Путями Силы: Предвидение (джен)

Долго прохлаждаться дома мне не пришлось. Магистр Т'ра Саа организовала поездку по обмену опытом и знаниями на Каджид. И я не смогла устоять перед искушением — посмотреть своими глазами на планету расы, которую вся Галактика считала полностью вымершей.

Мир ситхов произвёл на меня впечатление, какого я не ожидала. Ещё из космоса, когда корабль заходил на орбиту, я не могла оторваться от обзорного экрана: цветущие долины, раскинувшиеся от горизонта до горизонта, серебристые ленты рек, сверкающие в лучах местного светила, тёмно-бирюзовые моря с россыпью зелёных архипелагов. Никакого багрового неба, никаких мрачных пустошей, никакого тяжёлого давящего присутствия Тёмной стороны — ничего из того, что рисовало моё воображение, вскормленное фильмами и книгами прошлой жизни.

На поверхности оказалось ещё лучше. Хрустальные водопады, низвергающиеся с горных уступов в облака радужной водяной пыли. Величественные города, гармонично вписанные в ландшафт. Храмы, чьи шпили возносились к небу не угрожающе, а торжественно — как стремление к чему-то высшему, застывшее в камне. Первую неделю я только и делала, что путешествовала повсюду, как заправский турист, — с открытым ртом и детским восторгом, которого даже не пыталась скрывать.

Со мной в поездку отправились мои девочки — те самые, что стали первыми жительницами нашего храма на Анкрии. Несмотря на кратное увеличение числа мастеров в колонии, на всех учеников их по-прежнему не хватало, и теперь я обучала трёх девиц наравне с Каем. Мой первый ученик тем временем готовился стать рыцарем и сейчас усиленно занимался с мастером Инфил'а, осваивая пятую форму — Шиен. Расставались мы ненадолго, но каждый раз я ловила себя на лёгкой тревоге: привыкла, что он рядом.

Мы с девочками гуляли по Таве — столице Каджида. Город очаровал меня с первого дня. Ничего общего с Коррибаном — планетой гробниц и вечного мрака, где сам воздух пропитан страданием и гневом давно умерших. Тава была полной противоположностью: светлая, просторная, изящная. Жилые дома и общественные здания были выстроены в необычном для этой Галактики стиле — лёгкие, устремлённые ввысь конструкции из светлого камня с тонкой резьбой по фасадам, открытые галереи, увитые цветущими лозами, широкие террасы с видом на речную долину. Архитектура напоминала что-то среднее между земным модерном и набуанской классикой, только без помпезности — здесь каждая линия дышала спокойствием и достоинством.

Каждый день я посещала общественную библиотеку Тавы — огромное купольное здание с многоярусными залами, залитыми мягким естественным светом. Здесь хранились тысячи голокронов и рукописных свитков, и местные архивариусы — степенные пожилые ситхи с красной кожей и выразительными жёлтыми глазами — относились к моему любопытству с одобрительным терпением. Мне была невероятно интересна история заселения планеты. И после нескольких дней кропотливого изучения исторических записей я с удивлением узнала, что Каджид был найден и заселён ситхами уже после фееричного прибытия Аджанты Полла на Коррибан — того самого события, что навсегда изменило судьбу этого народа.

Судя по всему, ситхи как раса обладали не единственным учением Силы. И тех, кому не понравилось, что название их народа стали повсеместно отождествлять исключительно с адептами Тёмной стороны, оказалось достаточно, чтобы начать всё заново. Переселенцы постепенно обживали мир в глубине Неизведанных регионов — терпеливо, основательно, поколение за поколением. И делали это в строжайшей тайне от своих сородичей из большой Галактики, словно захлопнули за собой дверь и выбросили ключ.

Но самое неожиданное открытие ждало меня на центральной торговой улице Тавы — широком, вымощенном тёплым песчаником бульваре, по обеим сторонам которого тянулись лавки, мастерские и небольшие магазинчики. Именно здесь мы набрели на витрину, при виде которой у меня перехватило дыхание. Музыкальные инструменты.

