она обыденным тоном. — Ты не станешь балериной. У тебя нет данных.

Тильда смотрит на свои ноги, сжимая край платьица. У неё нормальные ноги. Она не понимает, что не так. Но она не танцует.

Она хочет спросить, но мама уже переключилась на другую ложку, и её лицо снова стало пустым, как картинка в журнале.

— Иди учи уроки, — отстраненно добавляет мама, не глядя. — Не трать время на ерунду.

Тильда идет в свою комнату. Она не плачет. Она знает, что слёзы — бесполезная вода. Мама просто скажет: «Не ной, это не красиво.»

Отец приходит поздно. Как и всегда. Он него всегда пахнет сигарами и чем-то горьким. То ли кофе, то ли удушливый одеколон, которыми душатся все люди с офисными галстуками. Он садится в кресло, включает телевизор — тогда еще черно-белый — и читает газету, не глядя на детей. Иногда он их бьет. Не сильно — так, «порка для порядка». Чтобы знали, кто главный, и не сильно баловались.

— Как дела в школе? — спрашивает он, не поворачивая головы.

— Хорошо, — отвечает Тильда, покачиваясь на носках.

— Молодец.

Вот и весь разговор.

— Не ной, — говорит он, когда Лютер пытается заступится за сестру или хнычет из-за разбитый коленок. — Растёшь слабаком. Я тебя не так воспитывал.

Лютер тогда только сжимал зубы и молчал. Он хочет выговорится, но он должен молчать. Лютер пытается заговорить с отцом про свои оценки. Отец слушает, не поднимая глаз от газеты, и говорит:

— Хорошо. Иди.

Лютер уходит и не обижается. Привык.

Но он ищет ответы. В книгах, в учителях, в разговорах с людьми, которые замечают его существование. А потом — в церкви. Там есть логика. Там есть четкие правила. Там говорят, что ты не просто «мебель», а дитя божье.

Тильда фыркает, смотря на брата, и не понимает: «Что ты делаешь? Он же только по воскресениям слушает».

Но она ничего не говорит, чтобы папа не услышал. Она просто сидит на полу и смотрит на мамину спину. Мама все еще мыла посуду. Тарелка умоляюще визжала под монотонным движением губки.

* * *

Тильда была тихой, удобной. Она была просто как все. Её оценки никогда не вызывали восхищения, у неё не было каких-то забавных историй или талантов, которые её бы выделяли из общей массы.

Она не была тихоней, не была забитой мышью, да и задирой не была. Тильда тогда решила присоединится к компании главной задиры, чтобы не быть на виду, быть в стайке, но в любой момент шагнуть в сторону и скать: «Это не я, это они придумали» так как боялась последующей ответственности. Так она могла выплескивать накапливающуюся на душе желчь и не быть крайней.

Тильда окончила школу без наград, но и без нашумевших скандалов за плечами. Она получила должное для юной леди образование и…

Ничего не изменилось.

Хотя…

* * *

— Ты такая классная, Тильда. Почему ты такая тихая?

Они говорят это. «Яркие». Те, кто смеётся громко, пьёт до дна и не боится шума. Те, кто её замечает. Кто завёт гулять. Кто протягивает косячок и смеётся.

Тильда затягивается и кашляет. Они смеются громче. Она тоже смеётся. Ей нравится, как мир плывет и пестрит яркими пузырями. Ей нравится, как они смотрят на неё.

Она пьёт. Она дерзит. Она пропускает занятия в колледже и рисует себе шов чулок карандашом для глаз. Кажется, что это свобода. Ей кажется, что она наконец дышит.

Тильда возвращается под утро. Мама сидит у окна и помешивает уже остывший чай серебряной ложечкой. Мама смотрит на дочь с пустой улыбкой на идеально накрашенных губах.

— Ты стала шлюхой, — говорит мама, не меняясь в лице. — Как я и думала. Позорище.

Тильда не отвечает. Она идёт в душ, смывая запах улиц и дешевых духов. Она знает, что мама права, но Тильда не хочет это признавать. Мама всегда права. Даже когда говорит гадости.

Отец узнает о гулянках через учителей. Он звонит в школу и решает вопрос. Дома он не устраивает скандала. Только после ужина, когда Тильда проходит мимо его кресла, он говорит:

— Не позорь семью.

И всё.

Тильда идёт в свою комнату и сжимает кулаки. Самодельный маникюр впивается в ладони. Ей хочется разбить что-нибудь, хоть антикварную вазу, которую мама старательно протирает от пыли каждый четверг. Но она не разбивает. Потому что мама скажет: «Это некрасиво.» и дрожащими руками нальет себе валерьянки. А отец скажет: «Ты ведешь себя как ребенок».

Она и есть ребенок. Вернее, она так думает.

И будет думать так еще долго.

* * *

После очередной ссоры, Тильда собрала вещи. Все влезло в одну сумку. Она нарочито громкими шагами сбежала по лестнице на кухню. Мама что-то начищала, как всегда.

— Я ухожу, — буркнула Тильда.

— Хорошо, — сказала мама, не оборачиваясь. — Дверь закрой. Сквозняк.

Тильда хлопнула дверью, она знала, что ни за что не вернется в этот дом. Но он останется в ней — в голосе, в привычках, во взгляде на собственных детей.

Отец её не провожал. Он на работе. Или в кресле. Какая разница.

Лютер потом при редких встречах в его доме говорил:

— Я молюсь за тебя.

— Не надо. — Отвечает Тильда каждый раз, закуривая, тем самым неосознанно копируя отца.

Она уже познакомилась с Полом, имя которого Тильда всегда произносила с мягким придыханием. Он обещал сыграть свадьбу. Обещал построить семью. Он говорил, что любит Тильду.

Он так горячо целовал, так смело касался кожи Тильды. Пол уверенно протянул ей помолвочное кольцо, заставив Тильду почувствовать себя самой прекрасной, самой любимой, самой-самой.

Ей нравилась мысль, что она утерла нос всем на свете, что у неё скоро будет самая сладкая простая жизнь. Пол будет работать и содержать жену, которой нужно просто следить за собой. И все-таки мама дурочка.

Ну как можно провалится с такой простой задачей?

Оказалось это очень легко.

Особенно, когда завидев две полоски на тесте после перепихона без защиты, чтобы Полу было приятнее, женишок смылся в тот же вечером. Кто бы мог подумать, что удержать мужчину беременностью — это проигрышная ставка.

Без слов, без скандалов. Оставил после себя только запах травки, вкус слёз и тошноты на языке.

Тильда ненавидела детей, еще до того, как живот округлился. Она пыталась запить горе, забыться в дыму и белой пыли дорожек, но близнецы родились.

Виноваты эти отродья. Если бы не они — Пол бы не ушел. Нет, это Пол виноват во всем — это он бросил Тильду.

Нет, нет, нет, во всем виноваты родители. Если бы они были хорошими, то Тильда была бы обычной. И плевать, что обычной она быть никогда не хотела. Она хотя бы не стала бы такой.

Или виноват Лютер, который не защитил сестру, который только молился с тупой улыбкой и все.

Виноваты все «яркие», которые разбежались кто куда, когда у Тильды перестали водиться деньги с карманных.

Тильда сидит в кресле и смотрит на свои руки. Пальцы дрожат.

Все виноваты.

Все.