Bleach: Император душ. (джен)

Время действия: две недели спустя.

Место действия: главная площадь Одиннадцатого отряда.

Сегодня для Одиннадцатого отряда был важный и в каком-то смысле даже знаковый день. Старый пёс наконец должен был подняться на ноги, как следует встряхнуться и избавиться от блох и прочей дряни, годами налипавшей на шерсть.

Вот только никакой торжественности я не чувствовал.

Я сидел в удобном кресле за красивым резным столом, изображал предельную заинтересованность в происходящем и понемногу дремал с открытыми глазами. Делать рожу кирпичом и одновременно клевать носом — навык, приобретаемый годами упорных тренировок.

И дело было не в том, что происходящее меня не волновало. Просто последние две недели расследование не останавливалось ни на минуту. Спал я урывками, ел на ходу, а большую часть времени проводил среди счётных книг, складских ведомостей и людей, внезапно утративших способность внятно отвечать на самые простые вопросы.

Поэтому сегодня организм наконец решил напомнить, что сон всё-таки относится к жизненно важным потребностям.

— Капитан! Умоляю, защитите!

Крик окончательно выдернул меня из полудрёмы.

Я поднял взгляд.

Двое здоровенных бойцов тащили по площади последнего осуждённого. Полноватый мужчина отчаянно упирался пятками в землю, однако для удерживавших его молодцев это не создавало ни малейших неудобств. Руки бывшего кладовщика были связаны за спиной, на теле осталась только грязная набедренная повязка. Лицо распухло после допросов и почти утратило человеческие черты, а некогда внушительный живот за полторы недели тюремной баланды оплыл и безвольно обвис.

Сегодня на главной площади приводили в исполнение приговоры двадцати шести шинигами, годами обворовывавших собственный отряд.

Двадцать пять уже получили своё.

— Я всё отработаю! — пленник захлёбывался словами, безуспешно пытаясь вырваться. — Капитан, клянусь, я всё верну!

— Отработаешь, говоришь? — тихо переспросил я.

Кладовщик отчаянно закивал, приняв мой вопрос за проблеск надежды.

Я перевёл взгляд на Ивасэ.

Лейтенант стоял по правую руку от меня, держа в руках развёрнутый свиток. За прошедшие две недели старик осунулся не меньше моего, однако спину держал прямо, а голос, когда он начал зачитывать обвинение, разнёсся над площадью без малейшей дрожи:

— Хищение продовольствия со складов Одиннадцатого отряда. Подделка складских ведомостей. Сокрытие недостачи. Участие в сговоре с отрядными снабженцами и внешними поставщиками. Получение доли от похищенных средств. Дача ложных показаний...

Пока Ивасэ перечислял один пункт за другим, я вновь погрузился в воспоминания.

В первый день перед строем я дал слово, что не стану преследовать людей за преступления, совершённые при прежнем капитане. И своё слово нарушать не собирался.

Амнистия касалась службы под началом Кигандзё: незаконных приказов, произвола в Руконгае, бессмысленных избиений и всего того дерьма, которое в Одиннадцатом годами считалось чуть ли не частью устава. Я не собирался превращать первые месяцы командования в бесконечную охоту на ведьм и разваливать и без того державшийся на честном слове отряд.

Однако личное обогащение за счёт своих же товарищей под амнистию не попадало никогда.

Поначалу я и сам не представлял масштабов проблемы. Ивасэ говорил о запущенных бумагах, но одно дело — бардак в отчётах, и совсем другое — то, что обнаружилось после проверки расходов и складов.

Закупка продуктов была завышена раз в пять. По документам бойцы питались чуть ли не сёмгой с лобстерами, а в кладовых гнила репа. Ткани для формы в ведомостях стоили так, словно их собственноручно срывали с плеч китайского императора, но на деле в отряд приходили рулоны грубого полотна, уже покрытые плесенью. Даже жалованье выплачивали не полностью и с такими задержками, что часть рядовых успевала забыть, за какой месяц им наконец принесли деньги.

Пока полевые шинигами рисковали душами в Руконгае и жрали помои, местные Остапы Бендеры японского разлива строили себе особняки.

Когда всё это окончательно уложилось у меня в голове, желание примерить на их шеи прекрасные верёвочные аксессуары вспыхнуло с непреодолимой силой.

Но рубить с плеча я не стал.

Сначала выложил перед Ивасэ найденные бумаги и на нескольких примерах показал, сколько продовольствия, ткани и денег должно было поступить в отряд, сколько пришло на самом деле и куда исчезла разница.