Надо сказать, что в Галактике Небесной Реки музыкальная культура была развита удручающе слабо. А если сравнивать с Землёй — так и вовсе находилась в зачаточном состоянии. Мы, земляне, настолько привыкли к музыке, что перестали её замечать. Она окружала нас буквально каждый момент жизни. Едем куда-то — в машине играет радио, где музыкальные программы преобладают над всем остальным. Культурный отдых непременно включает посещение концертов. Даже на выставке картин вас встретит ненавязчивое музыкальное сопровождение. Музыка — как воздух: не думаешь о ней, пока она есть, и задыхаешься, когда её нет.

Здесь же не было ничего подобного. Опера существовала, но как элитное развлечение на Корусанте, Набу и богатых планетах Ядра, доступное избранным. За все годы моего пребывания в этой Галактике я не смогла найти ни одной программы на головидении, транслирующей оперу или балет. Даже передач с популярной массовой музыкой в общегалактическом вещании не существовало. Может, дело в огромном количестве разнообразных рас и, как следствие, несовместимых слуховых восприятий? Возможно, подобные программы существовали на уровне отдельных планет и секторов, но я не проверяла. Просто все эти годы не могла отделаться от ощущения, что мне не хватает чего-то жизненно важного. Как будто из мира вынули целое измерение, и никто вокруг этого не заметил.

Поэтому, когда я набрела на этот маленький магазинчик, у меня буквально защипало в глазах. На витрине, среди незнакомых инструментов причудливых форм, стоял один, при виде которого сердце сделало кульбит. Он невероятно напоминал средневековую лютню: характерный грушевидный корпус тёмного лакированного дерева, изогнутая головка с колками, длинный гриф. Правда, струны были металлические, а басовые — с медной обмоткой, отливающей в тусклое золото. Но форма, пропорции, сама суть инструмента — всё кричало о чём-то невозможно, немыслимо родном.

Я вошла в магазин — небольшое уютное помещение, пропахшее деревом и канифолью, — и вежливо попросила продавца позволить мне попробовать. Пожилой ситх с морщинистым красным лицом и кустистыми белыми бровями удивлённо посмотрел на меня, но молча снял инструмент с подставки и протянул. Лютня легла в руки так, словно ждала меня. Пальцы сами нашли струны и начали их перебирать — осторожно, бережно, вспоминая то, что тело Нимо никогда не знало, но что моя душа помнила наизусть.

Звуки были именно такими, какими должны были быть — чистыми, звонкими, с чуть дребезжащей теплотой, от которой что-то сжалось в груди. И сама не знаю как, пальцы начали наигрывать мелодию. А потом Сила мягко торкнулась мне в затылок, и я запела.

Вертись, вертись, моё колесо,

Тянись, тянись, шерстяная нить,

Отдавай, мой гость, мне моё кольцо,

А не хочешь если — совсем возьми.

Отдавай, мой гость, мне моё кольцо,

А не хочешь если — совсем возьми.

Я забыла, где нахожусь и зачем. Забыла о Каджиде, о ситхах за окном, о дипломатической миссии и о том, что нужно соблюдать осторожность. Я просто дорвалась, как человек, которого годами не пускали к воде, и вот он наконец добрался до реки и пьёт, не в силах остановиться. Даже не подозревала, как отчаянно мне всего этого не хватало. Кажется, из глаз лились слёзы, но мне было всё равно.

Одна песня закончилась — и началась другая. Я пела про дракона, воровавшего девушек, на стихи Гумилёва. Пела о дороге сна. Пела многое другое — всё, что просилось наружу, всё, что копилось годами в тишине Галактики, не знающей музыки. Голос звучал странно даже для меня самой — не так, как я пела когда-то на Земле, а иначе, глубже, словно Сила подхватывала каждую ноту и несла её дальше, чем мог бы донести обычный голос.

Когда я наконец очнулась от этого странного, похожего на транс оцепенения и огляделась, то обнаружила, что нахожусь уже не в магазине. Каким-то образом я оказалась на площади перед входом — широкой, залитой мягким дневным светом, — и вокруг меня стояла толпа. Сотни разумных — ситхи, люди, представители рас, которых я не могла опознать с первого взгляда. На меня смотрели сотни глаз с таким восторгом, что я невольно оглянулась — может, за моей спиной происходит что-то невероятное? Но нет. Смотрели именно на меня.

Среди собравшихся была и вся наша делегация во главе с магистром Т'ра Саа, которая стояла чуть поодаль с совершенно непроницаемым выражением лица, что у неё обычно означало крайнюю степень потрясения. А мои девочки стояли рядом, в первом ряду, и глядели на меня так, словно перед ними ожило божество.

