Дигидрогена монооксид (гет)

Время выбирать — кто ты и с кем?

Быть виновным…

…или страдать безвинно?

Время выбирать

Спасать остатки системы…

…или танцевать на ее руинах?

Рок-опера Икар, «О человеке»

Первым, что ощутила Сакура, была боль.

Считается, что шиноби довольно выносливы, ведь тренировки в Академии и после неё довольно жёсткие и суровые. Никому не нужно, чтобы во время миссии чуунин свалился от одного пореза или ушиба. Сакуре прежде везло, и серьёзных ранений она не получала, но всё хорошее рано или поздно заканчивается.

Ничего хуже она в жизни не испытывала.

Шею словно разрезали на мелкие кусочки, а затем кое-как склеили. Любое движение, что там, дыхание, ножом проходило по горлу, заставляя глаза непроизвольно слезиться. Она попыталась сглотнуть слюну — по пищеводу прошлась раскалённая игла, она закашлялась, но тут же остановила себя, опасаясь, что это разорвёт её на кусочки.

Руки опутывали тонкие провода капельниц, но Сакура обратила внимание, что по одной из трубок больше ничего не течёт. Это закончилось обезболивающее, всё это время позволявшее ей мирно дремать.

Лежать без дела в планы Сакуры не входило — по крайней мере, ей нужно было разобраться, что вообще происходит. Она изучила лекарства, которые ей вводили — остатки упаковок беспорядочно валялись по всей комнате. Пищевые растворы, глюкоза, физраствор от обезвоживания — она была без сознания несколько дней, если всё это было ей необходимо. Компоненты крови — плазма, эритроциты, тромбоциты. Она, очевидно, едва не умерла от кровопотери, виной всему — то, что у неё на шее. Рассмотреть шею она толком не могла — она была в мягком воротнике, но даже лёгкое покачивание вызывало боль.

Память возвращалась с трудом, урывками. Сражение с Данзо, смерть Нони, прощание с Рису, вот она стоит напротив Кабуто и позволяет себе мысли о нём не как о лучшем шпионе Орочимару или хорошем лекаре, а о более важном для неё. А потом всё закончилось — как, почему? У них ведь всё получилось… или нет? Боги, лента, вот что произошло. Орочимару почему-то решил её убить в самый неподходящий момент. Что с Саске, жив ли он? И что тогда с Кабуто? Вопросов было слишком много для прикованной к постели.

Слева от кровати стояла тумба, а над ней была приклеена бумажка с самодельным календарём, красными чернилами были вычеркнуты прошедшие даты. Судя по всему, сейчас было четвертое ноября — или тот, кто следил за временем ушёл ещё раньше? Десять черт, десять дней, в течение которых Сакура находилась между жизнью и смертью.

На всё той же тумбе лежала записка. Отсоединив пустую трубку от обезболивающего, мешавшей шевелиться левой руке, Сакура дотянулась до бумажки. Рука сильно дрожала, удерживать пальцы сомкнутыми было тяжело, а ещё труднее было подтянуть её к глазам. Прочесть удалось без проблем, значит, хотя бы со зрением у неё всё в порядке — в остальном Сакуре казалось, что она разваливается на части.

Записка гласила: «Если ты это читаешь, я умер. Возьми со шприца тумбу, дойди до камер и позови Коноху. Спасибо».

Подпись была написана, а затем несколько раз зачёркнута, а почерк был почти нераспознаваем, символы плясали в бешенном танце. Это что, был Кабуто? Это не походило на его разборчивое, аккуратное письмо. И что за кривые предложения? «Взять со шприца тумбу» — понятно, конечно, что он имел в виду, но в каком он был состоянии, раз так путались слова?

На тумбе никакого шприца, конечно же, не оказалось. Поозиравшись с уже привычной болью в шее, Сакура обнаружила нечто похожее на столе в метрах трёх от кровати. Она поняла, что Кабуто забыл положить его рядом с ней. Что бы с ним ни случилось, адекватен он не был. И всё же именно он всё это время сохранял ей жизнь, без него она бы давно уже была бы мертва.

