XOXO, Gossip Witch | Сплетница Хогвартса (гет)

🎼 Soundtrack — flora cash — You're Somebody Else

____________________________________________________

Джинни усадила её на край своей кровати почти насильно.

— Сиди смирно, — подруга уже вооружилась расчёской. — И не вздумай снова сказать, что тебе всё равно, как ты выглядишь.

Гермиона хотела было вяло возразить, что её волосы и так давно живут своей отдельной, довольно успешной жизнью (к слову, более успешной, чем их хозяйка) и, вероятно, прекрасно обойдутся без внешнего надзирательского режима, но не нашла в себе ни сил, ни настоящего запала спорить.

В спальне Джинни было по-хозяйски тепло. На подоконнике стояла кружка с давно остывшим чаем, на спинке стула висел её любимый растянутый свитер, а полу валялась раскрытая книга «Магия любви: как не превратить принца в жабу», страницами вниз, как если бы её бросили посреди внезапной интересной мысли. За окном зимний день уже начинал медленно темнеть, окрашивая открывающийся вид в густой синеватый сумрак. Откуда-то снизу, из общей гостиной, где в камине, кажется, только что подкинули поленьев, доносилось глухое уютное потрескивание, и весь этот маленький, немного растрёпанный мир казался островком жизни, существующим отдельно от остального Хогвартса, от холода, января и от всего, что последние недели происходило внутри самой Гермионы.

Джинни медленно провела расчёской по её волосам, зацепилась за особенно упрямый узел и сообщила с мрачноватым удовлетворением:

— У тебя тут гнездо.

— Ай-й! — Гермиона недовольно дёрнулась.

— Нет, серьёзно, как ты вообще с этим живёшь? Тут внутри, кажется, уже сформировалась отдельная магическая экосистема. Ещё немного, и оттуда начнут вылетать редкие виды птиц.

Гермиона недовольно фыркнула. Джинни, конечно, это заметила, но, к счастью, не стала делать из этого маленького проявления жизни событие. Она просто разделила волосы на три части и начала плести первую косу, и только когда её пальцы ловко, почти по-матерински заботливо переплели первые пряди, сказала как бы между прочим:

— Кстати, ты сегодня пропустила главный аттракцион недели.

— Какой именно? — если честно, Гермионе было порядком всё равно. Она не пошла на уроки, проспав лишние 8 часов. Ну а что? Мадам Помфри ей дала добро.

— Мне Парвати рассказала про Защиту от тёмных искусств со Снейпом, и, если хотя бы половина из этого правда, я теперь жалею, что не умею быть на двух курсах одновременно.

Гермиона чуть повернула голову.

— Ну и что там?

— Представь: он входит в класс с таким лицом, будто лично изобрёл тьму, а сейчас решил снизойти до того, чтобы учить как ей противостоять.

Гермиона издала неопределённый звук, который с равным успехом мог означать и интерес, и усталость, и лёгкое недоверие, но Джинни уже невозможно было остановить.

— Потом он вызывает Симуса и велит перечислить методы защиты от проклятий воздействия, а Симус, не моргнув глазом, заявляет: “Быстро лечь на пол и надеяться на лучшее”.

У Гермионы дёрнулись уголки губ. Джинни, уловив это краем зрения, тут же воодушевилась ещё сильнее и с явным удовольствием продолжила:

— И Снейп на него так посмотрел, будто всерьёз решал, не проклясть ли его прямо на месте в образовательных целях. А потом говорит этим своим голосом, от которого хочется немедленно написать завещание: “Восхитительно, Финниган. Приятно видеть, что вы хотя бы заранее смирились со своим концом”.

Гермиона хохотнула уже громче, и Джинни, утвердившись, что дело пошло, ловко перехватила прядь и продолжила почти торжествующе:

— Но это ещё не всё. Потом он велел Дину показать контрзаклятие против дезориентирующего сглаза, и Дин, бедняга, то ли от ужаса, то ли от слишком большого желания не опозориться, поднял палочку, взмахнул — и вместо щита у него из палочки вылетела стая жёлтых канареек.

Гермиона недоверчиво покосилась на подругу.

— Канареек?