Тишина звенела. Последний отзвук струны ещё дрожал в воздухе.

— Никогда не слышал, чтобы воспитанные в Ордене джедаев пели, — раздался справа негромкий, глубокий голос. — Да ещё так прекрасно, с использованием Силы.

Я повернулась. Рядом стоял пожилой ситх — высокий, прямой, с тёмно-красной кожей и аккуратными костяными выступами на подбородке и надбровных дугах, которые придавали его лицу выражение суровой значительности. Одет он был в длинные свободные одежды глубокого чёрного цвета с серебряной вышивкой по воротнику и краям рукавов — не вычурно, но с тем спокойным достоинством, которое не нуждается в показной роскоши. Жёлтые глаза — не злые, не хищные, а тёплые, внимательные, с мудрой усмешкой в глубине — смотрели на меня с нескрываемым интересом. От него исходила аура колоссальной Силы — ровная, плотная, без единого всплеска агрессии, — как от горы, которая стоит здесь тысячу лет и простоит ещё столько же.

— Дарт Вигилус, к вашим услугам, моя талантливая госпожа, — тактично представился он и склонил голову в коротком, но уважительном поклоне.

— Талия Диас, — только и ответила я. И лишь услышав свой собственный голос — хрипловатый, севший, с лёгкой вибрацией, — поняла, что пела, скорее всего, несколько часов. Горло саднило, пальцы левой руки онемели от струн, а в теле гудела та особенная опустошённая лёгкость, которая бывает после долгого и полного погружения в музыку. И ведь никто — ни одна живая душа из этой огромной толпы — не решился меня прервать.

— Очень приятно, — продолжил Вигилус, и в его голосе зазвучали мягкие, отеческие нотки. — Я хотел бы пригласить вас погостить в наш Храм Единой Силы. Думаю, вам там понравится.

А я только сейчас по-настоящему сообразила, кто именно со мной разговаривает. Это был фактический правитель Каджида и его духовный лидер. Формально он носил скромный титул старшего советника, но на деле возглавлял Совет Правителей — верховный орган власти на планете. Человек — нет, ситх, — чьё слово здесь значило больше, чем любой закон. И он стоял передо мной на площади и приглашал в гости, словно добрый сосед, заглянувший на огонёк.

— Прошу прощения, — осторожно начала я, — а магистра Саа вы тоже приглашаете?

— Разумеется, госпожа моя, — он снова чуть склонил голову. — Ваша многоуважаемая магистр уже гостила в нашем храме.

Понятно. Значит, пока я бродила по городу как обычный турист, ко мне просто присматривались, оценивали, составляли мнение. А древнюю магистра пригласили сразу — она-то, видимо, прошла проверку на входе. Что ж, обижаться не на что: для них я никто, молодая девица без имени и репутации. Была — до сегодняшнего дня.

— Благодарю вас за приглашение, — сказала я со всей благовоспитанностью, на какую была способна после нескольких часов пения на площади чужого города.

— Завтра утром я пришлю сопровождающего, — с поклоном ответил Вигилус. Развернулся и удалился — неторопливо, величаво, и толпа расступалась перед ним сама собой, без единого слова или жеста с его стороны.

Площадь постепенно пустела. Разумные расходились, негромко переговариваясь, бросая на меня последние любопытные взгляды. И тут ко мне подошёл пожилой мастер — хозяин того самого магазинчика. Морщинистое красное лицо его светилось улыбкой, а в руках он держал ту самую лютню — бережно, как живое существо.

— Это ваше, госпожа, — сказал он просто. — Примите в подарок. За все мои годы я не слышал ничего подобного.

Мне ничего не оставалось, как поблагодарить его за этот поистине бесценный для меня дар. Я прижала лютню к себе, чувствуя под пальцами гладкое тёплое дерево корпуса, и в этот момент впервые за все годы в этой Галактике ощутила, что мне вернули кусочек души.

