Путями Силы: Предвидение (джен)

Мёртвая планета Вьюн была идеальным убежищем. Идеальным — потому что ни один здравомыслящий разумный не стал бы искать здесь что-либо живое.

Изначально это место выбрал для своей тайной резиденции граф Ян Дуку. Заброшенное поместье некогда знатной семьи, пришедшее в запустение задолго до Войны клонов, оказалось весьма кстати для ситха, чьи дела шли скверно, а потому замыслы лучше было держать в абсолютном секрете. После воцарения Империи планета и всё, что на ней находилось, перешло в государственную собственность — впрочем, никому в имперской канцелярии и в голову не пришло претендовать на мёртвый мир.

Лорд Вейдер разыскал это убежище через два года после падения Ордена джедаев. Как главнокомандующему вооружённых сил Империи, ему пришлось основательно покопаться в архивах покойного графа Серенно, прежде чем среди шифрованных записей и множества координат обнаружился намёк на это место. Планета Вьюн была образцом враждебности — абсолютно мёртвый мир с ядовитой атмосферой, кислотными дождями и тяжёлым, давящим налётом Тёмной стороны Силы, пропитавшим здесь, казалось, каждый камень. И что самое важное — мир был необитаем. Ни поселений, ни баз, ни случайных контрабандистов. Только ветер, кислота и тишина.

Полуразрушенное поместье неизвестной Вейдеру аристократической семьи его не интересовало. Но неподалёку от так называемого Моря Слёз, в отвесных скалах главком обустроил для себя тайное убежище. Замок Баст. Местность здесь была такая же недружелюбная, как и вся планета, огромная впадина Моря Слез, заполненная мутной, едкой жидкостью, над которой вечно клубился желтоватый туман. Достойный антураж для тайной резиденции ситха.

Внутри скал, устойчивых к кислотным дождям, были вырублены огромные помещения без единого окна — залы, коридоры, мастерские, жилые покои. Камень, добытый при строительстве, пошёл на возведение высокой башни-шпиля, вздымавшейся над скальным массивом как чёрный палец, указующий в вечно затянутое тучами небо. На вершине этой башни Владыка Вейдер устроил комнату для медитаций. Изначально она была оборудована как барокамера со стерильным воздухом — единственное место, где израненное тело Энакина Скайуокера могло существовать без доспехов и маски. Но с недавних пор он перестал в ней нуждаться.

За последние годы Энакин практически восстановил своё здоровье, и заслуга в этом принадлежала не только Силе, а ещё и Арканису Дорну, арканианскому учёному, специализировавшемуся на медицинском клонировании тканей одарённых. Найти его стоило Вейдеру немалых усилий, а убедить сотрудничать — больших денег. Но результат превзошёл все ожидания: выращенные из собственных клеток Энакина ткани приживались безупречно, а техники Силы, взятые из архивов Храма джедаев, ускоряли регенерацию до немыслимых для обычной медицины темпов. Тело, которое обычная медицина считала безнадёжным, начало возрождаться.

Теперь в зеркале медитационной камеры отражался высокий, абсолютно лысый мужчина с широкими плечами, жёстким обветренным лицом и яркими голубыми глазами — не жёлтыми, не алыми, а именно голубыми, того самого пронзительного оттенка, что когда-то сводил с ума половину Корусанта. Одна нога была полностью восстановлена, как и рука. Но вторую ногу ниже колена главком намеренно оставил механической — как напоминание о последствиях потери контроля на берегу лавовой реки Мустафара. А протез на руке служил другим напоминанием — о судьбе графа Дуку, предыдущего ученика Дарта Сидиуса, которому Энакин собственноручно отрубил обе кисти, прежде чем снести голову.