Когда я заговорил про дебет с кредитом, старик посмотрел на меня такими жалобными глазами, что я едва удержался от смеха. Он был рубакой и всю жизнь оставался рубакой, как и большинство бойцов Одиннадцатого. Счётные книги здесь годами отдавали на откуп тем, кто никогда не выходил в поле, поэтому в цифрах мой лейтенант разбирался примерно так же хорошо, как я в японской придворной поэзии.

Когда до него наконец дошло, что отряд десятилетиями обкрадывали люди, которых бойцы считали своими товарищами, лицо старика пошло багровыми пятнами.

Не схвати я его тогда за шиворот, кровавая баня началась бы на две недели раньше и без всякого расследования.

После того как Ивасэ немного остыл, я передал ему руководство дознанием. Одиннадцатый должен был сам увидеть, что с ним сделали, сам вытащить гниль наружу и собственными руками вычистить её. Заодно новый лейтенант получал возможность доказать, что повязка оказалась на его плече не только из-за почтенного возраста и красивых усов.

Старик не подвёл.

Он отобрал людей для проверки складов, поднял старые ведомости, сопоставил их с поставками и организовал первые аресты. Одни бойцы охраняли задержанных, другие обыскивали дома, третьи разыскивали имущество, стоимость которого никак не вязалась с официальным жалованьем.

Первые признания вывели на снабженцев и кладовщиков. Изъятые книги — на людей, подделывавших записи. Затем вскрылись те, кто задерживал жалованье, прикрывал недостачи и передавал долю выше.

Практически вся хозяйственная часть отряда сгнила от основания до верхушки.

Старая гвардия, о которой говорил Ивасэ, к махинациям отношения не имела. Офицеры отвечали за боевую часть, патрули, тренировки и рейды. Снабжение они годами оставляли тем, кто формально тоже числился шинигами, но занпакто доставал из ножен разве что для чистки.

Когда начались аресты, отряд сперва всполошился. Однако стоило показать бойцам настоящие цифры, содержимое складов и имущество задержанных, как шум мгновенно стих.

Люди очень быстро поняли, почему годами не получали положенного.

— Исида! — внезапно завопил кладовщик, заметив в строю знакомое лицо. — Умоляю, скажи им! Скажи, что я могу всё исправить!

Стоявший среди бойцов шинигами с ненавистью посмотрел на бывшего товарища и сплюнул ему под ноги.

На площади выстроились все свободные от службы полевые бойцы — те самые люди, которых этот человек десятилетиями обкрадывал и заставлял жрать гнилую репу.

Сочувствия он не дождался.

Ивасэ продолжал читать:

— Вина подсудимого подтверждена счётными книгами, обнаруженным имуществом и показаниями шестнадцати соучастников. За преступления против собственного отряда подсудимый приговаривается к смерти.

Свиток с сухим шелестом свернулся в руках лейтенанта.

Я посмотрел на кладовщика.

Тот уже не кричал. Только беззвучно открывал рот и переводил обезумевший взгляд с меня на стоявших перед ним бойцов.

Напротив него ждал худощавый шинигами из хозяйственной части. Один из немногих, кто не успел замараться в общей кормушке. После сегодняшнего дня именно ему предстояло принять ключи от складов, счётные книги и должность осуждённого.

Так было с каждым из двадцати шести.

Приводить приговоры в исполнение я поручил не полевым бойцам, а тем писарям, счетоводам и кладовщикам, которым после сегодняшнего дня предстояло занять освободившиеся места. Пусть с самого начала хорошенько запомнят, чем заканчивается соблазн запустить руку в отрядную казну.

Полезная прививка от жадности.

Пока будущий кладовщик выходил на середину площади и обнажал занпакто, я откинулся на спинку кресла и прикрыл глаза. Наверное, больше всего за эти две недели меня вымотали даже не бессонные ночи, допросы и горы бумаг, а постоянное ожидание.

Внутри отряда мы уже докопались до самого дна, вытащили на свет всех причастных и вынесли приговоры. Но стоило цепочке потянуться за пределы Одиннадцатого, как дело намертво упёрлось в молчание Совета Сорока шести.

Хотя началось всё ещё в первый день.

С главнокомандующим мне тогда встретиться так и не удалось. Его секретарь вручил все полагающиеся бумаги и сообщил, что Ямамото вызвали на ковёр в Совет Сорока шести. Когда я спросил, какого хрена местным бонзам понадобилось от главнокомандующего, он выразительно посмотрел на меня, однако ничего не ответил.