— Штук двадцать. И почему-то все они тут же начинают кружить вокруг Снейпа. Орут, хлопают крыльями, одна садится ему на плечо, другая — на книгу, третья, кажется, вообще попыталась...

— А что Снейп?

— А вот это была лучшая часть, — Джинни почти задыхалась от восторга. — Он застыл. Просто стоял посреди класса, весь в этих жёлтых перьях, как очень злой монумент собственному дурному решению стать преподавателем.

Гермиона всё-таки коротко рассмеялась, и обе замерли. Джинни перестала плести буквально на миг, а Гермиона сидела, опустив глаза на собственные руки, и будто не до конца верила в то, что только что произошло, потому что это была не натянутая гримаса, которой иногда удавалось обмануть окружающих за столом, а настоящий, живой смех, проскочивший сквозь неё почти без разрешения, как солнечный луч через щель в шторах, которую никто не успел вовремя закрыть.

Джинни очень осторожно, почти благоговейно возобновила плетение и сказала как можно более обычным тоном:

— Ну вот. Значит, ты ещё не окончательно превратилась в памятник самой себе.

Гермионе вдруг стало почти страшно этого маленького движения внутри, от тепла, удалось ощутить так неожиданно. Неужели дементор, методично завтракавший её хорошим настроением, отравился напором подруги?

— Это, наверное, случайность...

— Ага. Я сделаю всё, чтобы этих случайностей было как можно больше.

С прошлой недели внутри что-то поменялось. Конечно, не исцелилось чудесным образом, как в дурацких сказках, где одна вовремя сказанная реплика ведет к «долго и счастливо». Холод по-прежнему был с ней, и усталость никуда не делась, а пустота всё так же жила где-то в глубине, но в ней больше не было прежней безнадёжной герметичности.

Гермиона не хотела об этом думать, и всё равно возвращалась к тому разговору.

Это не стоит тебя.

Она не просила Малфоя ни о чем, ей меньше всего хотелось услышать эти слова именно от него, но они застряли железным клином где-то глубоко, в самом заледеневшем месте, и там, вопреки всяким законам здравого смысла, начали медленно слой за слоем топить лед её больного сердца.

Это не стоит тебя.

Какая, к чёрту, наглость вообще — говорить ей такое, а потом смотреть с этим своим невозможным, явным, почти сердитым беспокойством...

Она закрыла глаза, пока Джинни перехватывала вторую косу лентой.

— О чём думаешь? — спросила та.

Гермиона поколебалась.

— Кажется, мне впервые за долгое время стало… не так ужасно.

Джинни молчала несколько секунд, усердно занятая волосами.

— Ну, слава Мерлину, — сказала она наконец с плохо скрываемой тревогой в голосе. — А то я уже была готова подкупить кого-нибудь с младшего курса, чтобы он по расписанию пересказывал тебе чужие унижения на уроках Снейпа. Чисто в терапевтических целях.

Гермиона еще раз улыбнулась, потому что Джинни была права: что бы с ней ни происходило все эти недели, оно наконец-то перестало быть абсолютно всесильным.

* * *

Подруги небрежно разляглись на ковре в гостиной Гриффиндора. Гермиона сжимала в руках щербатую кружку, чувствуя, как сердце вторит её неровным краям. Ей вдруг стало интересно: существует ли кинцуги для души? И найдётся ли в этом мире достаточно золота, чтобы превратить её трещины в шрамы, которыми можно гордиться?

Разговор тек вяло, приятно, без особой цели: Джинни жаловалась на то, что её носки кто-то явно зачаровал на вечное исчезновение одной штуки из пары, Луна с полной серьёзностью рассказывала, что, по её мнению, в феврале замок будет звучать иначе, готовясь к весне, а Гермиона в основном слушала, время от времени ловя себя на том, что ей на удивление хорошо.

Джинни внезапно заявила, что они все такие поникшие, потому что у них упал сахар, а вишнёвый пирог из кухни обязательно поправит положение. Подруги охотно согласились (а вы в здравом уме когда-нибудь отказывались от вкуснейшего вишнёвого пирога?).

Они шли по одному из длинных коридоров второго этажа, где высокие окна выходили во внутренний двор. Гермиона случайно глянула на улицу и замедлила шаг. У дальней скамьи, в пятне тусклого зимнего света, стоял Малфой. Ну, Малфой и Малфой, только вот рядом с ним была Астория Гринграсс.