Погодите, Кабуто говорил о своей смерти? Верить ему было нельзя, но обойти убежище в его поисках Сакуре точно не под силам. Всё, что она может, это выполнить его указания. Что бы ни было в шприце, оно придаст сил. Под камерами имелась в виду комнатка у выхода, где располагались камеры, через которые можно было посмотреть всё происходящее в убежище. Вероятно, Кабуто оставил там способ связаться с Конохой, чтобы они пришли к ней на помощь.

В любом случае, это было хорошим решением. Через камеры она найдёт Кабуто, живым или мёртвым, в зависимости от этого она примет решение, стоит ли подавать сигнал деревне. Всё-таки совсем недавно она насолила Данзо, и теперь тот точно захочет отомстить. Она не может быть уверена, что к ней придут нормальные шиноби, а не отморозки из Корня, но, возможно, у неё и не будет выбора.

Сакура аккуратно отсоединила от правой руки вторую трубку, плазма там всё равно подходила к концу. Следующие пять минут она крайне унизительно ползла к столу, а затем подтягивалась при помощи стула наверх. В глазах каждую минуту темнело, так что ей приходилось останавливаться, чтобы восстановить дыхание.

Над столом висело зеркало, и Сакура смогла рассмотреть себя. Выглядела она ужасно, но это и следовало ожидать. Бледная, как смерть, осунувшаяся, волосы, точнее лохмы из обесцвеченных и свежих розовых волос, перемешались между собой. Воротник окрасился свежими багровыми пятнами, движением она возобновила кровотечение.

Вожделенный шприц был зажат в её кулаке, и только тогда она поняла, что не знает, что за вещество в нём находится. Могла ли она доверять Кабуто достаточно, чтобы без всяких вопросов ввести себе эту жидкость? Обычному Кабуто — да, без вопросов, но тот, который писал записку, вызывал тревогу. С ним что-то точно было не так.

Зажмурившись, Сакура пронзила кожу предплечья иглой и несмело нажала на поршень. Боли она не ощутила — то, что чувствовала её шея, было невообразимо сильнее. Действовала инъекция быстро — мысли начали проясняться, а руки перестали трястись, а вскоре Сакура даже смогла встать. У неё было мало времени: чем быстрее работало вещество, тем быстрее выветривалось. Остаться лежать в коридоре без сил не входило в её планы.

К камерам она шла осторожно, надеясь, что вот-вот встретит Кабуто, который успокоит её, скажет, что всё в порядке, и, наконец-то объяснит, какого демона здесь происходит. Или хотя бы Саске, хотя она нутром чуяла, что того здесь нет. Хотелось верить, что все выжили, но это было бы слишком хорошо, чтобы быть правдой.

Удивительно, но инъекции хватило ровно на то, чтобы дойти до камер, и разместившись в уютном кресле напротив мерцающих изображений, Сакура почувствовала, как силы оставляют её. Кабуто нигде не было видно, но и камеры не были поставлены везде, повезло ещё, что они вообще были — в большинстве убежищ о такой роскоши можно было только мечтать. Вопреки опасениям, на столе обнаружился «сигнальный» свиток. Немного чакры — и над убежищем разлетится сверкающий фейеверк, а поскольку они находятся на территории страны Огня, то первыми до них доберутся именно шиноби Конохи. Можно было бы использовать его и в лазарете, но он находился на подземном этаже, а чем ближе свиток был к выходу, тем лучше. Кабуто всё продумал.

Сакура медлила. Стоит ли использовать свиток, так и не разобравшись во всём? Она боялась потерять сознание до того, как примет решение. Картинка перед глазами понемногу начинала плыть. Ранение в шее вызвало нарушение кровотока, мозгу не достаёт кислорода, отсюда головокружение — какой ей толк в этой информации, если она ничего не может сделать? Её и лечили-то по-старинке, практически не вливая чакру для восстановления, потому что шея — штука хрупкая, одно неловкое движение — и всё, можно хоронить. Теперь ей нужно было время, а его-то и не было!

— Сакура.

Хриплый осипший голос был также не похож на манеру говорить Кабуто, как записка на его обычный почерк. Перед ней стояла какая-то новая версия знакомого человека, и выглядел он ужасно. Лицо было покрыто багровой коркой крови, которую он не замечал, очки треснули, а сквозь них смотрели воспалённые глаза, зрачки которых ширились, вытесняя радужную оболочку. Самым жутким было то, что Кабуто улыбался, оскалив зубы, непривычно открыто, как будто бы стремясь уверить её, что всё в порядке.