По прошествии шести лет после образования Империи главком проделал огромную работу, и не только над собственным телом. Он фактически создал имперский флот как самостоятельную, полноценную структуру с собственной военной разведкой, техническим оснащением и системой подготовки кадров. Выстроил собственную службу безопасности, наладил взаимодействие между ведомствами, в том числе и с Имперским разведывательным бюро Айсарда. И существенно, куда существеннее, чем подозревал император Палпатин, продвинулся в постижении Силы.

Последнее он мог констатировать с горькой иронией: всё это было достигнуто вопреки руководству дорогого учителя. В первые годы Энакин ещё утешал себя, оправдывая Палпатина занятостью — всё-таки строительство Империи, подавление мятежей, тысяча неотложных дел. Но теперь он понимал со всей ясностью: для учителя он давно стал соперником. И не во власти — к трону императора Вейдер не стремился, и Сидиус не мог этого не видеть. Соперником в Силе. Проклятая линия Бейна! Вряд ли Айсард не доложил императору о материалах из Храма джедаев, которые Вейдер скопировал для себя легально. По жестокой иронии судьбы, только став ситхом, Энакин смог наконец ознакомиться со многими техниками джедаев — теми самыми, к которым его так старательно не подпускали, пока он носил их робу.

Среди скопированных из Храма архивов один раздел заинтересовал лорда Империи особенно сильно — ментальное целительство. Техники, о существовании которых он и не подозревал, будучи рыцарем Ордена. Методики восстановления повреждённого сознания, очистки разума от чужих программ и наслоений. Работы с глубинными травмами — всё то, что Высший Совет держал под грифом «только для магистров» и чего Энакин Скайуокер, при всей его мощи, не видел ни разу. Изучение этих материалов вылилось в долгий и осторожный поиск специалистов определённого толка — тех, кто мог бы применить эти знания на практике.

Так главком под чужим именем и тщательно выстроенным прикрытием оказался на одном из искусственных спутников Кореллии, в частной клинике, специализировавшейся на расстройствах разума, в том числе и одарённых. Лечение у мастеров-целителей заняло немало времени, несколько месяцев кропотливой, изматывающей работы, сеанс за сеансом, слой за слоем. И, к немалому удивлению самого Вейдера, на этот раз обошлось без покушений, утечек информации и прочих «недоразумений», которые сопровождали едва ли не каждый его шаг в медицинских центрах.

Но самое интересное началось позже.

После курса лечения целители настоятельно рекомендовали провести цикл восстановительных медитаций по особой методике в месте максимально уединённом, лишённом посторонних раздражителей. Вьюн стал для Вейдера естественным, единственно возможным выбором. Его личная крепость — замок Баст — была практически необнаружима. Тёмная энергия планетарного источника окутывала это место плотным, непроницаемым коконом, скрывая от всех одарённых в Галактике, включая самого императора. Впрочем, даже без маскировки Силы ни о Вьюне, ни о замке не знал никто. Это был самый засекреченный объект в Галактике, и его единственный обитатель намеревался сохранить этот статус как можно дольше.

И вот здесь результат проявился во всей красе.

Энакин поднялся для медитации в башню, в свою бывшую барокамеру. Теперь за ненадобностью переоборудованную в комнату для медитаций, с панорамными окнами из бронированного стекла.

Шпиль замка Баст пронзал плотный облачный покров Вьюна, и здесь, над вечно клубящейся серо-жёлтой пеленой, открывался совершенно иной мир. Чистое чёрное небо, усыпанное звёздами с пугающей яркостью, ни дымки, ни марева, ни единого облака. Ядовитая атмосфера оставалась далеко внизу, а здесь воздух был разрежённым, холодным и кристально чистым. Тишина стояла абсолютная — ни ветра, ни шороха, только собственное дыхание и мерный стук сердца. Место идеально подходило для медитаций баланса и того, что целители на своём профессиональном жаргоне деликатно называли «прочисткой ментальных каналов». Энакин предпочитал более простую формулировку — прочистка мозгов.