Они не делали ничего, что выбивалось бы из привычного течения вещей, но в самой их позе, в том, как они стояли довольно близко, как Астория наклонила голову, а Малфой склонился к ней, чтобы что-то сказать, было ровно то количество близости, которого достаточно, чтобы понять: это не разговор двух случайных встречных.

Гермиона даже остановилась. Малфой выглядел… другим. Астория что-то сказала, и угол его рта заметно дёрнулся вверх. Гермиона не могла оторвать взгляд от этих двух силуэтов.

— Это что… — медленно произнесла она, не отрывая глаз от окна, — Малфой завёл себе девушку?

Джинни и Луна переглянулись так быстро и так красноречиво, что Гермиона немедленно перевела взгляд на них.

— Что?

— Ну, — по лицу Джинни было понятно, что её тянуло обсудить это уже давно. — Похоже на то. Пока ты… — она запнулась, явно подбирая слово помягче, — пока тебе было не до школьных новостей, мы не хотели тебя этим грузить. Но с начала семестра их постоянно видят вместе.

Гермиона уставилась на неё.

— Три недели?

— М-м, — кивнула Луна. — Иногда у слизеринской гостиной, иногда после ужина, один раз я видела их в библиотеке. А ещё Сью уверяет, что они вместе шли после завтрака в сторону теплиц, но она в тот момент ела горячую булочку, и у неё запотели очки, так что она могла принять за Малфоя любое бледное пятно.

— Но в целом, — вставила Джинни, — да. Их правда постоянно видят вместе.

Гермиона снова посмотрела в сторону окна. Драко и Астория всё ещё стояли там, только теперь он держал в руке её тетрадь, неспешно листая её страницы, пока девушка что-то ему объясняла.

— Странно...

— Что именно? — Мерлин, Джинни даже не скрывала радости от того, что Гермиона проявляет интерес хоть к чему-то. Пусть даже к такой ничтожности, как малфой.

— Ну… Драко и Астория. Вместе. Это как если бы… не знаю. Как если бы кто-то внезапно объявил, что у Хогвартса есть второй подземный этаж, и все вокруг такие: «А, ну да, конечно, мы давно в курсе».

Джинни хмыкнула.

— Честно? У меня была примерно такая же реакция.

— Мне кажется, они вполне подходят друг другу, — задумчиво заметила Луна. — Два ранимых цветка, которым приходится расти на пепелище.

Гермиона на миг отвлеклась на подругу, но тут же снова посмотрела в окно. Именно в этот момент Малфой вскинул голову. На одно короткое мгновение ей показалось, что он смотрит прямо на неё, но Драко тут же отвернулся к Астории и что-то сказал. Та, чуть улыбнувшись, забрала тетрадь из его рук.

— Поразительно, — Гермиона всё ещё не двигалась с места. — Я как будто пропустила целую параллельную сюжетную линию.

— Так и есть, — бодро подтвердила Джинни. — И, между прочим, очень мирную. Что само по себе подозрительно.

— Он с ней разговаривает.

— Ну да, обычно люди так и делают, когда встречаются, — Джинни иронично вскинула бровь, теряясь в догадках, чем же тогда занимался с Гермионой Рон, раз её это так удивляет.

— Нет, я не в том смысле. Просто… разговаривает.

Это прозвучало глупо, Гермиона и сама не поняла, что именно имела ввиду. Она слишком хорошо помнила того Малфоя, который на уроке резал её словами с почти брезгливым раздражением, а потом в пустой аудитории ловил, чтобы она не упала, и смотрел на неё с таким выражением, будто сам понятия не имел, как дошёл до жизни такой.

И теперь — вот этот. Улыбающийся, на удивление обыденный рядом с Асторией.

Слишком много разных Малфоев для одного человека.

— Если честно, — Джинни подхватила её под локоть и всё-таки увлекла дальше по коридору, — мне даже немного нравится, что Малфой оказался способен на такую банальную вещь, как школьный роман. Это делает его чуть менее демоническим.

— Или наоборот, — предположила Луна, плавно шагая рядом. — Мы же не знаем, зачем ему Астория...

Гермиона всё же оглянулась через плечо ещё раз. От них и след простыл.