Всю обратную дорогу до отряда я пытался понять, связано ли происходящее со мной и насколько сильно меня уже успели невзлюбить люди, которых я даже не видел. Потом решил временно выбросить Совет из головы и заняться собственным подразделением.

Выбросил.

На две недели.

Когда внутренняя цепочка вывела нас на внешних поставщиков, расследование остановилось. Арестовать этих людей самостоятельно я не имел права: они не состояли в Одиннадцатом и моей власти не подчинялись.

Поэтому я поступил как законопослушный служака и подал официальное прошение, потребовав разрешить дознание собственными силами или передать поставщиков Второму отряду.

Совет промолчал.

Я подал второе.

Потом третье.

Ответа не было до сих пор.

Глухой стук заставил меня открыть глаза.

Осуждённый уже стоял на коленях, а двое бойцов удерживали его за плечи. В шаге перед ним замер будущий кладовщик, обеими руками сжимая рукоять занпакто. Лицо у парня побледнело, но клинок он держал ровно.

Я тяжело вздохнул и коротко кивнул.

Сталь блеснула в солнечном свете.

* * *

Через три дня в отряд прибыл посыльный из Первого и передал, что через два часа меня ждут у главнокомандующего.

Стоило выйти за ворота, как на меня привычно обрушился поток чужого внимания. Каждый встречный считал своим долгом остановиться, поклониться и поприветствовать нового капитана. Некоторые ещё долго провожали меня взглядом, словно по улице прошёл не человек, а оживший памятник.

А ведь раньше я думал, что отношение моих подданных на окраине Руконгая — это уже перебор. Как же сильно я ошибался.

По воспоминаниям из аниме капитаны казались мне просто более прокачанными рядовыми шинигами, которым в дополнение к званию выдавали белую накидку. Главный герой слишком быстро набирал силу, поэтому даже сильнейшие из них вскоре начинали выглядеть на его фоне статистами.

Однако за две с лишним недели, проведённые в роли одного из тринадцати капитанов, мне «посчастливилось» на собственной шкуре понять одну простую вещь: в Сообществе душ капитан был не просто старшим офицером.

Для большинства местных мы стояли где-то между военачальниками, великими аристократами и живыми святынями. Не уменьшенные копии Короля душ в буквальном смысле, конечно, но фигуры примерно того же порядка восприятия — далёкие, могущественные и почти священные. Самого Короля здесь поминали примерно так же, как в моём детстве поминали Христа: постоянно, почтительно и чаще всего не особенно задумываясь над смыслом произнесённых слов.

Первые несколько минут такое отношение даже забавляло. Потом начало утомлять.

Через десять минут желание размять ноги и спокойно поглазеть по сторонам окончательно выветрилось. Я плюнул на прогулку и несколькими широкими рывками сюнпо преодолел оставшееся расстояние.

Ворота Первого отряда уже начинали вызывать у меня изжогу.

Чёртова бюрократия вымотала меня не на шутку.

Справедливости ради, к служащим самого Первого отряда у меня не было ни единой претензии. Расторопные, толковые люди, которые не делали одолжение посетителю, а просто исполняли свою работу.

Когда мне понадобились приходные ведомости и я попросил подготовить их как можно скорее, уже через два часа посыльный припёр в отряд стопку макулатуры за несколько десятилетий. Все бумаги были разложены по годам, снабжены пометками и настолько прозрачны, насколько вообще могут быть прозрачны старые счётные книги.

Садись и работай.

А вот один только вид приёмных Совета Сорока шести уже заставлял меня скрипеть зубами.

По-моему, в их гражданской администрации даже сраная поломойка считала своим долгом наставить непутёвого нового капитана на путь истинный. Мелкие чиновники разговаривали через губу, отправляли меня из одного кабинета в другой и терпеливо объясняли очевидные вещи с таким видом, словно перед ними стоял деревенский дурень, впервые увидевший письменность.

Особенно забавно было наблюдать за их глазами.

Стоило мне задержать на очередном бумагомараке взгляд чуть дольше положенного, как тот бледнел и начинал мелко сглатывать. Некоторые явно были готовы наложить в штаны прямо за столом.

Но хамить не переставали.

После третьего такого представления случайностью происходящее уже не пахло. Кто-то явно велел этим чернильным душонкам тянуть время, разговаривать со мной как с идиотом и понемногу выкручивать нервы. Видимо, рассчитывали, что рано или поздно я сорвусь и покрошу в салат какого-нибудь особенно старательного писаря.

А после на меня с чистой совестью навалят все силы, которые Совет успеет собрать под рукой.

Я бы с огромным удовольствием отправил воевать с этой канцелярской нечистью кого-нибудь другого. Вот только моих подчинённых дальше порога не пропускали.