Он сел в позу для медитации, закрыл глаза и отпустил сознание. Где-то через половину оборота планеты вокруг своей оси — примерно двенадцать стандартных часов непрерывного погружения — это произошло.

Вся Вселенная перевернулась, вывернулась наизнанку — и снова встала на место. Словно кто-то взял голокристалл его жизни, разбил, перемешал осколки и собрал заново, но на этот раз — правильно. Впрочем, перевернулась не Вселенная. Перевернулось сознание Энакина.

Теперь он снова мог считать себя Скайуокером. Не лордом Вейдером, безжалостной машиной в чёрных доспехах, не правой рукой императора, не карающим мечом Империи. А Энакином Скайуокером — выросшим мальчишкой с Татуина, который когда-то мечтал увидеть все звёзды в Галактике. И это было невероятно странно.

А ещё пришло точное и беспощадное осознание, как луч света в тёмной комнате, когда именно он в последний раз ощущал мир вокруг себя вот так: ясно, чисто, без мути чужого воздействия. Ответ мужчине очень не понравился. На Татуине — да, он точно был самим собой. На Набу, пожалуй, тоже — мальчик-пилот, влюблённый мальчик, свободный мальчик. А вот через неделю после прибытия в Храм что-то уже неуловимо изменилось. Маленький, практически незаметный сдвиг — он был как фальшивая нота в знакомой мелодии.

Дальше Энакин мог проследить изменения шаг за шагом. Очень аккуратные, постепенные — так меняют русло реки: не взрывая дамбу, а подсыпая песок горсть за горстью, год за годом. Кто-то перестраивал его разум. Но для чего?

Ответы на этот вопрос нравились Скайуокеру ещё меньше, чем сам вопрос. Мысль, что его учитель, Оби-Ван, добрый, мудрый, непогрешимый Оби-Ван Кеноби, тоже подвергся подобной ментальной коррекции ещё в детстве, расставила всё по своим местам. Как карты и фишки, которые наконец встали в «чистый саббак», а разум игрока до поры до времени отказывался её воспринимать.

Энакину давно казалось странным поведение джедаев после падения Ордена. Для чего они совершали эти нападения? Бессмысленные, обречённые, без единого шанса на успех. Этот абсурдный терроризм — не ради победы или идеи, а просто потому, что они не могли остановиться. Дошло до него только сейчас, и он поразился чудовищности ситуации.

Джедаи всегда говорили об опасности привязанностей. Твердили это как мантру, вбивали в головы юнлингов с первых дней в Храме. Вот только привязанности бывают разные. Почему-то в Ордене порицались лишь привязанности между разумными: любовь, дружба, родство, и именно это было самым глубоким заблуждением. Ведь привязаться можно к своему кумиру — каким был магистр Йода или другие члены Совета. К убеждениям. К определённой жёсткой картине мира, не допускающей отклонений. К образу жизни, к ритуалу, к привычному порядку вещей. Всё это — привязанности, ничуть не менее сильные и ничуть не менее опасные, чем любовь к женщине или тоска по матери.

И когда эти привязанности были разорваны в тот самый миг — когда Орден пал, Храм сгорел, Совет погиб, а весь привычный мир рассыпался в прах, — отформатированное сознание джедаев просто отказалось принимать реальность. Разум, лишённый единственной опоры, на которую его запрограммировали, не нашёл ничего, за что можно было бы ухватиться. Ни семьи, ни близких, ни собственных желаний — всё это было выжжено ещё в детстве. И многие из них оказались попросту опасны — как тот падаван с Мон-Каламари, убивший премьер-министра. Не из злобы, не из мести, а потому что сломанный мог исключительно разрушать.

Но осознание вмешательства в собственный разум, каким бы ошеломительным оно ни было, оказалось не самым главным. Основным стало чёткое понимание надвигающейся катастрофы.