* * *

Малфой — белобрысая моль, ударенный в детстве головой соплохвост, отрыжка прокисшего сливочного пива, бесконечный придурок с идеальным профилем и отвратительным ртом. Слушая его, хочется спросить: какое именно неверное движение микропалочкой Люциуса привело к тому, что аристократическая кровь досталась существу с мозгами флоббер-червя?!

Как Гермиона пришла к этому? Придется отмотать немного назад.

Она не писала родителям уже неприлично долго. Мысль об этом всё время тихо лежала где-то на краю сознания, как пыль на старой полке, которую замечаешь только при определённом свете, а потом вдруг понимаешь, что слой там уже почти археологический. Мама и папа, наверное, решили, что она слишком занята началом семестра, библиотекой, контрольными, или чем там обычно занята Гермиона Грейнджер в глазах любящих маггловских родителей? Ну, по крайней мере точно не переживаниями о ничтожных мальчишках, играющих в крикет её сердцем.

И всё же было стыдно. Поэтому в тот вечер она села за стол в гостиной, достала чистый пергамент, новое перо и долго смотрела на пустой лист, не сразу понимая, как вообще начать, потому что самые простые вещи почему-то всегда оказываются самыми трудными.

"Дорогие мама и папа..." казалось слишком официальным. "Простите, что не писала" — слишком унылым.

В итоге она всё-таки черканула о том, что в Хогвартсе всё в порядке, что новый семестр начался суматошно, преподаватель зелий у них теперь другой, и замок по-прежнему очень красив зимой, особенно по вечерам, когда снег ложится на башни и кажется, будто весь мир за окнами сделан из хрусталя. Она исправно ест, спит и не забывает отдыхать. Последние пару строк, впрочем, были заведомой ложью, но вполне безобидной.

Гермиона перечитала написанное дважды, сложила пергамент, надписала имя родителей и только тогда поняла, что в гостиной уже почти никого не осталось, а часы давно перевалили за тихий час. Отложить до утра казалось разумнее, но куда было ещё тянуть? Поэтому она закуталась в свою любимую бордовую толстовку, спрятала письмо в карман и выскользнула из башни, стараясь не шуметь.

Хогвартс ночью всегда был совсем другим. Коридоры, днём полные шагов, голосов и вечной школьной спешки, теперь замерли в полумраке. Их освещали лишь редкие факелы да холодный лунный свет, который растекался по каменному полу длинными серебристыми полосами. Где-то далеко хлопнула дверь, но за звуком снова воцарилась тишина.

Гермиона шла быстро: ночные блуждания по замку почти всегда притягивали неприятности. И, разумеется, они нашлись. Сначала она услышала впереди глухое шарканье, затем — чьё-то бормотание, и сердце мгновенно ушло в пятки. Девушка замерла всего на секунду, а затем резко свернула в ближайший боковой коридор, уже понимая: шаги, доносившиеся с другой стороны, принадлежат не Филчу. Она метнулась к первой попавшейся двери, толкнула её — храни Мерлина, не заперто! — и юркнула внутрь. Шаги приближались, принося с собой всё более отчетливые мужские голоса.

Гермиона узнала их сразу.

— Я серьёзно, — голос Блейза, напротив, сочился весельем. — У отца в Министерстве один из коллег умудрился вляпаться в историю с грязнокровкой, та залетела, и теперь семья принуждает его к браку. Представляете? Чистокровное древо, поколения безупречных союзов, благословленных самим Салазаром — и всё катится в тартарары из-за одного неудачного перепихона.

В коридоре раздался короткий смешок Тео.

— Нет, правда, — продолжал Блейз, явно распаляясь. — Моя мать говорит, это всё равно что вылить помои в фамильную чашу.

Гермиона почувствовала, как внутри всё окаменело. Она замерла, стараясь дышать как можно тише, будто от этого зависело, пройдут ли они мимо или ворвутся в её убежище.

Потом заговорил Драко. Одного этого хватило, чтобы по её спине прошёл холодок, точно прикосновение призрака, проходящего сквозь стену. За последние две недели один только его голос уже почему-то волновал в ней слишком много всего сразу.

— Количество мозговых клеток у него явно уступает количеству сперматозоидов. Некоторые ошибки милосерднее заканчивать раньше, чем в них затеплится жизнь.