— Что с тобой? — хотела спросить Сакура, но из её рта вырвалось только сипение, а горло мучительно сжалось.

— Не пытайся разговаривать. Я отнесу тебя назад в лазарет, тебе нужен отдых. Всё хорошо.

В последнее Сакура верила меньше всего, но всё же позволила Кабуто подхватить себя на руки. Не то, что бы у неё был выбор.

— Что произошло? — она пошевелила губами, надеясь, что Кабуто считает по ним вопрос.

— Потом, — нахмурился Кабуто. — Это неважно.

Сакура хотела с ним поспорить, но помешало не столько отсутствие голоса, сколько потеря сознания. Благодаря слиянию с миром она привыкла к полуобморочному состоянию и всегда чётко отслеживала свою близость к обмороку, но в этот раз она отключилась совершенно внезапно, как будто по щелчку пальцев.

Очнулась Сакура снова в постели. Кабуто рядом не было, но вместо того, чтобы куда-то нестись, было принято решение сперва разобраться. Кабуто всё же был жив, это было хорошей новостью, но он определённо был не в себе, если так можно сказать. В это до сих пор с трудом верилось: Сакура была уверена, что чем больше у человека мозги набекрень, тем тяжелее их сдвинуть окончательно. Кабуто привык балансировать на грани нормальности и безумия, для него эта точка равновесия была естественным состоянием. Единственным, что могло его так потрясти была…

Смерть Орочимару — единственное разумное объяснение всему происходящему. Саске напал на Орочимару, тот активировал ошейник, её спас Кабуто, но его господин умер. Где мог бы быть Саске? Если бы он ждал, пока Сакура очнётся, то они бы давно увиделись, а раз это не так, то он уже покинул убежище. Сердце мучительно сжалось. Сколько бы Сакура не пыталась его догнать, Саске всё равно уходил дальше и дальше. Потому ли, что она была бесполезна или потому, что боялся, что Итачи навредит ей — имело ли это значение? Они расстались, и это ставило некоторую точку в их отношениях. Не романтических, разумеется — таковых у них не имелось. Три года назад Сакура пообещала себе помогать Саске до своей смерти. Она честно пыталась, пусть итогом её усилий была неудача, она опоздала и умерла, если так можно сказать. Она не расспрашивала Кабуто, но откуда-то точно знала, что её сердце останавливалось. Она исполнила клятву, данную самой себе.

Тешить себя возвращением в Коноху предыдущие месяцы было приятно, но едва ли осуществимо теперь, когда на неё точил зуб Данзо со своим Корнем. Надо было как-то связаться с Какаши, он точно придумает, что сделать. Несмотря на это, Сакура чувствовала себя свободней, чем когда-либо за эти три месяца. Неважно как, но этот период жизни закончился.

Кроме одного «но». Кабуто. Он тоже в каком-то смысле стал свободен и решительно с этим не справлялся.

Кабуто пришёл к ней посреди этих размышлений. Его лицо было относительно чистым, а глаза разве что немного усталыми, он даже переоделся, будто бы пытаясь выглядеть нормально.

— Я принёс бумагу и карандаш. Пиши, если тебе что-то понадобится.

Сакура жестами поблагодарила его. Это был тот язык жестов, который они разучили ещё готовясь к убийству Сасори, но теперь было тяжелее, она старалась воспроизводить сложные слова, таким образом сводя каждую печать к сочетанию звуку, а не цельных слов. В ближайшее время голос ей точно не вернётся, надо привыкать.

Кабуто аккуратно снял воротник с шеи, чтобы оценить заживление. В руках появились маленькие зеленоватые сферы чакры — работа уже была не настолько тонкая, чтобы её можно было выполнить только вручную. В теории это должно было в разы ускорить регенерацию тканей, они это проходили и не раз, отрабатывая друг на друге, однако в этот раз помимо обычного эффекта покоя и удовлетворения, Сакура ощутила что-то иное. Не нужно было быть сенсором, чтобы почувствовать, как изменилась его чакра. Её стало больше, и она походила на клубок из цветных ниток, перемотанных между собой без системы и закономерности. Его чакра пугала, и это осознание заставило Сакуру вздрогнуть, отшатнувшись. Боги, что он с собой сделал?