В последние месяцы Энакин всё отчётливее чувствовал, как ситуация в Империи медленно, но неумолимо разворачивается в скверном направлении. Словно огромный механизм, отлаженный и выверенный, начал давать сбои — пока ещё мелкие, почти незаметные для стороннего взгляда, но Сила подсказывала своему избраннику: впереди — обрыв. Они уже на пути к сарлачьей заднице, и зубы чудовища уже угрожающе клацают перед носом.

Главной причиной был сам император. Канцлер Палпатин выиграл свою великую партию с джедаями и Республикой только потому, что думал и действовал как политик — расчётливо, хладнокровно, в логике компромиссов, союзов и выверенных интриг. Именно политик, а не фанатик Тёмной стороны, разрушил тысячелетний Орден и подчинил себе Галактику. Но теперь Палпатин постепенно превращался в нечто иное. Он всё чаще принимал решения не как император, а как Владыка Сидиус. Не как государственный деятель с холодной головой, а как ситх, упоённый собственным могуществом. И это было очень скверно. Потому как это была прямая дорога к краху — и Империи, и всего, что Энакин успел выстроить за эти годы.

Теперь, когда разум очистился и мысли обрели кристальную ясность, Скайуокер отчётливо понял: ему нужен провидец. Кто-то, способный видеть вероятности и читать течения Силы так, как он сам не умел и, возможно, никогда не научится.

На краю сознания мелькнуло воспоминание — тусклое, едва не забытое, задвинутое в дальний угол памяти. Энакин потянул за эту нить, осторожно, как вытягивают из клубка шёлка тонкий кончик. Вот оно: разговор с Рамом Котой после одной из совместных операций. Бывший джедай, а ныне наёмник, за кружкой крепкого корелианского эля проговорился о чём-то важном вскользь, мимоходом и тут же увёл разговор в сторону. А Энакин тогда не придал значения этой оговорке. Слишком много было других забот, и сознание было не столь ясным, как сейчас.

Теперь же, когда голова стала кристально чистой, а ясная память — как на ладони, всё сложилось. Оказывается, у магистра Сайфо-Диаса осталась дочь. Какие, однако, интересные подробности вырисовываются о личной жизни безупречного джедая из Высшего Совета.

Но не это было главным. Энакина Скайуокера не зря в Храме называли Избранником Силы. Он был сильнейшим форсъюзером в Ордене и, кажется, наконец снова стал до конца собой. И сейчас, в этом состоянии абсолютной ясности, мужчина был уверен: он знаком с этой особой. Память услужливо подбросила картинку — тот самый случай в медицинском центре Арканиса Дорна, когда хорошо организованное покушение едва не стоило ему жизни. Молодая женщина. Невысокая блондинка. Синие миндалевидные глаза, в которых мелькнуло что-то такое, чего не бывает у обычных людей. Тогда он списал это на последствия контузии и долго думал, что это было просто видение Силы. Теперь стало понятно — нет, это было нечто совсем иное.

Сила буквально толкала своего Избранника в спину, как нетерпеливый попутчик, которому надоело ждать. И Энакин решил: он сможет связаться с этой девушкой, пока находится в глубокой медитации. Здесь, на вершине башни замка Баст, над облаками мёртвой планеты, в абсолютной тишине — если не сейчас, то когда?

Скайуокер начал медленно раскручивать потоки Силы — так, как когда-то учил его Оби-Ван, ещё в те времена, когда мир был простым и понятным: вдох — концентрация, выдох — расширение, и снова, и снова, пока сознание не станет прозрачным, как горный хрусталь. Энакин сосредоточился на картинке в своей памяти. В прошлый раз, после взрыва в центре Дорна, он провалился в глубокую кому и каким-то образом сумел дотянуться до незнакомой провидицы через Силу — неосознанно, на грани между жизнью и смертью. Теперь он намеревался повторить это осмысленно.