Общаться желали исключительно с капитаном.

К этому моменту я уже стоял перед кабинетом главнокомандующего. Тряхнув головой и загнав поглубже накопившуюся за последние дни злость, я постучал в массивную дверь.

— Входи, — негромко донеслось из кабинета.

Толкнув дверь и переступив порог, я ожидал увидеть что-нибудь этакое. Всё-таки это был кабинет главнокомандующего Готэем Тринадцать — самого могущественного разумного из всех, кого мне доводилось встречать.

Однако меня встретили только запах корицы и свежих чернил.

Ямамото сидел за массивным столом, почти лишённым украшений. По обе стороны от него стояли невысокие шкафы со свитками, у дальней стены висел лист каллиграфии, а в углу над небольшой жаровней тихо грелся чайник.

Никаких боевых трофеев, выставленного напоказ оружия или иных признаков того, что здесь работал человек, способный в одиночку превратить половину Сэйрэтэя в выжженную пустыню.

Главнокомандующий на мгновение оторвался от бумаг и указал мне на стул.

— Проходи, не стой в дверях. Мне осталось заверить пару бумаг, и я освобожусь.

Не став чиниться, я сел на предложенное место и продолжил осматриваться.

Кабинет оказался строгим, чистым и на удивление обычным. Если бы не старик за столом, помещение вполне могло принадлежать какому-нибудь пожилому чиновнику, всю жизнь перекладывавшему свитки с одной полки на другую.

Закончив с обстановкой, я перевёл взгляд на самого Ямамото и осторожно обозрел его внутренним оком.

Передо мной сидел не человек.

Под спокойной оболочкой старика едва заметно чадил вулкан. Древний, тяжёлый, словно давно уснувший, но от этого не ставший менее опасным. Сейчас в нём не чувствовалось ни раздражения, ни угрозы. Только спрятанный глубоко под камнем жар, которого хватило бы, чтобы в один миг залить всё вокруг огнём и пеплом.

Я невольно втянул побольше воздуха, и ощущение стало почти настоящим. В носу засвербело, словно вместе с корицей я действительно вдохнул немного вулканического пепла.

Захотелось чихнуть.

Ямамото тем временем что-то по-стариковски бормотал себе под нос и медленно вёл пальцем по строкам свитка. Через несколько секунд он подхватил внушительную печать и с глухим стуком опустил её на документ.

Затем отложил бумаги в сторону, поправил складки одеяния и наконец сосредоточил взгляд на мне.

— Ну что, капитан Одиннадцатого, давай поговорим. Я и так слишком долго откладывал эту встречу.

Он ненадолго замолчал, словно решая, с какой стороны подступиться к разговору.

— Начну с главного. Совет Сорока шести завалил канцелярию Первого отряда жалобами на тебя.

Ямамото произнёс это совершенно нейтрально. Ни раздражения, ни насмешки, ни осуждения в его голосе не прозвучало, поэтому понять, как сам главнокомандующий относится к происходящему, я не мог.

— Вот как? — я приподнял бровь. — И чем же недовольны господа советники?

— Утверждают, что ты занимаешься самоуправством, незаконно присвоил себе судебные полномочия, устроил террор в собственном отряде, проводишь аресты и конфискации без разрешения Совета, применяешь пытки во время допросов и казнишь подчинённых без должного разбирательства. Отдельно упоминают попытку распространить свою власть на гражданских поставщиков, не состоящих в Готэе Тринадцать.

На каждый новый пункт обвинения я медленно кивал. Когда Ямамото закончил перечисление и посмотрел на меня, явно ожидая ответа, я невозмутимо произнёс:

— Короче говоря, я дикарь, дорвавшийся до капитанского хаори, наплевавший на законы, Совет и установленный порядок, а теперь на потеху своей чёрной душе терроризирующий собственный отряд, пытающий подчинённых и развлекающийся массовыми казнями. Так?

— Примерно в таких выражениях они и высказывались. Просили моей санкции на привлечение Второго отряда и Корпуса тайных операций, чтобы обезвредить столь…

Ямамото замолчал, потянулся к одному из лежавших на краю стола документов, развернул его и принялся медленно водить пальцем по строчкам.

Сейчас ему не хватало только очков на кончике носа и ноутбука перед собой. Тогда передо мной сидел бы не главнокомандующий Готэем Тринадцать, а образцовый пенсионер, пытающийся зарегистрироваться в «Одноклассниках».

— Ага, вот, — наконец произнёс он. — «Обезвредить столь деструктивный элемент».

