Разомкнутый Круг (гет)

Сфинкс обессиленно сполз по стенке, со скрипом прочертив лопатками квадратики плитки. Если бы на его месте сидел человек с руками, он непременно бы вцепился сейчас в волосы, пытаясь удержать на месте норовящие выплеснутся из черепа мозги. Но, поскольку не имелось не только рук, но и волос, ему оставалось только покачивать головой из стороны в сторону, на каждом движении слегка соприкасаясь ею с прохладной стенкой.

Тварь извлекла сигареты, уже знакомо подпалила две и одну сунула Сфинксу в рот. Это было как нельзя кстати.

Он молча курил, роняя пепел себе на колени, Тварь, тоже без слов, подпирала стенку напротив, у умывальников. Когда табак почти кончился и грозил начать плавиться фильтр, она встала — весь металлолом на ее одежде вразнобой брякнул — отобрала окурок и вместе со своим смыла его в унитаз.

Звук сорвавшейся сверху воды вернул Кошака в реальность. Правда, в реальности этой реальности он уже не был так железобетонно уверен.

— Когда я написал… напишу всё это? — вопросил он, теперь уже, сложенный пополам, глядя на стоящую Тварь снизу.

— Когда пришел плакаться на руинах Дома после того, как его снесли. Когда понял, что Дом — не бессмертен и не всесилен.

Она присела снова, уже не у противоположной стены, а рядом, чуть под углом: между его ногами и душевой кабиной, прислонившись к ее дверце спиной.

— И… — он сглотнул трудный комок, явно мешавший говорить, откашлялся, — Русалка… Это что, получается, правда: всё то, что сегодня мне про неё наговорил Слепой?

— Смотря что и сколько он тебе наговорил, — скользнула вверх-вниз по гладким дверцам плечами Тварь. — Он мог сказануть и лишнего, знаешь ли, так как был несколько… расстроен.

Озвучив сей более чем мягкий термин, выражающий чувства Слепого во время и после их недавнего разговора, она выразительно посмотрела на Сфинкса, предоставляя ему додумать подходящий по глубине и интенсивности самому.

— Но если ты про то, что написано тут, — она хлопнула по карману с патронами, куда после прочтения вернулся машинописный листок, — то да, так оно примерно и есть.

— Погоди, но какого черта?! — вспыхнул Кошак и сильным рывком сел прямо, отлепившись от кафеля. — Что значит то, что ее якобы «подарили мне»?! Как это понимать?!

— Об этом тебе лучше будет как-нибудь побеседовать со Слепым, — сделала неопределенный отстраняющий жест ладонью Тварь, как бы гася его негодование своим спокойствием. — Я могу сказать лишь одно: часто вещи совсем не те, чем кажутся. В любом из существующих миров.

— Существующих?! — слегка истерически подхохатывает Сфинкс. — Там, в этой деревянной халупе, Бледный почти убедил меня в том, что всё это существует: стол, лампочка, суслики на полях, дурацкие кружки в сейфе…

— Но-но не оскорбляй деревянную халупу, пожалуйста, — с почти неподдельной обидой обрывает его Тварь. — Я уже какое-то время привыкла ее считать и своей тоже!

— Говоришь прямо как он… — зыркает на нее бутылочными осколками Сфинкс.

— Давай, осталось теперь ещё заподозрить в ненастоящести меня! — подбодрила его Тварь и лениво дополнила: — Могу тебя пнуть для убедительности, — она пошевелила носком подкованного ботинка где-то в районе его лодыжки. — Знаешь, как щипают для того, чтоб проверить, спишь ты или не спишь. Кстати, ущипнуть тоже могу, в отличие от тебя. Только для этого придется вставать, а мне лень.

— Хорошо, — почти сдался на этом рубеже Сфинкс. — Докажи мне, что оно там всё настоящее!

— Ты прямо как одни небезызвестные литераторы, любители газированной воды и трамваев, — расхохоталась Тварь. — Не обращай внимания, это шутка-самосмейка.

Она посерьезнела, но ровно настолько, чтоб перестать прыскать.

— Я могу доказать тебе, разве что, что оно там всё не более настоящее, чем здесь.

Тварь завела руку за спину, а через минутку вытащила ее оттуда с распирающим пальцы крупным румяным яблоком.

