Дигидрогена монооксид (гет)

Игра началась — или продолжилась? — на следующий день. Яд, введённый Кабуто, действовал медленно — играть с Сакурой и использовать мгновенно действующий токсин было бы нечестно с его стороны. Она взяла образец собственной крови, но это ей ничего не дало, а на детальное изучение у неё не было времени. Сердцебиение участилось — пока что это был единственный симптом, и заглушать его Сакура не хотела: это бы лишило её подсказок. Кисть руки, по которой был нанесён порез, онемела, но подвижность сохранялась.

Отделить головокружение из-за слабости от вызванного ядом получилось не сразу, только когда появился шум в ушах, и Сакура поняла, что появились галлюцинации. Они мешали сосредоточиться, раздражали, пугали.

Учащённое сердцебиение. Онемение. Галлюцинации. Лёгкая тошнота. Существовало множество ядов, подходивших под эти симптомы, и у неё просто не было времени определять, какой именно сейчас циркулирует в её крови. Наверняка в этом был какой-то замысел, например, это был змеиный яд — привет от Орочимару. Но ей и раньше залезть в голову к Кабуто было непросто, а понять, как он рассуждает теперь… У неё не было времени и был один шанс спастись — победить в следующем раунде, до того, как завершится этот.

Препарат, дающий максимальную концентрацию, лекарства, снижающие артериальное давление, таблетка от тошноты — Сакура блокировала все проявления яда, надеясь, что сочетание всех этих средств не вызовет у неё никаких побочных эффектов. Она не знала, сколько ей осталось, поэтому поспешила к Кабуто в лабораторию. Войдя, она жестами показала: «Я справилась». Все свои силы она направила на то, чтобы выглядеть как можно более уверенной и не показывать слабость.

— Да? — в его взгляде не было намёка ни на удивление, ни на любую другую эмоцию. Нельзя было даже понять, ожидал ли он её успеха или нет. — Сколько тебе времени нужно будет на подготовку твоего яда?

Сакура протянула ему пробирку с прозрачной жидкостью и пальцем указала на рот.

— Это пить? — уточнил Кабуто. — Через кровь было бы быстрее, это бы усложнило мне задачу.

Сакура загадочно улыбнулась. Нет, он всё верно понял, и это должно было ещё сильнее его запутать.

— Надеюсь это не кислота — я уже выяснил, что пищевод регенерирует довольно долго, — с этими словами Кабуто залпом осушил пробирку.

Он замер, как и в прошлый раз, когда Сакура пыталась его отравить, застыл, анализируя сигналы организма. Несмотря на волнение, на Сакуру нахлынуло щемяще-мучительное чувство злорадства. Она знала — у того, что выпил Кабуто, нет побочных эффектов. Ничего не поменяется, а значит — ему будет плохо, но испытывать боль он будет в разы сильнее, стремясь разглядеть в ней хотя бы намёки на разгадку.

— Тремор рук, слабость, холодные конечности, — перечислил Кабуто, попадаясь в простейшую ловушку.

Он не нашёл симптомы, он лишь прислушался к своему телу. Как бы силён он ни был, отсутствие сна и пищи в той или иной мере действовало на всех одинаково. А ещё Сакура много думала о том, в какой степени Кабуто стал Орочимару. Он перенял чешую и змеино-узкие зрачки, насколько сильно изменилась его физиология?

Первым фактом, который Сакура узнала об Орочимару, не считая очевидных вроде «это сумасшедший учёный, убивающий взглядом» было то, что он любит кофе. Сакуре настолько не нравилось, что у неё с Орочимару есть общая привязанность, что однажды она даже спросила у того о причинах. Ответ был предсказуем — давление у змей в несколько раз меньше, чем у людей. Бессмертие Орочимару было связано с его преобразованиями тела, которые и сделали его гипотоником, которому кофе был чуть ли не жизненно необходим. Правда Сакуру не устроила — получалось, что у неё со змеиным саннином ещё и проблемы одинаковые. Кабуто, кофе не переносивший, едва ли задумывался о таких вещах. Сейчас он ощущал все прелести пониженного давления, толком не понимая, чем они вызваны — его экспериментами или ядом Сакуры.

— Ничего не меняется, — озадаченно пробормотал Кабуто. — Что, никаких подсказок больше не будет?

— Это смертельно опасное вещество, — написала на бумаге Сакура чистую правду.