— Но раз Шихоин-сан до сих пор не явилась меня «обезвреживать», полагаю, санкции вы им не дали?

Ямамото свернул документ, отложил его на край стола и откинулся в кресле. Несколько секунд он изучал меня тяжёлым, непроницаемым взглядом.

— Я доволен тобой, Кенпачи.

Произнёс он это всё тем же ровным, совершенно нейтральным тоном. В сочетании с суровым выражением лица похвала прозвучала настолько непривычно, что я не сразу понял, действительно ли меня хвалят или только готовятся огласить приговор.

— За короткий срок ты навёл порядок в доверенном тебе отряде. Да, при этом пролилась кровь, — спокойно продолжил главнокомандующий. — Но я по собственному опыту знаю: иногда иначе порядок не навести.

Его взгляд немного смягчился. Ямамото едва заметно кивнул.

— Молодец.

Я несколько раз моргнул.

Услышать подобное от человека, способного одним взглядом довести до нервного тика половину капитанов, было неожиданно приятно.

— Полагаю, прежде чем пригласить меня, вы ознакомились и с отчётами о состоянии Одиннадцатого, и с планами, которые я составил на несколько лет вперёд.

Ямамото коротко кивнул.

— Толково.

И это было всё.

— Копии тех же отчётов и запросов я, как того требует регламент, отправлял в Совет Сорока шести. Но, судя по их обвинениям, мои бумаги либо никто не читал, либо они весьма удачно затерялись. Поэтому советники и явились к вам со своими прошениями?

— Они прибежали ко мне в тот же день, когда ты вступил в должность, — невозмутимо ответил Ямамото. — Именно поэтому я не смог тогда с тобой встретиться. Совет был крайне недоволен самой сменой капитана Одиннадцатого. Но куда сильнее их встревожил уровень твоей силы.

Я несколько секунд молча смотрел на него, пытаясь уложить услышанное в голове.

— А Кигандзё-то чем был им так дорог?

Эта новость действительно поставила меня в тупик.

— Он был их ставленником, — пояснил главнокомандующий. — Его нашли где-то на окраинах Руконгая. Накормили, переодели, обогрели, а затем начали проталкивать наверх, рассчитывая, что столь сильная душа со временем раскроет свой потенциал.

Ямамото ненадолго замолчал.

— И в этом отношении он их не подвёл.

Такого поворота я точно не ожидал.

Откровенный отброс, алкаш, обжора, бездельник — на шею покойному можно было повесить ещё добрый десяток столь же лестных характеристик. И при всём этом Кигандзё оказался ставленником высшей аристократии, которого годами растили и продвигали прямо под носом у главнокомандующего.

— Неожиданно, — честно признался я. — Но почему вы вообще его терпели?

— Одиннадцатый отряд всегда стоял особняком, — спокойно ответил Ямамото. — Ни Совет Сорока шести, ни великие дома не вправе назначать ему капитана по собственному усмотрению.

Я недоверчиво прищурился.

— Даже вы?

— Даже я, — подтвердил старик. — Первая Кенпачи, прежде чем сложить с себя полномочия, поставила условие: Одиннадцатым будет править тот, кто окажется сильнее прежнего капитана и сумеет занять его место собственным клинком.

Ямамото ненадолго замолчал.

— С тех пор это правило не нарушалось.

Я медленно кивнул. Значит, формально оспорить моё место Совет не мог. Вот только это никак не объясняло, что теперь делать с их жалобами, провокациями и саботажем.

— И как мне действовать дальше? — спросил я.

Ямамото лишь пожал плечами.

— Да никак. Продолжай работать и не обращай внимания на вопли из гражданской администрации.

Несколько секунд я обдумывал эту до смешного простую рекомендацию, а затем мысленно с ней согласился.

В сущности, на Совет Сорока шести мне было плевать. Не хотят отдавать поставщиков, годами кормивших моих людей дерьмом, — не беда. Официальные прошения были далеко не единственным способом добраться до нужных людей.

Одиннадцатый всё равно возьмёт своё.

Не сегодня и не завтра. Сейчас любая попытка надавить на этих гешефтмахеров лишь вызовет новый вой со стороны аристократии и даст Совету повод вцепиться в меня ещё сильнее. Но через пять, а то и десять лет, когда бумаги покроются пылью, свидетели успокоятся, а сама история начнёт забываться, мы обязательно напомним им о старых долгах.

— Ладно. — Ямамото негромко хлопнул ладонью по подлокотнику, подводя черту под этой частью разговора. — Теперь перейдём к вопросу, ради которого я тебя и вызвал.