Блейз одобрительно хохотнул.

У Гермионы внутри что-то резко, почти с гриффиндорским наслаждением, вспыхнуло. Она всё искала и ждала, когда же, когда он наконец сам перечеркнёт всё то, что так назойливо вкралось ей в голову. Пожалуйста: получите, распишитесь.

— Ты сегодня особенно добр, — заметил Тео.

— Я всегда добр, когда речь идёт о чужих идиотских решениях, — отозвался Малфой.

Шаги замедлились прямо у двери. Гермиона инстинктивно вжалась в стену, сжимая письмо в кармане так крепко, будто оно могло защитить её от этого голоса и странного укола разочарования, который, вопреки здравому смыслу, всё ещё пульсировал внутри.

— В любом случае, — Блейз немного понизил голос, — теперь вся контора делает вид, что очень рада этой «светлой истории любви». Отец чуть не подавился вином, когда рассказывал.

Гермиона не знала, что злило сильнее: само слово «грязнокровка» из уст Блейза, прозвучавшее так буднично, будто он и не замечал его веса, или то, что они стояли в тёмном коридоре и с ледяным спокойствием рассуждали о ребёнке, словно о сорте испорченного вина. О неудачной покупке или пятне, которое следовало вывести, пока оно не въелось намертво. Или же брошенное Малфоем слово «ошибка», за которым стоял брак с маглорождённой — или, что для него явно казалось ещё хуже, само рождение ребёнка.

— Ладно, — Тео почему-то не присоединился к всеобщему веселью. — Уходим отсюда.

Шаги возобновились, голоса начали отдаляться. Гермиона стояла неподвижно ещё целую минуту после того, как они окончательно растаяли в глубине замка. Ей нужно было время не только убедиться, что коридор пуст, но и уложить в голове собственную злость и это особенно противное, скребущее чувство, когда тебя снова заставляют увидеть человека таким, каким ты очень не хотела его видеть. Но знала, сука, знала же, что именно так и будет.

Письмо всё ещё было зажато в её руке, смятое нервными пожмакиваниями. Девушка осторожно расправила края конверта и пошла дальше к совятне.

* * *

Когда Гермиона вернулась в башню, в гостиной было почти пусто. Она собиралась незаметно прошмыгнуть к лестнице, не зажигая света и мечтая лишь о тёплом одеяле, но внезапно замерла. Рон сидел на широком подоконнике у самого дальнего окна, прислонившись плечом к холодной стене. В одной руке он сжимал бутылку огневиски. Лунный свет серебрил его волосы, в то время как отсветы камина окрашивали и без того красную щёку. В этот миг он показался ей пугающе серьёзным и совершенно потерянным. Ах, если бы она знала, что именно так и выглядит взросление.

Первая мысль была самой трусливой: уйти к себе, пока он не заметил. Сделать вид, что ничего не видела. Завтра утром она скажет, что отправляла письмо родителям и спешила в кровать, а он, если захочет, тоже притворится, будто никакой бутылки не было. Но разве так поступают друзья?

Она вздохнула и медленно подошла ближе. Только тогда Гермиона поняла: он всё это время знал, что в комнате кто-то есть, просто не оборачивался. Рон смотрел в окно — на чёрный двор, залитый серебристым мерцанием звезд, на снег и крыши, на что угодно, только не на неё. Девушка остановилась рядом. Поколебавшись секунду, она всё же положила руку ему на плечо.

— Рон, ты в порядке? Я беспокоюсь.

Он качнул бутылкой, но головы не повернул.

— Ага.

— Не «ага». Ты в последнее время слишком часто сидишь вот так. И слишком часто… с этим. — Она многозначительно указала на бутылку.

Рон посмотрел на свои руки, будто только сейчас заметил, что она там.

— Это моя жизнь, Гермиона.

— Прекрасно, — отозвалась она. — Тогда, может, в твоей жизни найдётся место для одной очень банальной мысли: прекращай.

Он усмехнулся. Звук получился сухим и колючим.

— Серьёзно?

— Да, Рон. Серьёзно.

— В тебе внезапно проснулась мамочка?

Гермиона отдёрнула руку.