Без вкуса, без цвета, без запаха. Вызывает зависимость. Убивает каждый год бесчисленное число людей. Раньше Кабуто бы рассмеялся этой шутке, так что ставка была на его невменяемость. Он был уверен, что Сакура даст ему самое опасное вещество, которое только сможет изготовить в сжатые сроки — с чего бы ему понять настоящий замысел?

Кабуто начинал нервничать. Точно так же, как Сакура чуть раньше, он взял свою кровь и слюну на анализ, надеясь найти там хоть что-то. Сакура знала и ненавидела это чувство полного незнания, когда нет точки опоры, того, с чего можно начать. Отвратительное бессилие, пустота, тревога — она сполна испытала это за годы в убежище.

Он использовал препараты, чтобы усилить реакцию организма на любые раздражители. Как-то раньше он давал Сакуре попробовать, чтобы оценить эффект, и это было ужасно: звуки были слишком громкие, свет — слишком ярким, а любая одежда душила, стягивала тело. Он только сделал себе хуже, но не нашёл ничего, ни одного настоящего симптома. Когда Кабуто поднял голову и впервые за долгое время посмотрел на Сакуру, она увидела в его глазах выражение страха.

Сработало. Кабуто так часто приходилось менять личины, что ему просто пришлось составить для себя ряд правил, которые были для него незыблемы. Может, Сакура и не знала о всех них, но одно она знала точно: «Я всё ещё не хочу умирать».

— Сколько у меня минут? Или часов? — Кабуто не получил ответа. С Сакуры было довольно намёков. У неё времени было точно меньше — яд Кабуто продолжал медленно отравлять её тело.

Сакура почти физически чувствовала, как неравномерно колотится его тело, как его сила утекает из тела, потому что он больше не пытается сохранять в себе чакру, и она льётся, как из расколотого сосуда, потому что удержать в себе столько — та ещё задача, как его лихорадит, а на лбу выступает холодный пот…

— Скажи хоть что-нибудь, — Кабуто окончательно потерял над собой контроль. — Дай зацепку, хотя бы что-то!

— Признай, что ты проиграл, — всё, что получил он в ответ.

— Я знаю обо всём содержимом этого убежища, я знаю больше, чем когда-либо господин, — он словно пытался убедить себя в том, что всё в порядке, хотя это было ложью. — У тебя не было возможности изготовить что-то, чего бы я не знал…

— То есть, я изначально не могла победить? Разве это честно? — безжалостно вывела Сакура карандашом.

Кабуто пошатнулся. Он был так могущественен и беспомощен одновременно. Сакура тоже потихоньку слабела. Та ещё парочка из них вышла — два калеки, играющие в попытку убить друг друга.

«Если ты промедлишь, я уже не смогу тебе помочь», — продолжила Сакура, не солгав ни одним словом. Чем дольше колебался Кабуто, тем хуже ей становилось.

Саске бы скорее умер, чем признал поражение, да и Наруто тоже, такими уж они были людьми. Кабуто приходилось выживать достаточно долго и сталкиваться с таким количеством опасностей, что он просто не мог не научиться приспосабливаться к чему угодно и принимать любые условия.

— Ты не хочешь умирать, — она произнесла это вслух.

Голос скрипел ржавыми петлями, несмотря на серьёзность ситуации, она сморщилась от того, как он ужасно звучал. Но она всё же сказала это — первые слова за долгое время. Они отозвались болью в горле, но она была куда слабее, чем того ожидала Сакура.

— Жить тоже не особенно хочется.

— Лжёшь.

— Не знаю. Я уже ничего не знаю.

Кабуто уже давно не искал противоядие. Всё, что у него оставалось — это выбор между жизнью и смертью. Смерть означала для него невозможность изменить что-либо. Устраивал ли его такой финал? Пока он дышал, он мог исправить хоть что-то из того, о чём сожалел. Ну, или окончательно всё уничтожить.

— Я сдаюсь, — наконец, сказал он. — В конце концов, в этой игре изначально не было смысла — как и во всём в этом мире, по правде сказать.

Это был не тот ответ, который бы хотелось услышать, но его было достаточно. Грудную клетку пронзила резкая боль, и Сакура покачнулась. Лёгкие словно стиснуло обручем, и дышать стало невозможно.