— Прости. Я сделал тебе больно?

А на словах он был прежним. Он так привык лгать и недоговаривать, что даже потеряв контроль над собой, продолжал это делать. Сакура покачала головой, чтобы он продолжал. Кабуто ушёл, а бумага так и осталась нетронутой. Она не знала, с чего начать.

Орочимару умер, я права?

Едва написав, она зачеркнула строчку несколько раз, доводя её до неузнаваемости. Для неё из жизни исчез неприятный элемент, а для Кабуто тот был всем. Не наставником, не господином, не отцом, прародителем его личности, тем, на ком строилась сложная, противоречащая себе система.

Мне жаль.

Не Орочимару, она не лицемерка, ей было жаль, что Кабуто приходится проходить через это. Чем меньше имеешь — тем тяжелее потеря. Если бы с ним что-то случилось, Сакуре было бы больно и плохо, но у неё бы осталась Коноха. А что ощутил он, в один день потеряв Нони и Орочимару, когда она лежала при смерти? Ей хотелось верить, что её жизнь значила для него достаточно много, а не просто была тем, что осталась.

В следующий раз Кабуто принёс ей стакан воды, и она выпила его мелкими-мелкими глотками. Заживление чакрой помогло, это почти не причиняло ей боли, и хоть питание по-прежнему поступало через капельницы, маленькая победа не могла не радовать. Увидев смятый клочок бумаги у Сакуры в руках, Кабуто спросил, не хочет ли она что-то спросить. Но она пока была не готова. Двух слов было недостаточно.

Что ты хочешь делать дальше?

Кабуто всегда служил или притворялся, что служит. Корню, Орочимару, чему-то, что было до них. Сакуре сложно было представить его одного. Какие у него вообще были цели и планы? Странно, ей казалось, она так хорошо его знает, но ответа на этот вопрос она не находила. Может, потому, что у Кабуто его и не было?

Этот кусок бумаги со всего двумя предложениями она и протянула Кабуто. Маска невозмутимости тотчас спала с его лица. Спокойное выражение сменилось на другое, не менее безмятежное, но абсолютно иное, Сакура с её полным неумением описывать подобные детали внешности и для себя не смогла бы сформулировать, что же поменялось.

— Вот как. Почти не вставая с кровати, ты поняла, что произошло, — тихо сказал он, и это не было похвалой. — Верно. Господин Орочимару умер.

А вот то, что произошло дальше, описывалось прекрасно. Кожа у Кабуто на скулах, щеках, висках и под глазами, смялась, как мокрая бумага, а сквозь лоскуты того, что осталось, проступила новая, белая, с ассиметричным узором из чешуек. Изменения коснулись только левой части лица, и то, что правая выглядела абсолютно нормальной, пугало ещё больше — то, что это произойдёт и с ней, было лишь вопросом времени.

— Что ты сделал? — руки Сакуры заметались в лихорадочной попытке сформулировать вопрос жестами, но Кабуто и без того видел этот вопрос в её глазах.

— Надо же, а я всё думал, когда это проявится, — он растерянно ощупал свою новообретённую чешую на щеке, и этот крохотный жест на мгновение сделал его чуть ближе к тому Кабуто, которого знала Сакура прежде. — Нужен был лишь эмоциональный всплеск. Да, господин мёртв, поэтому я решил, что клетки его тела станут подходящим мне наследством. Чего добру пропадать, ведь так?

Сакура смотрела, как чешуя всё чётче проступает на его коже, как зрачки вытягиваются в тонкие вертикальные щели. Даже если бы её голос вернулся — она не знала, что сказать. Когда Кабуто взял Улучшенный Геном Карин, это было совсем по-другому. Это было хорошее, полезное качество, которое он присвоил, не теряя самого себя. Боль от утраты была достаточно сильной, чтобы Кабуто захотел перестать существовать, заменяя себя… подобием господина? Боги, боги, что же он сотворил с собой?

— Что касается планов… Пока что у меня их нет. Давным-давно я поверил в одну фантазию. Мне мнилось, что однажды, когда в этом мире не останется ничего, что бы меня удерживало, я стану сверхчеловеком. Буду свысока глядеть на всех остальных, с их мелочными заботами, как на букашек. Ничто не сможет причинить мне вред, а значит, я буду всесилен. Ну и глупость.