— Господи, Рон… я же просто…

— Тебе же было всё равно, — перебил он, по-прежнему не глядя ей в глаза. — А теперь, значит, не всё равно? Как удобно.

Гермиона уже открыла рот, чтобы ответить резко и по факту, с тем самым безошибочным инстинктом самозащиты, который всегда срабатывал у неё рядом с ним, но вовремя остановилась. Рон был пьян до околобезобразия.

Она медленно выдохнула, усмиряя гнев:

— Мне не всё равно.

Рон промолчал. Он сделал ещё один глоток — скорее чтобы заполнить тишину, чем от жажды — и наконец со стуком поставил бутылку на подоконник.

— Прости, — сказал он глухо. — Я не хотел этого говорить.

Гермиона села рядом, оставляя между ними немного пространства. Где-то за окном ветер смахнул с карниза горсть снега, и та мягкой мерцающей пылью осыпалась вниз.

— Я, вообще-то, тоже беспокоюсь о тебе, — негромко произнёс Рон.

Гермиона опустила глаза.

— Со мной всё нормально.

— Нет. Нет, Гермиона. С тобой что-то случилось на том балу. Я не знаю, что именно, но с тех пор ты ходишь как живой труп. Уже несколько недель.

Она молчала. Рон наконец повернул голову и посмотрел на неё в упор. Его глаза были мутноватыми от огневиски.

— Я не лез, потому что… не знаю. Мне не хотелось делать хуже. Не хотелось, чтобы ты думала, будто я лезу с советами только потому, что когда-то имел на это право. Или думал, что имел.

Гермиона почувствовала, как рёбра болезненно скребёт тупая игла вины.

— Но я видел, — он снова отвёл взгляд. — Видел, как ты исчезаешь. И это паршиво.

— Мне жаль.

— Не извиняйся, — буркнул он. — Я совсем не об этом.

Рон провёл ладонью по лицу, пытаясь придать ему более осознанное выражение.

— И ещё, — на этих словах у него будто бы даже получилось, — если я когда-нибудь узнаю подробности, я, скорее всего, убью того, кто посмел причинить тебе боль.

Гермиона повернулась к нему. Он говорил это без бравады и так искренне, что у неё неожиданно защипало в носу.

— Рон...

— Нет, я серьёзно, — он пожал плечами. — Может, не сразу. Может, сначала спрошу имя. Но потом убью.

И вот тут она всё-таки тихо рассмеялась. Рон посмотрел на неё и тоже неуклюже улыбнулся.

— Ты ужасен.

— Знаю.

— И пьёшь один, как заправский алкоголик.

— Это тоже знаю.

Рон вздохнул, чуть поёрзал на подоконнике и вдруг выпалил:

— Знаешь… если мы оба не поженимся до сорока, давай тогда поженимся друг на друге?

Гермиона замерла, вглядываясь в его лицо и пытаясь определить градус его опьянения. Она искала хоть тень улыбки, но Рон оставался безучастным, будто предложил не брак, а, скажем, встретиться летом поиграть в плюй-камни.

— Это худшее предложение руки и сердца в истории!

— Я пьян, мне можно.

Гермиона покачала головой.

— И всё-таки, — в его глазах блеснула та знакомая, чуть печальная смешинка. — Сорок лет. Если к тому моменту мы оба окажемся никому не нужны, давай хотя бы не дадим моей маме окончательно сойти с ума.

— Романтик, — девушка осторожно улыбнулась, впервые за вечер чувствуя как между ними рушится стена.

— Не то слово.

Гермиона подалась вперёд и обняла его. Рон на секунду замер, а затем нерешительно обнял её в ответ. Она закрыла глаза. В этом объятии было всё, что нужно именно сейчас: знакомый свитер, чуть колючий у щеки; тепло живого тела; огненный запах виски, смешавшийся с чем-то совершенно домашним, неопасным, привычным. И то редкое, почти детское ощущение, что мир перестал прокручиваться «солнышком», заставляя её лететь вниз головой, и на несколько минут всё вокруг просто замерло.

Они оба понимали: это просто слова, которым не суждено превратиться в реальность. За время, что вдвое длиннее их нынешних жизней, между ними произойдёт ещё тысяча вещей, и никто из них не мнил себя частью великого предназначения. Но прямо сейчас это было неважно.