— Яд, — прохрипела она. Одного слова было достаточно, чтобы Кабуто всё понял. В который раз последнее, что чувствовала Сакура было то, как он успевает подхватить её на руки. Ускользающее сознание вдруг вспомнило Хинату Хьюгу, тихую невзрачную одноклассницу из Академии, до того замкнутую, что единственное, что могла про неё сказать Сакура — та то и дело падала в обморок. Что ж, если Сакура вернётся в Коноху, то у Хинаты появится конкурент.

* * *

— Это же была просто вода, так? — первое, что Сакура услышала после пробуждения.

Нет, не совсем так. Это не был вопрос — скорее утверждение. Быть может, Кабуто сам ещё не решил, насколько он уверен в сказанном.

— Дигидрогена монооксид. Ты могла дать мне что угодно, но выбрала это. Почему? Неужели моя реакция была столь предсказуема? — с досадой спросил Кабуто.

Сейчас он напоминал не столько почти бессмертное существо, утратившее человечность, сколько обиженного ребёнка, которого разыграли взрослые. Ощущал он себя, вероятно, также. Но Сакуре было не до сочувствия — ей самой было плохо, она была слабой, как будто вновь вернулась к тому состоянию после десяти дней без сознания. Удивительно, как долго она избегала любых ранений и травм последние годы, живя при этом в логове ужасного монстра, так что ей ещё повезло, что это произошло только сейчас.

— У меня не было выбора, — Сакура надеялась, что он поймёт, что он имеет в виду и уточнять не придётся.

Она бы никогда не нашла противоядие сама и ни за что бы не сумела за такое время найти что-то, способное хотя бы свести их противостояние к ничье. Кабуто, как бы ни старался казаться равнодушным, был безумно зол за то, что она предала его, ударила, пусть и в не в спину, но исподтишка, так что она не стала бы ручаться за то, что он не сдержит своё слово и не позволит ей умереть.

Кабуто протянул ей кружку. С опозданием Сакура ощутила, что ей не столько больно, сколько просто хочется пить. В горло словно набился песок, а губы были сухие, как при сильном жаре. Вода была слегка солоновата — растворы лучше помогали от обезвоживания.

— Я нейтрализовал действие яда, и надеюсь, что побочки не продлятся долго. И всё же пока что тебе лучше не вставать с постели. Ты голодна? Я могу принести тебе еды.

Он говорил монотонно, заученными фразами. Это было то, что он должен был сказать, но не как близкому человеку, а как доктор пациентке, и это не имело ни малейшего отношения к тому, что волновало Сакуру. Но она лишь кивнула, позволяя себе и Кабуто временно не думать обо всех проблемах, которые ещё предстояло решить.

Сакура настояла на том, чтобы поужинать вместе. Кабуто пошутил, что она боится, что он всё-таки завершит начатое и отравит её, и реальность оказалась чересчур близкой к сказанному — съесть целую тарелку пересолёной каши оказалось для Сакуры тем ещё испытанием, а ещё мотивацией встать на ноги как можно раньше — мириться с нулевыми, нет, отрицательными навыками Кабуто что-либо приготовить она не собиралась.

Ну, Кабуто хотя бы поел. Сакуру уже начинало беспокоить, с какой лёгкостью он игнорирует базовые человеческие потребности. Он ведь сам учил её когда-то основам основ: с сытым человеком легче договориться, состояние крайнего недосыпа эквивалентно состоянию алкогольного опьянения — много очевидных вещей, которыми теперь он пренебрегал. Если Сакуре нужен был адекватный Кабуто, в первую очередь, он должен был хотя бы спать и есть.

— Итак, — сказал он, когда каша была побеждена, миски убраны, а в чашках оказался чай — к сожалению Сакуры, едва тёплый, чтобы не повредить её горлу. — Ты победила и вправе решать, что мы будем делать. Я ошибусь, если скажу, что ты хотела бы вернуться в Коноху? Я всё обдумал, мы можем это устроить. Всю вину за нападение на Данзо можно свалить на меня — для Конохи я уже настолько великий грешник, что это ничего не изменит. Данзо же сменит гнев на милость, если предоставить ему копию глаза Шисуи.

Сакура указала рукой на Кабуто, намекая на то, что их разговор идёт не столько о ней, сколько о нём. Кем он видел себя в этой истории?