Я уже решил, что мы обо всём поговорили, и собирался прощаться. Оказалось, главнокомандующий ещё даже не приступал к вопросу, ради которого меня вызвал.

— Незадолго до того, как ты устроил побоище на арене с Кигандзё, ко мне пришла капитан Шихоин с докладом, — продолжил Ямамото. — Во время одного из рейдов бойцы Второго отряда обнаружили тело шинигами.

Я с трудом удержал на лице спокойное выражение.

Первым порывом было улыбнуться.

Значит, этот человек так никому ничего и не рассказал. Ни о золотооких, ни об их возможностях, ни о том, что произошло во время столкновения на моей территории.

С того самого дня мысль о выжившем шинигами сидела в голове занозой. Я не знал, что именно он успел разглядеть, кому расскажет и когда на моих землях появятся люди Второго отряда, чтобы проверить его слова.

Теперь эта угроза исчезла сама собой.

Хорошая новость.

Вот только радоваться смерти человека вообще-то было не самым достойным поступком. Поэтому следом за облегчением пришло неприятное чувство, будто я только что поймал себя на чём-то по-настоящему мерзком.

Ямамото тем временем потянулся к лежавшей на столе папке, раскрыл её и развернул ко мне верхний лист.

— Погибший входил в дальний патруль Одиннадцатого отряда. Следов нападения Пустого на теле не обнаружили. Раны нанесены оружием, остальные члены группы бесследно исчезли.

Я пробежал взглядом по короткому отчёту.

Сомнений почти не осталось. Это был именно тот шинигами, которому удалось уйти после стычки с моими людьми.

— Ранее при схожих обстоятельствах пропал ещё один патруль, — добавил главнокомандующий. — Кигандзё ограничился рапортом и дальнейших действий не предпринял.

— Очень в его духе, — заметил я.

Ямамото проигнорировал замечание и закрыл папку.

— Я собирался поручить расследование капитану Шихоин. Однако ты сорвал собрание капитанов, убил Кигандзё и занял его место прежде, чем она успела приступить к делу.

Он подвинул папку через стол в мою сторону.

— Теперь это твои люди и твоя ответственность. Сам и разбирайся.

Я опустил взгляд на лежавший передо мной отчёт.

И тут до меня дошла ещё одна важная деталь.

Пока речь шла о воровстве, поставках и пропавших деньгах, Совет мог сколько угодно прятать своих людей за гражданской юрисдикцией. Но здесь погибли шинигами. Насильственные преступления против бойцов Готэя уже не относились к хозяйственным спорам, а расследовать их Ямамото поручил лично мне.

Если две цепочки хотя бы где-нибудь пересекутся, Совет больше не сможет просто захлопнуть перед моим носом дверь. Вместе с делом о погибших патрулях в мои руки попадут поставщики, их склады, счета и все покровители, до которых удастся дотянуться.

Похоже, интуиция, доставшаяся мне вместе с телом Императора, в очередной раз невероятно меня выручила.

Промедли я ещё немного — и Второй отряд начал бы полноценное расследование. Люди Йоруичи прошлись бы по маршруту патруля, изучили место столкновения, подняли свидетелей и рано или поздно вышли бы на золотооких.

Ещё немного — и моё детище оказалось бы под угрозой.

А теперь расследовать случившееся поручили мне самому.

Великолепно.

Я почувствовал себя коррумпированным чиновником, которого назначили начальником управления по борьбе с коррупцией.

Самое сложное в таком расследовании — случайно не выйти на самого себя.

Я ещё раз посмотрел на отчёт и постучал пальцем по указанному месту обнаружения тела.

— Обычная шайка бандитов не могла убить шинигами. У них нет ни подходящего оружия, ни достаточной духовной силы.

Ямамото едва заметно кивнул, поощряя меня продолжать.

— Если отбросить Пустых и других шинигами, остаётся не так много вариантов. Из гражданских организованной силой, способной тягаться хотя бы со средними шинигами, располагает в первую очередь аристократия.

Главнокомандующий молчал. Только большой палец один раз прошёлся по краю подлокотника.

— Допустим, я пойду по следу и выйду на кого-нибудь из благородных домов. Что мне делать в таком случае?

— Выполнять свою работу, — без колебаний ответил Ямамото.

Я медленно кивнул.

— Хорошо. А если я продолжу идти по цепочке и она приведёт меня к кому-нибудь из Совета Сорока шести? Или к их родственникам?

На этот раз я внимательно следил за его лицом.

— По Руконгаю ходит множество слухов, — продолжил я. — И, насколько мне известно, ни одного хорошего о советниках или их родне.