Сакура помнила, с каким искренним пылом Кабуто мечтал об этом. Теперь он обратился ядом, который он вкладывал в слова, стремясь показать, как он насмехается над собой-прошлым.

— Изъян был очевиден, но меня ослепила красота задумки. Когда лишаешься всех ценностей, то это даёт не только неуязвимость, ты теряешь и желания, выходит, и волю к жизни. Что бы я ни делал, любой мой поступок будет равнозначно бесцелен, так для чего мне делать хоть что-то? Человек без привязанностей — не человек вовсе, не потому, что он лучше. Он объект, такой же, как листья или пепел. Я бы сказал, что я — живой мертвец, но мы с тобой знаем, что у оживлённых Эдо Тенсей куда больше стремлений, чем у меня.

Прерывая оцепенение, Сакура ткнула пальцем себе в грудь. Если бы всё было так безнадёжно, как Кабуто говорил, разве она была бы здесь? Он спас её, и не только в этот раз.

— Если курице отрубить голову, она может некоторое время бегать, тут похожая история, — Кабуто произнёс это учительским тоном, как будто он по-прежнему был её наставником. — Инерция.

Дело было не в том, значила ли она что-то для него или нет. Тот, кто испытывал к ней чувства, умер вместе со своим господином, или, по крайней мере, был уверен в этом. Теперь Сакура понимала: ей действительно повезло выжить. По-хорошему, чтобы продолжать дышать, ей стоило убираться из убежища как можно скорее, пока Кабуто не взбрело в голову что-то ещё. Пить она уже может, головокружение не такое уж и сильное, до людей она как-нибудь доберётся. Что угодно будет безопаснее, чем находиться рядом с Кабуто.

Что угодно было безопасней для Кабуто, чем ввязываться в шпионские игры с Корнем, но он всё равно пошёл на это, чтобы защитить Сакуру. У него не было никаких причин идти на это, кроме как желания её сберечь.

«Ты продолжишь меня лечить?» — накарябала она карандашом на оставшейся бумаге.

Был бы голос — спросила бы, как долго он планирует бегать без головы, но вступать в словесную перепалку, имея лишь лист, значит, заведомо проиграть.

— Да.

Ответ был неожиданно лаконичен, и пояснять его Кабуто не намеревался. Когда он ушёл, Сакура неожиданно для самой себя расплакалась. Беззвучно — она позволила слезам течь из глаз, не пытаясь сдерживаться. Она с завидным постоянством наступала на одни и те же грабли.

«Одиночество — это ужасная боль», — так она сказала Саске. Но тот добровольно покидал деревню, а не терял всё в один миг. Одиночество для Кабуто не было болью, оно было всепоглощающей пустотой.

Что там она сказала потом? Смешно вспоминать.

«Я люблю тебя! Останься со мной и, клянусь, ты об этом не пожалеешь. Я не дам тебе грустить, мы будем счастливы, обещаю, я всё для тебя сделаю, прошу тебя, останься, я помогу тебе отомстить! Я что-нибудь придумаю. Пожалуйста, не уходи, останься со мной!»

При том, что Кабуто никуда не собирался уходить, он был от неё дальше, чем когда-либо Саске. Однако если что-то и удерживало Кабуто от окончательного падения в безумие, то это она. Играть в спасателя ей осточертело, но это было бы выходом.

Правда, и в себе Сакура ещё не разобралась. Кабуто ей нравился, как друг и не только, но от этого до «буду с тобой, пока смерть не разлучит нас» было пока далековато. Один раз обжёгшись, она не спешила разбрасываться заверениями в вечной любви понапрасну. Более того, наплети она этой романтической чуши, Кабуто не просто не поверит, он разочаруется в ней.

Хватит ли этого? Сакура пыталась вспомнить подробности, при которых Кабуто стал служить Орочимару. Он сам об этом не раз рассказывал, но всё как-то обрывочно, и теперь требовалось соединить это всё. Из-за интриг Данзо он убил свою мать, затем встретил Орочимару, и стал работать на него, потому что тот дал ему цель. Кабуто собственноручно отнял жизнь у любимого человека, потерял себя — и в тот же миг его подхватил Орочимару, не давая ему времени колебаться. Что ж, времени Сакура потеряла немало. Выходит, ей надо было придумать для Кабуто новую цель, а затем убедить его следовать к ней?