— Но и не менее, заметь, — подытожила она, протягивая плод к самому лицу Сфинкса. — Хочешь яблочко?

— Где-то здесь сейчас должен появиться змей, — отворачиваясь от красного наливного бока, буркнул Сфинкс. — Как видишь, мне тоже доступны шутки-самосмейки.

— Отчего же? Прекрасная шутка, — оценила Тварь и впилась зубами в отвергнутый фрукт. — Очень зря, кстати, самый сок, — прокомментировала она, демонстративно хлюпнув.

— Оно было у тебя в кармане, — обреченно, но упрямо замотал головой Сфинкс.

— Где?! — возмущенная Тварь чуть не подавилась, одновременно вопия и вскакивая на ноги. В этот раз на ногах у нее были узкие черные джинсы, в карманы которых не влезло бы не то что яблоко, но и ладонь.

— Всё равно это какой-то фокус, трюк, уловка…

— Всё верно, разумеется, это фокус и трюк, — в тон ему, но с лошадиной дозой иронии подхватила Тварь, не севшая снова, а оставшаяся стоять перед ним, уперев поясницу в раковину. — Только какая, к чертям, разница, если яблоки — вкусные и ими можно наесться? Впрочем, мы можем поговорить о трюках позже, когда ты сам с легкостью будешь проделывать такие штуки.

— Я?! — искренне изумился Сфинкс. — Ты меня с кем-то путаешь.

— Отнюдь, — вздернула брови до середины лба Тварь. — Я внимательна как никогда.

— Ты что же, тоже заведешь шарманку про то, что мне открыты все пути-дороги, вручены ключи-от-всех-дверей и прочая, и прочая?!

— Зачем, если ты и так уже в курсе? — хмыкнула Тварь, изучая потолок. — А знаешь, что самое замечательное во всём этом? — перевела она взгляд на него. — Что при таком раскладе тебе не нужно ничего выбирать, Сфинкс! Только остаться было бы окончательным решением, потому что ты, вместо того чтобы оттачивать свои навыки Ходока, прятал все эти годы голову в песок, чтоб не сказать хуже. Дом — не монстр, не вампир и не надзиратель. Он — проводник, место, где грань между двумя мирами до неприличия тонка. Поэтому новичок способен уйти только отсюда. Но вот вернуться…

Она перевела дыхание, снова зашелестела пачкой, в этот раз обойдя Сфинкса. Тот даже не заметил, так был поглощен тем, что она говорила.

Наконец-то кто-то говорил с ним открыто, называя вещи своими именами, отвечая на вопросы, заданные и незаданные. Слепой сегодня попытался было тоже, но — слишком нервно, слишком кусками, слишком резко — а главное, слишком поздно, когда между ними уже стояла каменная стена многомесячного молчания, от которой отлетали даже самые правильные слова.

Сфинкс вдруг понял, что и сам приложил к этому несуществующую руку, вкладывал камень за камнем, пока стена не стала недосягаемо высока. Внутри него зашевелилось что-то похожее на стыд.

Тварь же была — не Слепой. Не из стаи, не из Дома, вообще черт знает откуда, ей было плевать на условности, она ни с кем не строила стен, с ней у Сфинкса не было долгих лет общего прошлого, настоящего братства, как-то незаметно потом зачахшего под стеной. И ее почему-то слушать было легче. Слушать и слышать.

— Никто не помешает тебе вернуться в любой момент, если ты всё-таки убедишься, что мир Изнанки — не для тебя, — вещала тем временем Тварь. — Ты научишься уходить и возвращаться из любого места и, больше скажу, в любое нужное тебе время. Ты и теперь мог бы так сделать, кому, как не тебе знать, что время там течет совершенно иначе, чем здесь, — она бросила полный значения взгляд на Сфинкса.

— Проведи там полгода — и вернешься сюда через неполную неделю или что-то вроде. Клянусь тебе всем, чем хочешь, что ни я, ни Слепой, ни Дом, ни все ангелы ада не будут мешать тебе, прими ты такое решение. Русалка — может быть, я не знаю, но с ней ты уж как-нибудь договоришься. Если не слиняешь молчком, как сейчас, не ставя ее в известность.