* * *

В Храм Единой Силы мы попали на следующее утро. Дарт Вигилус сдержал слово — на рассвете к нашей резиденции прибыли двое молодых адептов местной академии. Оба — высокие, подтянутые юноши с тёмно-красной кожей и сдержанными, хорошо отрепетированными манерами. Киара — светловолосая девушка с планеты расы, очень близкой к людям, — то и дело бросала на сопровождающих заинтересованные взгляды из-под ресниц. Зори от неё не отставала, и обе стреляли глазками с таким энтузиазмом, что я мысленно закатила глаза. Хорошо хоть Нисса сохраняла вид абсолютно невозмутимый — впрочем, представительнице расы миралука, чьи глаза были скрыты традиционной повязкой, стрелять ими было затруднительно при всём желании. Одёргивать учениц при посторонних я не стала — не хватало ещё выглядеть склочной наставницей перед хозяевами.

Сказать, что Храм Единой Силы нас поразил, — не сказать ничего. Я подсознательно ожидала увидеть что-то в духе привычной ситхской архитектуры — тяжёлые угловатые формы, давящие пропорции, агрессивную монументальность. Но реальность превзошла самые смелые ожидания.

Храм стоял на вершине горы, и дорога к нему вилась серпантином сквозь горный лес, открывая новый ракурс на каждом повороте. Здание было возведено из комбинации двух материалов — отполированного до зеркального блеска обсидиана и окаменевшего дерева с проступающей волокнистой текстурой. Грани блоков были пригнаны и отшлифованы с такой немыслимой точностью, что на солнце храм вспыхивал ослепительным сиянием. Стоило сместиться на несколько шагов — и он начинал отражать голубое небо, сливаясь с ним, словно мираж. А с третьего ракурса здание становилось угольно-чёрным, как сгусток ночи, случайно забытый посреди дня.

Само строение было округлым, состоящим из двух половинок спирали, плавно перетекающих одна в другую. Нижний ярус — открытая колоннада: стройные колонны из окаменевшего дерева несли на себе лёгкие перекрытия, и между ними свободно гулял горный ветер. Средний ярус — парящие мосты-арки, невесомо соединяющие различные лепестки храма, словно каменные радуги, переброшенные над пропастью. Верхний ярус венчали огромные купола-полусферы из хрустального и дымчатого кварца, пологие, спиралевидные, наполненные светом изнутри. Никаких массивных треугольных створок, знакомых мне по фильмам, здесь не было. Вход представлял собой глубокий, сужающийся к центру портал овальной формы — похожий на огромный глаз или застывшую каплю, словно сама гора приоткрыла веко и смотрела на пришедших. Ступени не были приставлены, а вырезаны прямо в скале — грубовато, намеренно, в контрасте с отполированными стенами. На верхней площадке, там, где в джедайском храме стояли бы статуи воинов-хранителей, покоились два огромных округлых валуна из необработанного метеоритного железа — тёмные, шершавые, тяжёлые, покрытые тонкой патиной окисла. Символы нетронутой Тьмы и Света — до их разделения, до раскола, до вечного противостояния.

Но настоящее потрясение ждало внутри.

Центральный зал назывался «Чаша Эха». Мы ступили за порог — и у меня перехватило дыхание. Пол представлял собой идеально ровный чёрный диск, под тонкой, чуть потрескавшейся коркой которого таилось жидкое расплавленное стекло: когда ситхи объединяли силы в ритуале, поверхность наливалась глубоким багровым сиянием, превращая весь зал в жерло спящего вулкана. Сейчас пол был тёмен и спокоен, но даже так от него исходил едва уловимый жар. Потолок высоко над головой казался настоящим звёздным небом — крашеный хрусталь купола создавал иллюзию бездонной космической глубины. А в самом центре этого рукотворного небосвода парил без каких-либо опор сконденсированный кристалл Силы — белый, мягко мерцающий шар, ровный и спокойный, как полная луна. Он висел там, повинуясь законам, которые я пока не могла постичь, и от него исходило ощущение абсолютной, совершенной гармонии.

Вдоль стен тянулись не витражи, как в джедайских храмах, а литые барельефы из сплава золота и обсидиана — тёплый блеск на чёрном, словно прожилки магмы в застывшей лаве. И на них была изображена не война, не раздор, не вечная битва Света и Тьмы, а свёрнутая змея, кусающая себя за хвост, — уроборос, символ единства конца и начала, вечного круговорота, в котором нет ни победителей, ни побеждённых.