Это всё было неправильно. По столь любимой Кабуто логике — безупречно, даже с заботой о нём. Если не решить проблему, Кабуто сделает хуже и себе, и другим. Когда он служил Орочимару, то мог смеяться, болтать о пустяках, быть счастливым, что плохого вернуть его в то состояние? Но Кабуто не был игрушкой, которую можно было починить новой «программой». Орочимару дал ему цель, но не исцелил — просто наложил заплатку на кровоточащую рану. И сейчас, когда заплатка сгнила, рана открылась вновь, только глубже и шире.

Чего хочет сам Кабуто? Он не знал, и она тоже. Засыпая, той ночью, она в полусне вспомнила деталь, ускользавшую из её внимания, но внушающую надежду: Кабуто всё ещё носил очки.

* * *

Сакура понемногу начала есть, пока — только жидкую кашу и супы. Готовил сначала Кабуто, но получалось ужасно, как бы он ни старался: то пересолено, то пригорало. Тогда за еду взялась сама Сакура. Дойти до кухни теперь было ежедневным упражнением, и обычно добиралась она до туда вся мокрая от пота, так что обратно Кабуто всё же её относил. Тогда же Сакура отметила, что он совсем не ест.

— Мне это не нужно, — коротко ответил он на заданный жестами вопрос.

А покойный змеиный саннин ел, Сакура это помнила. Никакие Улучшенные Геномы не отменяли очевидной потребности в пище. Впрочем, пока Кабуто не падал от истощения, лезть к нему она не собиралась.

Прошла неделя с её пробуждения. Сакура дала себе ровно семь дней на то, чтобы определиться, чего она хочет, и разработать план. Она могла неспешно ходить, есть простую еду, а вскоре должен был вернуться голос — по крайней мере, она надеялась на это.

За пару дней до этого она по камерам выяснила, где Кабуто проводит всё то время, что не находится рядом с ней. Он продолжал изучать клетки Орочимару, то ли желая раскрыть их потенциал, то ли от безысходности и по привычке: всё-таки он был учёным.

Сакура была честна с собой: она — не Орочимару, и хвала богам, что это так. Ей недостаточно возникнуть из ниоткуда, чтобы стать его достойной заменой. Нужно доказать своё право на то, чтобы быть услышанной.

Кабуто улучшил тело при помощи Генома Карин и боги знают чего ещё, сделав его неуязвимым. Да, когда они сражались с Данзо, парализующий яд на него действовал, но Сакура не могла на него полагаться. Кабуто и прежде коллекционировал иммунитеты на яды, что могло сломить его? Но если с физическим здоровьем всё было безупречно, то в системе чакры у него был полный бардак. Если абстрагироваться от ситуации, то Сакуре как никогда сильно хотелось обладать бьякуганом, шаринганом или любыми другими глазами, способными видеть лучше обыкновенных. Теперь-то она прекрасно понимала Орочимару: шаринган нужен был ему не для того, чтобы стать сильнее, а чтобы взглянуть на мир совсем по-другому. О том, как работает тело и чакровая система Кабуто Сакура имела крайне приблизительное представление, ей хотелось знать куда больше, но приходилось довольствоваться малым. Итак, если его чакровая система была не в порядке — а она не могла быть в порядке — то это и было слабым местом, куда следовало бить.

Шиноби издавна боялись гендзюцу больше других техник, поскольку универсальной панацеи от них не существовало. Однажды в Конохе какой-то чрезмерно инициативный учёный, вроде бы даже не шиноби придумал так называемый эликсир от гендзюцу. Он взял жуков клана Абураме, истолок их в порошок, изготовил из них и невесть чего смесь. Идея была в том, что чтобы прервать иллюзию, нужно было нарушить поток чакры. Эликсире из несчастных жуков, при жизни поглощавших чакру, вызывал её сильные, неконтролируемые перепады, но когда учёный представил свою находку руководству, его разработку никто не оценил. Вероятность успеха и выхода из гендзюцу была около тридцати процентов, вероятность летального исхода в течение часа после приёма — около пятидесяти. Учёный не расстроился: его идеями заинтересовался Корень, и вскоре он был успешно завербован не как эксперт по гендзюцу, а как специалист по сложным ядам.

