You Know You Love Me, Gossip Witch (гет)

Гермиону Грейнджер поцеловал дементор.

Она не была уверена, когда именно это произошло. Может быть, в библиотеке, когда она в очередной раз засиделась допоздна? Или ночью, когда она спала и не могла защититься, а холодная тварь просто склонилась над ней, не оставив ни следа, ни звука. А может, один из тех дементоров, что напали на Гарри в прошлом году, каким-то образом всё-таки забрёл обратно на территорию школы и выбрал не его, а её?

Это было, конечно, нелепо, и всё же с каждым днём этот вариант ей казался ей всё более правдивым. Гермиона прекрасно помнила помнила голос Люпина на лекции, спокойный, как будто он рассказывал о чём-то неприятном, но вполне поддающемся управлению. Она помнила и учебник — Силы зла: руководство по самозащите — который когда-то выучила едва ли не наизусть, потому что всегда предпочитала знать о чудовищах больше, чем они знали о ней. Всё сходилось, она даже пошла перепроверить, сидела над раскрытой книгой, водя пальцем по строчкам, и чувствовала, как внутри медленно, почти торжествующе поднимается ужас.

Это оно. Вот почему всё стало таким. Вот почему замок, ещё недавно живой, полный голосов, радости знаний и бессмысленных мелочей, которые и делают жизнь жизнью, вдруг стал казаться карточным домиком из серого пластика. Вот почему даже мысль о чём-то хорошем больше не вызывала в ней ничего, кроме усталости.

Раньше утро было хотя бы просто утром, теперь же оно стало задачей со звёздочкой, к которой нужно было готовиться, как к экзамену. Заставить себя встать, дойти до ванной, не забыть, зачем ты туда вообще шла. Посмотреть в зеркало и не вздрогнуть от собственного лица, ставшего каким-то отталкивающим, будто даже кожа посерела в цвет камня. Стоять под обжигающе горячей водой тоже не помогало. Пар заволакивал зеркала, кафель становился влажным, волосы липли к шее, вода почти жгла кожу, а Гермиону всё равно трясло от холода. Она обнимала себя мокрыми руками, чувствуя, как зубы едва заметно стукаются друг о друга, и думала только об одном:

Как они могли это допустить?

Если это действительно был дементор, то где были преподаватели? Где была защита замка? Где вообще был хоть кто-нибудь, кто должен замечать подобные вещи до того, как становится поздно?

Гермиона всё-таки дошла до мадам Помфри. Это решение далось ей не сразу, ей было страшно, потому что пришлось бы говорить причину вслух. Произнести что-то настолько нелепое, настолько невозможное, что в момент, когда слова покидают рот, ты сам начинаешь звучать для себя как человек, которому едва ли стоит доверять. Мадам Помфри выслушала её внимательно, потрогала лоб, задала несколько вопросов, посмотрела тем самым профессионально-обеспокоенным взглядом, который всегда означал: я считаю, что с вами что-то не так, но не то, что вы сами предполагаете, потом достала флакон и сказала, что Гермионе стоит попить успокаивающее зелье, побольше отдыхать и не перенапрягаться в начале семестра.

Успокаивающее. Зелье. Как будто дело было в нервах, усталости, недосыпе, переутомлении или любой другой скучной, человеческой причине, не заслуживающей отдельной главы в учебнике по защите от тёмных искусств. Гермиона поблагодарила её, взяла флакон и ушла с чувством, что если уж школьный целитель не верит ей, то никто не поверит тем более.

Мир раздулся до размеров огромной, пустой, безличной конструкции, внутри которой она почему-то всё ещё продолжала существовать. Коридоры стали длиннее, потолки выше, люди — дальше. Рон где-то пропадал с кружкой пива, которую успел приручить за каникулы, как домашнее животное. Гарри с Джинни были увлечены друг другом, своим счастьем, таким ярким, что смотреть на него во все глаза было больно. Луна, кажется, действительно начала встречаться с каким-то милым, слегка лопоухим мальчиком с Пуффендуя, и даже это почему-то казалось Гермионе частью мира, который теперь происходил не с ней.