В кабинете воцарилась тишина.

Ямамото не спешил отвечать. Старик медленно откинулся в кресле и отвёл взгляд к висящей на стене каллиграфии. Его пальцы неподвижно лежали на подлокотниках, а лицо приобрело отсутствующее выражение. Казалось, он перебирал в памяти события, случившиеся задолго до моего появления в Сообществе душ.

Я не торопил его. Устроился поудобнее, положил ладонь на колено и принялся ждать.

Прошла, наверное, пара минут.

Ямамото глубоко вздохнул, опустил взгляд на лежавшие перед ним свитки и едва заметно покачал головой.

— Странная всё-таки штука — судьба.

Я чуть подался вперёд.

— О чём вы?

Старик подтянул рукав, поправил сбившуюся складку одеяния и только после этого вновь посмотрел на меня.

— Одиннадцатым почти всегда командовали люди с тяжёлым характером. Вспыльчивые, упрямые, не слишком почтительные к званиям, родословным и чужой собственности.

Говорил Ямамото неторопливо, словно вспоминал события давно минувших лет.

— Один из твоих предшественников однажды преследовал адьюкаса. Настичь Пустого ему удалось лишь на территории загородного поместья советника, который незадолго до этого доставил Готэю немало проблем.

Я чуть подался вперёд.

— И что произошло дальше?

— Кенпачи применил банкай.

Старик поправил край рукава.

— Адьюкас был уничтожен. Вместе с поместьем, личной стражей советника, его хранилищами и большей частью семейного архива. Сам советник выжил лишь потому, что в тот день находился в Сэйрэтэе.

Несколько секунд я молча смотрел на Ямамото.

— И чем закончилось разбирательство?

— Было установлено, что капитан Одиннадцатого выполнял свои обязанности, — спокойно ответил он. — Сильный Пустой представлял угрозу, а промедление могло привести к новым жертвам. Сопутствующий ущерб признали прискорбным, но неизбежным.

Ямамото потянулся к лежавшему на столе свитку и выровнял его, хотя тот и без того лежал совершенно прямо.

— Советник после этого надолго утратил интерес к делам Готэя.

Какая досадная случайность.

Случайностью здесь, разумеется, и не пахло. Ямамото выбрал подходящего исполнителя, Кенпачи понял, чего от него хотят, а всё остальное осталось в рамках совершенно законной охоты на опасного Пустого.

Теперь становилось понятно, почему Совет так хотел видеть во главе Одиннадцатого своего протеже. Капитан этого отряда был не просто ещё одним сильным бойцом Готэя. При необходимости главнокомандующий мог использовать его как таран, который совершенно случайно проламывал нужную стену, после чего все разводили руками и списывали разрушения на необузданный нрав очередного Кенпачи.

Разумеется, советникам было гораздо спокойнее, пока таким тараном оставался выращенный ими Кигандзё, а не появившийся из ниоткуда неподконтрольный юнит чудовищной мощности.

Я испытывал по поводу услышанного довольно смешанные чувства.

С одной стороны, сама мысль о том, что такой глыбе, как Ямамото, приходится решать проблемы при помощи подобных уловок, немного расстраивала. Старик стоял у истоков Сэйрэтэя, основал Академию и создал Готэй Тринадцать. Казалось, ему должно быть достаточно слегка нахмурить бровь, чтобы любой зарвавшийся советник мгновенно вспомнил своё место.

Так бы, наверное, и происходило, если бы Ямамото не признавал никаких правил, кроме собственной воли.

Но он их признавал.

Поэтому не мог просто прийти к неугодному аристократу, спалить его поместье и объявить вопрос закрытым. Приходилось разговаривать, терпеть, искать лазейки и плести небольшие интриги, чтобы решить проблему, формально не выходя за установленные границы.

И, как ни странно, именно это меня радовало.

Передо мной сидел не очеловеченный варвар, которого от тирании удерживало лишь хорошее настроение. Ямамото был человеком, готовым следовать правилам даже тогда, когда устанавливал их не он сам.

Наверное, только поэтому созданный им порядок до сих пор не рассыпался.

— Значит, если расследование приведёт меня к кому-нибудь из родственников советников, мне следует продолжать выполнять свою работу?

Ямамото медленно прикрыл глаза, а затем так же неторопливо открыл их.

— Я уже ответил на этот вопрос, Кенпачи.

Я откинулся обратно в кресло.

— Понимаю.

Когда разговор подошёл к концу, я поднялся, попрощался и уже потянул дверь на себя.

— Кенпачи.

Пальцы замерли на ручке.