Она сделала паузу, давая насладиться словесным пинком ниже пояса, который только что отвесила, и продолжила, не дожидаясь, пока Сфинкс ее перебьет.

— Но ты сделаешь это с открытыми, мать твою, глазами, зная, от чего отворачиваешься. Разве не только лишь это можно назвать осознанным выбором?

— Изнанка — не райские кущи, — выдавил из себя Сфинкс, перед внутренним взором которого снова защелкали зубы: острые добермановские и стальные, открытые в мерзкой садистской улыбке.

— Как и Наружность, как и любой другой мир, — парировала Тварь. — Но если ты о Стальнозубом, — при этом имени Сфинкс не сдержал дрожи, прокатившейся от затылка до пяток, и это не укрылось от ее взгляда, — то смею тебя уверить: он сдох.

Тварь заявила об этом так уверенно, что Сфинкс не рискнул уточнить, откуда она знает это наверняка.

— У Слепого на Изнанке дом, а мне негде там было бы жить, — словно сдавая позиции, проговорил Кошак, буравя глазами пол. — На коврик к вам с Бледным я не пойду.

— Конечно, каморка в студенческой общаге куда заманчивей, — снова фыркнула Тварь. — Но это не проблема. Вообще. Помнишь яблоко?

Сфинкс не ответил, просто сидел минут пять молча, не поднимая лысой, бликующей от потолочной лампочки головы.

— А если я всё-таки откажусь? — осторожно, будто идя по зыбучим пескам, спросил он в конце концов.

— Тогда я расскажу тебе, какую жизнь ты выстроишь себе дальше, — неохотно, словно прибегая к последнему средству, жестко и отстраненно заговорила Тварь.

Выждала пару мгновений, возражений так и не дождалась, поняла, что вопрос был задан именно с этой целью и продолжила.

— Ты будешь бежать от Дома, но нести Дом в себе, куда бы ты ни пошел. Строить его вокруг с маниакальным упорством. Ты выучишься на детского психолога и откроешь интернат для детей-инвалидов. Станешь ловцом детских душ. Никого не напоминает?

Сфинкс молчал, и она говорила дальше, всё более расходясь.

— Русалке, как мы уже выяснили, в Наружности места нет и не было. Ты не сможешь найти ее там, Сфинкс. И у тебя никогда не будет никакой другой женщины.

Здесь она не то чтобы привирала — скорее, недоговаривала. Ведь на том, замкнутом уже Кругу Русалка таки умудрялась как-то, урывками, клочками, бывать иногда с ним вместе. Но — на войне как на войне, сейчас это было для Сфинкса явно лишнее знание. К тому же, в ее ответе не было ни слова неправды: ведь это Русалка отыскала его в Наружности, а не наоборот. И другой, помимо нее, которая то была, то не было, он и верно не завел.

— Она сказала, что примет любой мой выбор… — почти неслышно бормотнул Сфинкс своим коленям.

— Конечно, она так сказала! — подбавила яду Тварь. — Потому что никоим образом не хотела давить на тебя, ограничивая в том самом выборе. Потому что она очень хорошая, Русалка.

— А ты? — попытался отбить подачу Кошак.

— А мне пофиг, — пожала плечами Тварь. — Кристаллически пофиг, что ты обо мне подумаешь. Но я ещё не закончила с твоей биографией. Из смешного: ты начнешь собирать старинные инструменты, и тут я уже не буду переспрашивать, не напоминает ли тебе в этом что-то. Из несмешного: ты в своей сублимации зайдешь так далеко, что возьмешь в приёмыши маленького черноволосого мальчика, незрячего от рождения. Более того…

— Хватит! — рявкнул-всхлипнул Сфинкс, и его голова на этот раз с глухим стуком встретилась со стеной. — Хватит, я уже понял, — добавил он тише. — Я услышал тебя, золотоглазая.

Он впервые обратился к Твари по имени, придуманном ей Табаки. Кажется, он впервые обратился к ней хоть как-то.

Тварь смерила его оценивающим взглядом, молча подкурила ему сигарету, не касаясь вставила в подрагивающие губы и направилась к двери.

Обернулась у самого порога.

— Ты нужен ему, Сфинкс. Как и он нужен тебе. Признайте ж вы уже это оба, грёбаные придурки.

А потом ушла, аккуратно отставив швабру с дороги.