Одна. Одна, одна, одна. Слово билось в голове в такт пульсу, кто-то выбивал его на внутренней стороне её черепа тупым молотком. С каждым ударом оно оставляло отпечаток на могильной плите её сердца. Ей казалось, что до неё никому нет дела, и хуже всего было то, что разум немедленно находил этому доказательства. Мысли крутились вокруг этого, сцепляясь друг с другом ржавыми шестерёнками. И, как это часто бывало в худшие часы, за ними тащились чужие слова.

Грязнокровка.

Зубрила.

Зануда.

А за ними — уже свои собственные.

Может, это наказание.

Может, так и должно было случиться.

Может, ты просто не из тех людей, которые заслуживают чего-то хорошего.

От этой мысли у неё впервые по-настоящему выступили слёзы. Несколько прозрачных капель скатились по щекам такими прохладными мазками, что Гермиона почти удивилась. Она вскинула голову к окну. Неужели опять кто-то не закрыл раму? Нет, просто даже два одеяла уже не помогали.

Снаружи небо было тяжёлое, зимнее, цвета вороного крыла. Тучи низко висели и давили на башни так сильно, будто хотели вдавить Хогвартс в землю. Свет в спальню почти не попадал, даже днём всё было каким-то сумрачным, потерявшим былые краски.

Вместо привычного возбуждения от начала семестра внутри у Гермионы росла дыра. Она втягивала в себя всё, что раньше работало безотказно: интерес, азарт, вкус к спору, жадность до знаний, даже простую способность радоваться удачному ответу на уроке. Всё проваливалось туда и не возвращалось. Она могла часами лежать на кровати, сославшись на мигрень, и соседок это, кажется, не особенно удивляло. Иногда по щеке у неё пробегала тонкая струйка воды, и никто не спрашивал, в чём дело. Мигрень же, что с неё взять.

Гермиона думала обо всём и ни о чём, точнее, мысли всё время шли, но ничего по-настоящему не значило. Внутри как будто выключили ту самую часть, которая раньше анализировала факты, раскладывала их по местам, делала мир хоть как-то управляемым. Осталась только усталость и холод. И уверенность, что если это не поцелуй дементора, то у неё нет объяснения лучше, и мозг судорожно цеплялся хотя бы за это. Потому что если это дементор — значит, виновато что-то реальное, напавшее на неё, с чем можно бороться, от чего можно защититься в будущем. Если же нет…

Гермиона натянула одеяло выше, почти до носа, и закрыла глаза. Об этом она думать не хотела, потому что тогда пришлось бы признать: может быть, никакого дементора не было. Может быть, весь этот холод окружает её не снаружи, а внутри, из той части сердца, которую она сама слишком опрометчиво оставила открытой. Это было бы куда страшнее любой твари в чёрном плаще.

Гермиона Грейнджер думала, что её поцеловал дементор, и, возможно, это была самая добрая версия из всех доступных.

* * *

Дни сменяли друг друга с пугающей скоростью или не сменяли вовсе — Гермиона не была уверена. Они просто складывались в одну длинную, бесцветную полосу, как одинаковые листы пергамента, исписанные чужим, неразборчивым почерком. Утро, завтрак, лестницы, аудитории, перья, страницы, чьи-то голоса, смех, лица. Она присутствовала на лекциях, сидела за партой, открывала учебники, даже что-то записывала в тетрадь, а потом не могла бы вспомнить ни единой фразы, прозвучавшей за весь урок.

Иногда ей казалось, что дементор не просто поцеловал её, а поселился где-то рядом и теперь каждое утро тихо, терпеливо высасывает из мира цвет, вкус и смысл, оставляя только слабую обязанность прожить ещё один день.

Гермиона не удивилась бы, если бы кто-нибудь остановил её в коридоре и спросил, какой сегодня день недели, а она не смогла бы ответить. Всё, что было до обеда, после обеда, вчера, три дня назад или позавчера, слипалось в один вязкий, холодный ком. Даже книги больше не спасали, строчки расплывались перед глазами. Мысли, ещё недавно лёгкие, быстрые, жадные до смысла, теперь тонули где-то на полпути между взглядом и пониманием.