— Я? — удивлённо переспросил Кабуто. — Как захочешь, так и будет. Если тебе так важна моя жизнь, я постараюсь выжить. Или могу забрать с собой в ад Данзо. Сама понимаешь, шанс того, что в Конохе меня примут, ничтожно мал.

С новообретёнными силами Кабуто стал чересчур самоуверенным, и был готов противостоять целой деревне, но было ли это реальным? В Конохе было множество сильных шиноби, если не сопоставимых с ним по силам в одиночку, но способных справиться с ним в команде. И это если не считать монстров вроде Цунаде. А может, Кабуто не был самоуверен, но тщетно пытался убедить в собственной неуязвимости Сакуру? Он хотел, чтобы она оказалась дома, по которому скучала, и в котором Кабуто не было места. Если она согласится, а Кабуто потом погибнет, это будет лишь его вина — ведь он сам предложил этот вариант. Видимо, таковой была его извращённо-жертвенная логика.

Впрочем, всё это не имело смысла — Сакура уже давно приняла решение, ещё до игры она знала, что скажет Кабуто, когда тот будет готов слушать. Она смочила горло глотком чая, готовясь к длинному монологу.

— Мы не будем так делать. И если ты надеялся, что сейчас я отдам тебе приказ как-то действуя, снимая с тебя ответственность, то придётся тебя разочаровать. Я никогда не собиралась становиться господином Орочимару. Ты будешь поступать так, как решишь сам. И если сейчас непонятно, чего именно ты хочешь — не проблема. Рано или поздно, ты определишься, но никто не будет диктовать твою волю.

— Ты рисковала своей жизнью, играла в мою игру, чуть не умерла — только чтобы я отдал свою судьбу в твои руки, а ты вернула её со словами «разберись в себе сам»? — переспросил Кабуто, не до конца веря в происходящее.

— Именно. Я буду рядом, поддержу, дам совет, если потребуется. Но я не могу решить за тебя, ради чего ты живёшь.

— А если я пойму, что смысл жизни — геноцид шиноби? — усмехнулся Кабуто, оскалившись, но змеиные глаза оставались предельно серьёзными.

— Не беда. Так уж вышло, что все шиноби этого мира всё равно будут пытаться выследить и убить тебя. Нам всё равно придётся как-то решать этот конфликт, — ответила Сакура, закашлявшись.

Кабуто был прав. Она не могла предсказать, куда выведут его попытки самопознания — в небеса или преисподнюю? И она знала, что существуют исходы, при которых она не сможет смолчать, которые заставят их сражаться друг с другом. Значило ли это, что она не любила Кабуто по-настоящему, раз не была готова быть с ним на любых условиях? Когда она клялась в верности Саске, то думала, что готова пойти ради него на всё, но то была ложная уверенность. А это, выходит, истинные сомнения?

В голове зазвучал голос Кабуто. Это было похоже на разговор с Внутренней Сакурой, только это был другой образ. Сакура и прежде могла думать «как бы он поступил на моём месте», но никогда ещё это не ощущалось как разговор, и особенно странным было то, что настоящий Кабуто всё ещё стоял перед ней.

— Не дури. Когда люди признаются в любви, они никогда не проговаривают фразы вроде «и я буду любить тебя даже если ты изнасилуешь, а потом съешь десяток младенцев», — закатил бы он глаза, озвучь Сакура свои переживания вслух.

— Прости. Спасибо за то, что не бросаешь меня хотя бы сейчас, — сказал настоящий Кабуто, всё же угадывая направление мыслей Сакуры. Я не могу гарантировать, что выводы, к которым я приду, идеалы, которые я выберу, цели, к которым я буду стремиться, тебе понравятся. Но ведь так устроены люди, да? Любой поступок совершается с оглядкой на других. Я не в праве требовать большего.

Они замолчали. Чай был допит, слова — сказаны. Сакура почувствовала, как на неё нахлынула усталость, резко, как приливная волна, словно она пробежала не один десяток километров. От мыслей о том, сколько ей предстоит тренироваться, чтобы хотя бы вернуть тело в приемлемое состояние, становилось тошно. Не то, что бы Сакура была ленивой, но это даже нельзя было назвать начинанием с начала, с лентой, а теперь ещё и отравлением она скатилась куда-то в минус.

— Ты не будешь возражать, если я немного посплю? — разговор вытянул из неё остатки сил.