Эту историю Сакуре рассказал сам Орочимару: он был весьма разговорчив, когда у него было хорошее настроение. Потом она неоднократно её вспоминала, пока проводила эксперименты с ящерицами. Разница была в том, что в их случае перепад был однократным, в то время как эликсир то забирал чакру, то с лихвой возвращал.

На Рису бы эликсир из жуков не подействовал — он попросту не обладал нужными запасами чакры. А вот в случае Кабуто в нужной дозировке и убойной концентрации должен был сработать. Сакура не собиралась ни убивать его, ни причинять серьёзного вреда, но это было единственным, что в принципе могло на него как-то повлиять. Впрочем, эликсир она доработала, сделав колебания чакры ещё более хаотичными и непредсказуемыми.

Она наизусть помнила рисунок на свитке призыва и воспроизвела его сильно заранее. Стерильную иглу в лазарете было найти проще простого, а вот дальше возникли сложности: ящерки не знали языка жестов, а читать они не умели. Впрочем, ничего сложного от Тай и не требовалось: она обвила руку Сакуры и слилась с миром.

Сакура боялась, что швы откроются, хотя слияние влияло только на чакру, так что всё прошло гладко. Она была слаба, а слияние, даже у неё, к такому привычному, тянуло силы, так что времени было немного, и Сакура поспешила в лабораторию.

Кабуто только слегка вздрогнул, когда шприц с эликсиром вошёл в его руку. Он словно был готов к этому, ждал, что если Сакура и придёт, то выкинет что-то похожее. Почти нехотя оторвавшись от пробирок с голубоватой жидкостью, он проронил в пустоту:

— Покажись. Мне будет проще говорить, если я буду видеть тебя.

Сакура подчинилась — Тай соскользнула с руки и исчезла. Если яд действовал, она была в безопасности, если же нет — от Кабуто ей не скрыться, не в столь тесном пространстве, да и силы были уже на исходе. Расчётное время действия — минута, но это на обычного человека, а сколько будет бороться с эффектом яда тело Кабуто?

Теперь она стояла прямо перед ним, в паре шагов, опираясь для надёжности на стену — головокружение могло начаться в любой момент. Ей тяжело было смотреть на его лицо, испещрённое чешуёй, но она заставила себя не отводить взгляд. Внешность была последним, что её должно было волновать, и к тому, как выглядит Кабуто, надо было просто привыкнуть.

— Я странно себя чувствую, — почти растерянно заявил Кабуто, закрывая глаза, чтобы сконцентрироваться на ощущениях. — Но ты ведь не расскажешь, что это, если я попрошу? Ну, то есть не напишешь, я хотел сказать. Получается, я должен догадаться сам. Моя чакра в смятении, а я знаю не так много вещей, способных на неё повлиять. Это не что-то наподобие Улучшенного Генома, оно кипит в крови по-другому. Это не высасывает мою чакру, не поглощает её. У тебя в распоряжении было лишь это убежище, ты использовала что-то готовое, максимум — добавила совершенствований от себя.

Он помолчал, задумавшись. Покачнулся — или Сакуре показалось — а затем, как ни в чём ни бывало, продолжил:

— Твоя слабость, Сакура, в том, что ты теоретик. Настоящая загадка не в том, что именно это такое, а как это нейтрализовать. Остальное неважно.

Он взял со стола ещё один шприц, наполнил его жидкостью из рядом лежащей пробирки и вколол себе в предплечье.

— Батрахотоксин, — объяснил он. — Пока ты дурачила Корень в городе, я тут пополнил свою коллекцию. Выделяется кожей лягушек из джунглей на краю материка. Должна убивать за несколько минут, вот я и решил проверить, справится ли с ней моя регенерация.

Ой. Сакура была уверена, что он всё это время исследовал свои новые способности, а выходит — искал способ убить себя? Или он совмещал всё это сразу? Возможно, она недооценивала его сумасшествие.

— Если же батрахотоксин меня не убьёт, а я думаю, что это так, то активируется регенерация, а это вызовет мощную перезагрузку всего организма, и заодно выведет ту мелочь, что ты мне вколола. Ну что, как тебе решение проблемы?

Сакура показала большим пальцем вниз. Нет, способ был рабочий, но прежний Кабуто хотя бы попытался придумать антидот, а не травить себя ещё сильнее. А её своеобразная попытка достучаться до него была превращена в фарс.