Вот и неделя, кажется, тоже прошла. Или почти прошла. Или, может быть, это был только вторник? В тот день у них снова стояло зельеварение со Слизнортом. Професстор сиял, суетился, шутил, ходил между столами, как довольный собой дирижёр, и без конца комментировал происходящее.

Сегодня они варили настой ясности, основа настоя уже стояла в котлах — прозрачная, с лёгким голубоватым отливом. На столах лежали связки мелиссы, корень аира, небольшие пузырьки с мятной эссенцией, ступки с толчёным лунным камнем и узкие серебряные ложки, которыми нужно было вмешивать порошок ровно по часовой стрелке, не давая зелью помутнеть.

Гермиона молча села рядом с Малфоем, ни проронив ни слова. Малфой же, напротив, искрил остротами.

— Если ты собираешься и дальше так держать такой сильный огонь, можешь сразу слить всё в раковину. Сэкономим время.

— Нет, Грейнджер, аир не сам порежется от грани твоего интеллекта.

— Поразительно. Ты даже порошок отмеряешь так, словно делаешь мне одолжение.

— Не надо мне помогать. Я, в отличие от некоторых, ещё помню, как выглядит ложка.

Все его слова отскакивали от неё, как мелкие льдинки от слишком толстой корки снега, она даже не слышала и половину того, что он успел ей сказать. Она просто следила за котлом, за тем, как прозрачная основа начинает теплеть, мята вспыхивает в запахе чуть раньше, чем зелье принимает её в себя. Как лунный камень медленно растворяется, оставляя в толще жидкости бледные, почти призрачные круги.

Малфой, кажется, сначала решил, что она игнорирует его намеренно, потом — что дуется. Потом, возможно, что просто издевается по-своему. По крайней мере, язвительность в его голосе с каждой новой репликой становилась всё острее.

— Что, язык проглотила?

— Или это новая тактика? Сделать вид, что мира вокруг не существует?

— Очень зрелый подход, Грейнджер. По возрасту тебе идеально подходит.

Она не ответила ни на одну из этих фраз. Его слова доходили до неё с опозданием и уже какими-то потухшими, как если бы по дороге теряли весь свой запал.

К концу пары настой у них получился почти идеальным, Слизнорт даже задержался у их стола подольше, чем у других, восхищённо заглянул в котёл и разразился очередной речью про содружество факультетов. Гермиона не подняла головы.

Когда прозвенел звонок, класс с привычным гулом начал собираться. Стулья скрипнули, книги захлопнулись, шаги удалялись, Гермиона осталась сидеть, засмотревшись на поверхность зелья в котле, где колыхалось её собственное размытое отражение.

— … так и будешь тут сидеть?

Слова отозвались глухо, как если бы кто-то постучал по крышке гроба изнутри. Гермиона не услышала начала фразы, но сам вопрос выдернул её из задумчивости. Она медленно, рассеянно обвела глазами аудиторию, пока не увидела источник звука. Малфой стоял в нескольких шагах от её стула, уже собрав сумку, и пытливо смотрел на неё, слегка улыбаясь.

— Твои дружки, Поттер и Уизел, уже взялись за ручки, бросили тебя здесь и ускакали куда-то в закат.

Бросили... Снежинка упала ей на щёку и медленно стекла каплей вниз. Гермиона удивлённо подняла глаза к потолку, надеясь увидеть хоть какое-то объяснение: открытое окно, дыру в раме, магию, что угодно, но над ней был только самый обычный потолок. Потом вторая снежинка сорвалась с ресниц, и она на автомате смахнула её рукавом мантии. Только после этого, поморгав глазами чуть усерднее, Гермиона вдруг поняла, что плачет.

Ей было совершенно всё равно, что у её тихой траурной процессии жизни есть зритель. Абсолютно насрать, но обалдевшее выражение лица Малфоя не дало ей отвести взгляд. Кажется, она впервые в жизни видела его… испуганным? Он уставился на неё так, словно она прямо у него на глазах начала самосожжение или занялась каким-нибудь другим, столь же типичным, на его взгляд, маггловским хобби.