Я обернулся и встретился с пристальным взглядом Ямамото. Старик больше не откидывался в кресле. Он выпрямился, положил ладони на подлокотники и смотрел на меня так, словно всё сказанное до этого было лишь предисловием к одной-единственной фразе.

— Прежде чем ты выйдешь из моего кабинета и начнёшь действовать, я хочу убедиться, что мы правильно поняли друг друга.

Я отпустил ручку и повернулся к нему всем корпусом.

— Слушаю.

Портить отношения с этим стариком из-за какой-нибудь мелочи мне совершенно не хотелось. Тем более сейчас, когда он фактически разрешил мне сунуть нос туда, куда остальные предпочитали даже не смотреть.

— Когда я скажу остановиться, ты остановишься, — ровно произнёс Ямамото. — Независимо от обстоятельств, твоих доводов и того, насколько близко ты подберёшься к цели.

Я ненадолго задумался.

Условие было вполне разумным. Старик явно не собирался одёргивать меня ради прихоти. А если дело зайдёт настолько далеко, что лично главнокомандующий потребует остановиться, значит, я либо влез туда, где пока не хватало сил, либо подобрался к чему-то, способному обрушить на головы окружающих слишком много дерьма.

В любом случае сначала стоило выслушать его, а уже потом вставать в позу.

— Сказали остановиться — значит, я остановился, — подтвердил я.

Ямамото ещё несколько секунд изучал моё лицо, словно искал в ответе хитро спрятанную лазейку. Не найдя её, он едва заметно кивнул и вновь потянулся к бумагам.

— Хорошо. Можешь идти.

Я вышел в приёмную и аккуратно прикрыл за собой дверь.

Едва створка встала на место, как на моё лицо сама собой выползла улыбка.

Ну всё, чернильные душонки. Берегитесь.

Почему я вообще так вцепился в это расследование, я и сам не до конца понимал. По большому счёту мне было плевать и на Совет Сорока шести, и на поставщиков. Да и к Одиннадцатому я пока не успел прирасти душой. За несколько недель невозможно обзавестись прочными связями с сотнями подчинённых и воспылать к каждому из них неземной преданностью.

Всё началось гораздо проще.

Я увидел бардак — и захотел его исправить.

Потом под бардаком обнаружилась гниль. А вместе с ней пришла почти физическая потребность докопаться до виновных и воздать каждому по заслугам.

Я прекрасно понимал, откуда взялась такая острая реакция. Тело-матрица слишком охотно отзывалось на мысли о порядке, суде и суровой, местами откровенно жестокой справедливости. Оно не заставляло меня действовать и не подсовывало чужие желания. Просто брало то, что уже существовало внутри, и выкручивало громкость.

При желании я мог бы упереться рогом, задавить этот порыв и заставить себя пройти мимо.

Но зачем?

Это были мои желания. Мои решения. Моё стремление довести начатое до конца.

Начинать ссать против ветра только ради того, чтобы доказать самому себе независимость от собственного тела, казалось редкостной глупостью.

Я перевёл взгляд на секретаря.

Тот вздрогнул, резко отшатнулся и вжался в спинку кресла. Пальцы, ещё секунду назад перебиравшие бумаги, застыли над столом, а сам он, кажется, на несколько мгновений забыл, как дышать.

Упс.

Мне казалось, что я всего лишь довольно улыбаюсь. Но, судя по тому, как стремительно побледнел секретарь, выглядел я так, будто уже прикидывал, с какого места удобнее начать его потрошить.

Стирать улыбку я не стал. Всё равно поздно изображать добродушного увальня, когда человек перед тобой уже вжался в кресло и забыл, как дышать.

Я прошёл через приёмную и потянул на себя дверь.

Глаза всё ещё ощутимо грели изнутри. Похоже, дело было не только в оскале — в зрачках действительно разгоралось золотое свечение.

Створка распахнулась, и я едва не шагнул прямо в стоявшую за ней женщину.

Белое капитанское хаори. Заплетённые впереди волосы. Мягкая, безупречно вежливая улыбка.

Унохана Рецу.

Мы одновременно остановились.

Её взгляд скользнул по моим глазам, задержался на растянутых в кровожадной улыбке губах, а затем медленно вернулся к лицу.

На одно короткое мгновение привычная теплота исчезла.

Из глубины спокойных глаз на меня посмотрел кто-то совсем другой.

Кто-то, кому моя улыбка не показалась ни странной, ни пугающей.

Скорее знакомой.

Уголки губ Уноханы едва заметно приподнялись.

— Кенпачи, — мягко произнесла она.