Вместо ответа Кабуто помог ей устроиться поудобнее, поправил подушку и одеяло, проверил капельницу — он снова подключил её к раствору глюкозы, заметив, как она побледнела.

Она проснулась от кошмара. В нём было не так уж и много смысла, чтобы его стоило запоминать. Чьи-то руки сжимались у неё на горле, перекрывая доступ к воздуху, но сколько бы она ни пыталась освободиться, они продолжали держать хватку. Она не могла позвать на помощь, не могла справиться сама. Беспомощность и бесполезность — самый главный её страх.

После пробуждения горло всё ещё болело. Она засипела, пытаясь содрать с себя воротник, причиняя себе ещё большую боль; спросонья ей казалось, что если она снимет его, то сможет дышать.

Вспыхнул яркий свет ламп — Кабуто уже был тут как тут.

— Не дёргайся, у тебя разошлись швы, — неспешная, спокойная манера речи помогла Сакуре унять панику.

Какое-то время он колдовал над её раной. Сакура лежала с закрытыми глазами и не видела, что именно он делает — только чувствовала лёгкое покалывание чакры и влажное тепло, сменяющееся холодом антисептика. Она старалась дышать ровно, хотя каждый вдох отдавался тупой болью в шее.

— Не говори спасибо. И вообще ничего не говори в ближайшее время.

— Не уходи, — попросила она, тут же не слушаясь. Впрочем, оправданием могло служить то, что она уже проваливалась в сон.

Зачем она это сказала? Ей не так уж и нужен был Кабуто рядом. В этом смысле она не боялась потерять его, как когда-то Саске. Ему было некуда, да и незачем, уходить. Если она и опасалась, что их пути разойдутся, то явно не потому, что он был не в состоянии дождаться её выздоровления.

Но Кабуто не стал задавать вопросов. Его пальцы переплелись с её, в их холоде не было тепла в привычном смысле, но это было то, по чему Сакура тосковала всё это время — человеческое прикосновение.

* * *

Торчать в убежище дольше необходимого Сакура не планировала. Оно ей опротивело окончательно — сырыми стенами, перебоями электричества и отсутствием нормальной еды. Может, и хорошо, что до селений здесь было далековато — был меньше шанс, что их заметят. В том, что их ищут, Сакура не сомневалась, вопрос был лишь в степени инициативности. Их разыскивал Корень, ими интересовалась Коноха, если информация о смерти Орочимару стала общеизвестной, к этому списку надо было добавить АНБУ вообще всех деревень. Накопленные за пол века научные изыскания змеиного саннина были лакомым кусочком для многих.

Кабуто считал, что она преувеличивает угрозы. Безусловно, примерно весь мир был сейчас для них врагами, но, как ни смотри, они не были для деревень первостепенной угрозой. Внутренняя грызня, подозрительно активные Акацуки — это должно было быть куда интереснее, чем не пойми где прячущаяся парочка медиков-учёных. Деревням стоило сконцентрироваться на собственной безопасности, а не распыляться на кого-то вроде них.

Если верить покойному Орочимару, в скором времени мир должна была потрясти новая война, страшнее предыдущих. Правда, непонятно было, когда конкретно это произойдёт. Так что было принято решение сделать то, что точно не получится осуществить, когда вокруг загремят взрывы — отправиться в отпуск.

Ну, по крайней мере, так это называла Сакура. Двадцать седьмого ноября они начали свой путь прочь от убежища, предварительно заложив взрывные печати. Они должны были уничтожить убежище через сутки-двое, так, чтобы когда это случится, они были уже далеко.

Идея о том, куда идти, пришла сама собой. Кабуто давно хотел навестить заброшенное убежище в горах и даже предлагал когда-то Сакуре его показать. По его рассказам, убежище было потрясающе тихим. В местности, где не ступала нога человека, можно было спокойно передохнуть и набраться сил перед очередными сражениями. В том, что они их ждут, Сакура не сомневалась.

— Ты уверена, что достаточно окрепла для такого перехода? — спросил Кабуто, когда они вышли на поверхность. Впервые за долгое время. Свежий ветер ударил в лицо, и Сакура на секунду зажмурилась — не от боли, от непривычки.

— Нет, — честно ответила она. — Но если я останусь в этой норе ещё на неделю, то сойду с ума. А там, в горах, по крайней мере, будет небо.