— Грейнджер, я…

Что ты? — подумала она. Никаких вариантов ответа в голове не было, только звенящая пустота.

— Мне нет дела до того, что ты там, — и это было чистейшей правдой, которую оказалось неожиданно приятно, почти чудо как сладко, произнести вслух.

Пара снежинок на щеках уже успела превратиться во всемирный потоп, с которым несчастный рукав мантии больше не справлялся, поэтому она безразлично позволила слезам течь. Пускай, это всё не имеет никакого смысла.

— Грейнджер...

Она его плохо слышала, да и не слушала вовсе, но чужое прикосновение к её плечу заставило непроизвольно вздрогнуть. Оно было мягким и нежным, он слегка потряс её, совсем чуть-чуть, и тут она поняла, что он стоит рядом и склонился так близко — мотни головой чуть резче, и его драгоценная рубашка засияет росой.

— Прости меня, слышишь? Про…

— Отойди от меня, Малфой! Это какая-то очередная шутка…

Она оттолкнула его руку и резко попыталась встать. Сквозь застилавший глаза туман она разглядела гримасу боли, так некрасиво портившую его, без лишней скромности, симпатичное лицо. Это выглядело так необычно, как не ожидаешь увидеть луну, поющую серенады, или Пэнси-блондинку…

Нога, затёкшая от долгого сидения в неудобной позе, тут же предательски подвела. Гермиона дёрнулась, потеряла равновесие и в какой-то замедленной, издевательски ясной внутренней съёмке осознала, что стремится вовсе не вверх, а куда-то очень уверенно в сторону пола. Распластаться на каменных плитах в реке собственных слёз, впрочем, не получилось, ведь Драко вцепился в неё крепкой, почти болезненно быстрой хваткой ловца. Несмотря на критическое расстояние между ними — точнее, его полное отсутствие, — у Гермионы красной нитью пронеслась мысль, что это первый физический контакт с кем-то за последние несколько недель. И он ощущался… безопасно. Безопасность и Малфой никогда не ходили рука об руку ни в одной из известных ей вселенных, а значит, это ещё раз доказывало: на неё явно подействовала какая-то неправильная, тёмная магия, окончательно перепутавшая все полюса адекватности.

— Ты как? Голова кружится?

Малфой судорожно оглядывал каждый миллиметр её лица, словно пытался найти на нём ответ раньше, чем она успеет сказать что-то вслух.

— Всё нормально, ик… — без особой уверенности пробормотала Гермиона, ощутив жуткий приступ икоты.

Драко не отрывал от неё взгляда, в котором не было ни малейшего следа того человека, который весь урок тыкал в неё резкими словами.

Может, его тоже поцеловал дементор? — совершенно некстати подумала Гермиона. Надо бы спросить между делом.

Убедившись, что она всё-таки твёрдо стоит на ногах, Малфой очень осторожно разжал руки, и Гермиона едва сдержала вздох сожаления. С ней определённо было что-то не так. Как жаль, что секундную симпатию к Малфою нельзя было официально вписать в список симптомов редкой болезни...

— Из-за чего бы ты ни плакала, Грейнджер, это того не стоит. Это не стоит тебя.

Гермиона настолько озадачилась, что слёзы почти сами собой прекратились. Она теперь ясно видела его встревоженное лицо, и, как ни старалась, не могла найти в этих словах подвох. Его грёбаные глаза цвета февральской вьюги смотрели на неё открыто и внимательно, будто он действительно хотел убедиться, что смысл сказанного до неё дошёл.

— Я… п-приму это к сведению.

Малфой коротко кивнул, потом ещё раз осмотрел её с ног до головы, проверяя, не рухнет ли она снова в следующую секунду, и только после этого медленно пошёл к выходу. Гермиона осталась стоять посреди пустой аудитории, всё ещё чувствуя на теле отпечатки его сильных рук, собственные слёзы, остывающие на щеках, и странную, почти невозможную надежду на лучшее, возникшую в ней лучиком солнца после их странной беседы.

Что это был за вид магии, если простые слова, подобно Патронусу, сумели разогнать в её голове все самые страшные мысли?