— Это был эликсир из жуков клана Абураме, — быстро начеркала она на бумаге.

— Понятно, — без особого интереса в голосе откликнулся Кабуто. — О, смотри, вот уже и судороги начались.

Его левая рука — та, в которую вколола яд вначале Сакура, а затем он сам — непроизвольно дёрнулась один раз, затем ещё. Мышцы произвольно сокращались и расслаблялись, казалось, будто что-то под кожей Кабуто живёт своей жизнью. Это длилось не дольше минуты, а затем прекратилось.

— Всё. Улучшенный геном закончил свою работу, — констатировал Кабуто. — Итак, чего ты пыталась добиться? Явно не убить меня, не обездвижить, не ранить… Ты хотела меня победить?

Сакура была рада, что ей не придётся длинно и путанно объясняться в письменной форме, так что кивнула. Победить — и заставить считаться с собой.

— Я сжульничал с батрахотоксином, признаю. Чтобы тебе больше не приходилось подкрадываться ко мне, я предлагаю тебе игру, — по тону было ясно, что отказ не принимается. — Знаю, что ты сейчас слабее котёнка, но ты первая начала. Правила простые: мы по очереди пытаемся отравить друг друга.

— Приз? — уточнила Сакура жестами.

— Моя жизнь. Точнее, моя судьба, — сказал Кабуто неестественно-беззаботно. — Я до сих пор не знаю, чем заняться дальше. Говорят, что надо перенимать наследие наставников, значит, мне продолжать научную деятельность господина? Но я не понимаю, когда остановиться. Общественное мнение заключается в том, что за нанесённые обиды надо мстить — выходит, мне надо отправиться за головой Саске Учихи? Не знаю. А может, предо мной виноват не он, а весь мир — и объявлять войну мне надо всем? Не уверен, что моих сил хватит на полноценный апокалипсис, но я могу найти себе союзников. Я как-то читал забавную книжку, в которой сумасшедший шиноби воскресил вообще всех мертвецов с помощью Эдо Тенсей и приказал им убивать людей, и те присоединялись к бессмертному войску. Мне стоит воплотить в жизнь этот сценарий? Это будет забавно. Люди вечно боятся всякой чуши, но никак не ожидают, что за ними придут их мёртвые родственники.

Сакура зачарованно слушала идеи, становящиеся безумнее и безумнее:

— Вообще все проблемы в мире — от шиноби. Обычные люди как-то адекватнее. Как насчёт вируса, поражающего только тех, у кого в достатке чакры? Мир стал бы чище, правда, я от такого тоже умру, но в этом ведь и красота — устраниться до того, как причинил вред. Жизнь, смерть — мы придаём им слишком много значения, в конце концов, от нас остаётся лишь память. Мне заняться этим? Переписать историю, стереть память обо всех, кто когда-либо имел значение. Это в моих силах, заодно будет повод увековечить господина Орочимару в веках. Есть ещё самая предсказуемая реакция, она даже вероятнее мести. Думаю, в Корне ожидают её. Найти нового Орочимару. Другого безумца с большими амбициями и полным отсутствием моральных ограничений. Прийти к нему с предложением: «Возьми меня. Я умею делать почти всё. Я не предам, потому что мне некуда идти». И служить. До следующей смерти. А потом снова искать. Данзо Шимура подойдёт. Ты побледнела, ты себя хорошо чувствуешь?

Сакура только после его слов поняла, что у неё сильно кружится голова — свои запасы выносливости на сегодня она исчерпала. Она не верила своим ушам. Когда-то Кабуто поделился с ней двумя способами уничтожить мир, и тогда он говорил об этом, как о чём-то бесконечно страшном. Хорошо, он небрежно относился к своей жизни, но правда ли для него ничего не значил этот мир? Ей была знакома эта манера рассуждать, она и сама так могла. Как уже сказал Кабуто, она была теоретиком. Кабуто не рассматривал ни один из этих вариантов всерьёз, потому что ни один не казался ему подходящим.

— Если выиграю я, ты поступишь так, как я скажу? — преодолевая сонливость, написала она.

— Да. Но если ты проиграешь, то умрёшь. Я не стану спасать тебя на этот раз.