Но удивительнее всего была акустика. Я заметила это, когда одна из моих учениц шепнула что-то подруге у самого входа, и этот шёпот прокатился по залу, набирая силу, пока не превратился в отчётливый, объёмный гул в центре. Потом кто-то из сопровождающих негромко окликнул товарища — и голос, вместо того чтобы отразиться эхом, угас до едва слышного шороха, растворившись в стенах. Нам объяснили, что это было сделано намеренно: ситхи учились здесь контролировать свои эмоции — их внутреннюю громкость. Чем сильнее кричишь, тем тише звучишь. Чем тише говоришь — тем дальше тебя слышно. Я стояла посреди этого невозможного зала, прижимая к груди подаренную лютню, и думала о том, что этот храм — лучшая метафора Силы, какую мне доводилось видеть.

Было совершенно очевидно, что в самом Храме Единой Силы никто не жил — он был слишком величественен и слишком сакрален для повседневного быта. Это было место силы, ритуала, постижения, но не место для завтраков и стирки. Поэтому после экскурсии нас повели в жилую зону, располагавшуюся в обширных садах по другую сторону горы.

Здесь склон был более пологим и плавными уступами опускался к широкому плато, протянувшемуся до соседних горных хребтов. Всё пространство от храма до плато было организовано террасами — широкими, просторными, ступенчато нисходящими одна за другой. И каждая терраса утопала в такой великолепной растительности, что у меня замирало сердце. Цветущие деревья с раскидистыми кронами, усыпанными мелкими белыми и розовыми соцветиями. Кустарники с листвой всех оттенков зелёного — от нежно-салатового до глубокого изумрудного. Вьющиеся лозы, оплетающие каменные подпорные стенки террас. Ручьи, перетекающие с яруса на ярус тонкими серебристыми нитями. Воздух был напоен сладковатым цветочным ароматом и влажной свежестью, какая бывает только в горах.

Повсюду в этом саду — или парке, или райском уголке, я так и не подобрала точного слова — были разбросаны небольшие домики в два-три этажа, выстроенные из того же тёплого светлого камня, что и колоннада храма. Их окна непременно открывали великолепный вид на цветущие заросли, и казалось, что каждый дом был посажен здесь так же заботливо, как и окружающие его деревья. Наши провожатые с гордостью объяснили назначение каждого элемента: просторные веранды и балконы, выходящие преимущественно в цветники, были предназначены для медитаций. А среди растений встречались особые цветы, мерцающие в темноте мягким голубоватым и лиловым светом, — вечерняя медитация на такой веранде, должно быть, напоминала парение среди звёзд.

Когда мы удобно устроились в просторном двухэтажном домике с видом на нижние террасы и далёкое плато, к нам в гости пришла Т'ра Саа. Магистра мучило любопытство — уж очень ей хотелось расспросить, что за технику Силы я использовала вчера на площади и где ей научилась. Пришлось изворачиваться, потому как — ну что я ей должна сказать? Музыка была моей профессией в прошлой жизни? Что я просто играла песни, которые любила когда-то, на языке, которого в этой Галактике не существует? Я ограничилась частичной правдой: сказала, что музыка пришла сама, через Силу, во время глубокого медитативного погружения. Технически это было чистой правдой — просто не всей.

Впрочем, беседа с Т'ра Саа навела меня на неожиданную и очень интересную мысль. Почему бы не начать преподавать музыкальную грамоту? Здесь, в этой Галактике, где музыка почти забыта, где целые цивилизации живут в тишине, не подозревая, чего лишены, — разве это не было бы настоящим даром? Место для медитаций — лучше не придумаешь. Восстановить в памяти учебные пособия будет несложно: для того, кто в прошлой жизни запоминал целые партитуры наизусть, вспомнить методики и нотные упражнения — задача вполне посильная. А ещё можно заказать мастеру рояль. Настоящий, концертный — с литой чугунной рамой, молоточковой механикой и демпферами. В студенческие годы я подрабатывала настройкой инструментов, так что знала устройство рояля вдоль и поперёк, до последнего штифта и войлочной прокладки. Чертежи я могла восстановить через серию глубоких медитаций — кропотливо, деталь за деталью, слой за слоем.

Я вышла на веранду и остановилась, глядя на закат над террасными садами Каджида. Мерцающие цветы уже начали просыпаться, зажигаясь один за другим, как крохотные фонарики. Горный воздух холодил щёки. Лютня, прислонённая к перилам, тихо гудела на ветру — одна из струн едва слышно вибрировала сама по себе, словно инструмент дышал.

Кажется, я нашла то, чем буду заниматься.