* * *

Гермиона сидела за завтраком рядом с Роном и, к собственному удивлению, была очень голодна. Рон, впрочем, выглядел так, будто ночь с огневиски не прошла бесследно. Волосы торчали в разные стороны, под глазами залегли мешки, а лицо было помятым от складок подушки. В остальном он казался почти обычным — или, точнее, настолько обычным, насколько это вообще возможно для человека, который вчера вечером полушутя предложил тебе выйти за него замуж через двадцать с хвостиком лет.

— Нет, я просто говорю, — бормотал он, ковыряя яичницу вилкой, — если бы у Хагрида был ресторан, он бы всё равно назывался как-нибудь вроде «У Бубонтюбера». Никто бы туда не пошёл по доброй воле.

— Это чудовищное название, — Гермиона наслаждалась чёрным кофе. Когда это она успела его полюбить? — И совершенно бессмысленное с маркетинговой точки зрения.

— А я думал, ты заценишь.

— Я оценила. Как пример того, чего никогда не стоит делать.

— Ладно, — Рон на мгновение задумался, подперев щеку рукой. — Тогда забудем про Хагрида. Вот если бы у меня был свой бар, я бы назвал его «Бар Второго Плана».

Гарри недоверчиво покосился на друга, теряясь в догадках, какие глубины иронии и постыронии скрывает в себе это название. Гермиона вскинула на него взгляд, занеся нож над булочкой.

— Это ещё хуже. Туда не придут даже те, кто очень хочет выпить.

— Зато честно, — парень махнул рукой. — Сразу понятно, к чему готовиться. Никаких завышенных ожиданий.

Гермиона хохотнула, и Рон откинулся на спинку с тем самодовольным видом, который в последние недели почти исчез с его лица. Сидящие напротив них Гарри и Джинни переглянулись.

Гермиона заметила, Рон, кажется, тоже.

— Что? — спросили они одновременно.

— Ничего, — на лице Джинни было написано ровно противоположное. — Просто вы двое с утра разговариваете как нормальные люди, и я не уверена, готова ли я к таким резким сюжетным поворотам.

— Честно, — добавил Гарри, отрываясь от тоста, — я уже начал думать, что вы разучились общаться друг с другом.

— Очень мило, — отозвалась Гермиона, глядя на друзей с широкой улыбкой.

— Нет, правда, — Джинни отпила чаю и с явным интересом перевела взгляд с неё на Рона. — Мне даже страшно спрашивать, что именно произошло.

Рон потянулся за чайником, стараясь не встречаться ни с кем глазами.

— Ничего не произошло.

— Ага, — кивнула Джинни. — Хорошая история, жаль только, верится с трудом.

В это мгновение у всех одновременно вздрогнули карманы, сумки и мантии — у каждого, чьё устройство было настроено на уведомления.

Gossip Witch.

— Ну конечно, — протянула Джинни. — Какое утро без новой забористой сплетни.

Рон уже доставал устройство.

— Только давай без лицемерия. Ты читаешь посты и комментарии чаще всех нас.

— Потому что я люблю быть информированной!

Гермиона тоже открыла сообщение. На экране, как всегда, появилось знакомое оформление, а под ним — свежая порция яда.

💔 Роскошь в кредит

Пэнси Паркинсон, как всегда, безупречна: идеальные волосы, идеальные ногти, идеальная осанка, идеальная способность делать вид, будто мир у её ног. И всё же, мои ненасытные сплетники, даже самый дорогой атлас не скроет, когда под ним начинает рваться подкладка. Интересно, как долго ещё можно держать подбородок так высоко, если дома вдруг стало чуть труднее спонсировать это величие?

XOXO, Gossip Witch

— Подожди, что? — Джинни перечитала сообщение ещё раз. — Это она сейчас о том, что у Паркинсон проблемы с деньгами?

— Почти образец деликатности, — Гарри с опаской косился на слизеринский стол.

— О, это ужасно, — по голосу Джинни невозможно было понять, сочувствует она или просто в восторге от масштаба сплетни. — То есть я знала, что Gossip Witch не знает границ, но это прямо… слишком.

Парвати тут же перегнулась к Лаванде, Дин обернулся к Симусу. Невилл выглядел так, будто хотел срочно превратиться в какое-нибудь растение и больше никогда не участвовать в этой плохо срежиссированной школьной жизни.