Сколько бы она не крутила карту, маршрут всё равно выстраивался по землям страны Огня, а делать большой крюк не хотелось. Больше всего на свете она сейчас боялась встретить кого-то из Конохи. Её грызла совесть. Как шиноби своей деревни, она должна была вернуться, как только предоставилась такая возможность. Она осознанно выбрала вместо этого Кабуто. Она могла бесконечно мечтать, что когда вернётся, то её помощь в исцелении и работе с чакрой окажется неоценимой, но всё это было пустыми фантазиями об искуплении вины.

Они шли медленно и не разговаривали — Сакура боялась сбить дыхание, но всё равно вымоталась довольно быстро. На первом же привале она вывалила на Кабуто несуразный ворох своих мыслей.

— Знаешь, что я никогда не понимал? — Кабуто поворошил палкой угли, раздувая костёр. — Выражение «предатель родины». По-моему, родину нельзя предать. Можно выбрать человека, которому верен, и затем бросить, оставить его — это будет предательством. Но кто и почему решил, что мы что-то должны тем, кто нас родил или создал? Ты не выбирала Коноху. Они растили, кормили и учили тебя потому, что ты была их долгосрочным вложением, но ты им ничего не должна.

Кабуто отрицал само понимание «семьи». Совершенно неудивительно, для сироты, выросшего в Корне. Многие дети в Конохе также росли без родителей, но у них была деревня, какие-никакие близкие люди, без этого Коноха долго бы не просуществовала. Воля Огня была необходима для всеобщего выживания. Делало ли это её правильной или лишь необходимой?

— Выходит, ты обязан только тем, кого выбрал сам? Удобно, — Сакура смотрела на огонь, вспоминая Волю Огня и то, что было с ней, как казалось, с рождения. Представления о преданности, долге, чести. Это вообще никак не состыковывалось ни с тем, что говорил Кабуто, ни с тем, что у неё выходило в итоге. — Воля Огня…

— Воля Огня не состоит в том, чтобы сражаться за деревню до последнего вздоха, — перебил Кабуто. — Это частный случай. Как бы банально это ни было, смысл Воли Огня — в любви, самопожертвовании, бескорыстной помощи — список можно продолжать бесконечно. Волю Огня Хаширама Сенджу придумал задолго до того, как основал Коноху, поэтому в Воле Огня нет ни слова про «деревню».

— Откуда ты...

— Ознакомительный курс по философии государственного университета страны Воды.

Сакура вспомнила их разговор три года назад, когда Кабуто в пух и прах разносил Коноху с её философией, но тогда он ничего подобного не упоминал.

— Значит, ты солгал тогда, когда говорил, что тебе претит воля Огня, потому что тебя чуть не убили, повинуясь ей. Потому что в настоящей Воле Огня нет ни слова про убийства детей, и понятию "любовь" они явно противоречат.

Змеиные зрачки пожирали пламя. На чешуйчатом лице было труднее считать эмоции, хотя Кабуто и прежде умел изображать абсолютно ничего не значащее выражение.

— Не солгал. Просто раньше те расплывчатые формулировки Первого казались мне совсем лишёнными смысла. То, что их как-то упорядочили, пусть и исказили, мне казалось правильным. После встречи с Нони я начал что-то понимать. Так что если ты волнуешься о Воле Огня, то напрасно, ты соблюдаешь её лучше многих своих соотечественников. Ты никак не сможешь помочь им сейчас, но если Коноха окажется в реальной беде, ты тут же бросишься туда — я-то знаю.

— Спасибо, — искренне поблагодарила Сакура.

Оставалось только надеяться, что когда в Конохе случится беда, она успеет вернуться, и что при этом её не убьют как врага. Что-то ей подсказывало, что рассуждения Кабуто о том, что можно назвать предательством, никто не оценит.

Сакура до сих пор не могла до конца поверить, что обучение в убежище Орочимару закончилось. Череда испытаний, успехов и провалов, экспериментов и сражений — всё это закончилось тем, что их дороги с Саске разошлись, возможно, уже навсегда. Она так и не смогла ничем ему помочь, разве что из-за неё Орочимару оказался не готов к столкновению. Значило ли это, что всё было напрасно? Даже если пренебречь полученными знаниями, глядя на спящего — наконец-то — Кабуто, Сакура могла точно дать отрицательный ответ.

Два медика никогда не пропадут. Что бы их ни ждало, они пройдут через это вместе.