— Это вообще откуда можно знать? — Гермиона была в плохо скрываемом шоке.

— Видимо, оттуда же, откуда она знает всё остальное, — мрачно подметил Гарри.

Гермиона снова перечитала текст.

— Это так мерзко...

— Ну, готов поспорить, что это правда, — поделился Рон.

— Может, но… — Гермиона покачала головой. — Это другое. Это уже не школьная сплетня про то, кто с кем целовался в кладовке.

Луна подошла к их столу и обратилась к Гермионе:

— Можно тебя на минутку?

Они отошли, лавируя между студентами, которые вовсю перемывали Пэнси кости с жадным возбуждением. У дальней колонны, в небольшом закутке между стеной и высоким окном, было чуть тише. Сюда всё ещё долетал общий гул Большого зала — звон посуды, обрывки фраз и чей-то истерический смех, — но уже не так навязчиво.

Луна остановилась и, глядя куда-то в пространство перед собой, тихо сказала:

— Мне кажется, это очень жестоко.

— Да, — так же растерянно ответила Гермиона. — Очень.

Гермиона уже собиралась что-то добавить, когда ей в спину вдруг ощутимо впился чей-то острый ноготь. Она вздрогнула и обернулась. Пэнси собственной персоной? Как всегда безупречно собранная, с гладкими тёмными волосами и тем особым выражением лица, которое делало её похожей одновременно на дорогую куклу и на человека, способного отравить тебе чай просто из принципа. Только сегодня эта идеальная оболочка заметно трещала по швам.

— Грейнджер, — бросила Пэнси без приветствия, будто они продолжали разговор, начатый пять минут назад. — Я знаю, осенью ты пыталась провернуть что-то вроде расследования, которое, разумеется, провалилось.

Луна безмятежно смотрела на неё, как на особенно разговорчивую птицу. Гермиона пыталась осознать происходящее.

— Прости?

— Не заставляй меня повторять очевидное, — Пэнси закатила глаза. — Но я готова признать: ты достаточно дотошная, чтобы при должном усердии довести это дело до ума.

Гермиона уставилась на неё. На секунду ей даже показалось, что она ослышалась.

— Ты… серьёзно?

— Я похожа на комика? — Пэнси скрестила руки на груди. — Я хочу присоединиться к твоему расследованию.

Даже Луна чуть склонила голову набок, заинтересовавшись разговором.

— Ты хочешь найти Gossip Witch? — уточнила Гермиона.

— Нет, Грейнджер, я хочу вместе с тобой вязать шарфы и обсуждать лунный календарь, — Пэнси была невозмутима, но уголок её губы заметно подрагивал. — Конечно, я хочу найти эту сучку!

Луна задумчиво заметила:

— Прямо как Шерлок Холмс и его доктор Ватсон.

Пэнси даже не удостоила её взглядом.

— Мне плевать на твою гриффиндорскую одержимость справедливостью, а тебе, уверена, плевать на меня, — продолжила она, не сводя глаз с Гермионы. — Но они тронули меня. И мне это не нравится.

— «Не нравится» — это мягко сказано, — Гермиона с удивлением наблюдала, как на фарфоровой коже девушки проступал румянец.

— Допустим. Так что? Ты в деле или будешь и дальше смотреть на меня так, будто я предложила тебе вступить в ряды Пожирателей Смерти?

Гермиона всё ещё не до конца верила в происходящее. Пэнси Паркинсон, слизеринская королева презрения, подошла к ней сразу после публичного унижения и почти официально предложила союз. Мир определённо продолжал сходить с ума.

— Я подумаю.

Пэнси злобно прищурилась.

— Подумай побыстрее. Пока эта тварь не решила, что следующей милой темой станет чей-нибудь брачный контракт или... размер члена.

Она уже собиралась уйти, но задержалась на полшага и добавила чуть тише:

— И, Грейнджер… если мы это делаем, то без самодеятельности. Я не собираюсь смотреть, как твоё «почти расследование» снова разваливается на полпути.

С этими словами она развернулась и ушла так же стремительно, как появилась, оставив после себя лишь шлейф дорогих духов с горьковатой ноткой цитруса.