Из глубин памяти он выудил лицо девушки. Миловидная блондинка. Высокие скулы, миндалевидные глаза глубокого синего цвета, аккуратный подбородок, чуть упрямая линия губ. Магистра Сайфо-Диаса Энакин видел будучи ребёнком мельком, издалека, в коридорах Храма, потом разглядывал на голографиях уже после его гибели. Но сейчас, сопоставляя, он отчётливо видел фамильное сходство: разрез глаз, форма лба, что-то неуловимое в общем выражении лица. Черты покойного магистра определённо проскальзывали в этом юном облике. Энакин сосредоточился сильнее, вкладывая в усилие всю мощь, на которую был способен, и почувствовал отклик. Далеко. Очень далеко, на другом краю Галактики. Но для Силы расстояние не имело значения.

Мир вокруг него беззвучно и плавно сместился, как меняются декорации во сне. Растворились башня замка Баст, мёртвый Вьюн, звёзды над облаками. И вместо этого Энакин оказался в удивительно красивой местности. Горы, подёрнутые вечерней дымкой. Цветущий террасный сад, погружённый в мягкие сумерки, и повсюду мерцающие цветы, источающие ровное, спокойное сияние, лиловое и голубоватое, словно кто-то рассыпал по клумбам горсти маленьких звёзд.

На открытой веранде, увитой вьющимися растениями, сидела та самая девушка. Она пила что-то из высокой керамической чашки и смотрела на закат с тем безмятежным выражением, которое бывает у человека, чувствующего себя в полной безопасности. Девушка выглядела точно так, как он запомнил, только чуть старше и спокойнее.

— Доброго вечера, юная госпожа, — вежливо поздоровался Энакин.

Девушка подняла на него взгляд, и в синих миндалевидных глазах мелькнуло мгновенное и безошибочное узнавание. Она закатила глаза с такой непринуждённостью, словно к ней на веранду каждый вечер являлись призрачные проекции второго лица Империи.

— Опять ты, Скайуокер. — Она окинула его оценивающим взглядом и хмыкнула. — Кстати, зачётная причёска. Надеюсь, ты не собираешься на лысину татуировки набивать? Как Дарт Малак?

— А у него были татуировки на голове? — машинально заинтересовался Энакин, но тут же одёрнул себя. Он медитировал не для того, чтобы болтать с девушками о ерунде.

— Были, — усмехнулась она, отпивая из чашки. — Полюбопытствуй на досуге.

— Кстати, нехорошо получается, — Скайуокер решил зайти с другой стороны. — Ты моё имя знаешь, а я твоё — нет.

— Ну знаешь ли, — она откинулась на спинку плетёного кресла и посмотрела на него снизу вверх с лёгкой насмешкой, — я скромная девушка с окраины Галактики. А ты — целый лорд Вейдер, главком флота Империи и второе лицо в Галактике. Думаю, обойдёшься без знания моего имени.

— Видишь ли, мне очень нужна помощь, — Энакин решил не ходить вокруг да около и приступил к делу. — Ты ведь провидица?

Девушка внимательно посмотрела на него долгим, оценивающим взглядом, в котором промелькнуло что-то похожее на сочувствие, и как-то обречённо вздохнула. Так вздыхают обычно, когда понимают, что неприятного разговора не избежать.

— Ну, вообще-то, начинающая. А тебе зачем?

— Просто надо кое-что знать, — уклончиво ответил Скайуокер.

— Например?

— Будущее Империи под угрозой, — горячо выпалил Энакин, и в его голосе зазвенела та самая страсть, которую Орден столько лет пытался в нём задавить. — Я должен знать, как это предотвратить.

— Ну ты даёшь, — провидица покачала головой с выражением человека, которого попросили пересчитать все песчинки на Татуине. — Хочешь знать, что было, что будет и чем сердце успокоится? К сожалению, так это не работает. Слишком массивный объём данных. А про Палпатина даже смотреть не стану — ты вряд ли ему чем-то поможешь.

— И как прикажешь спасать Галактику? — возмутился Энакин. — Ты хоть представляешь, каким вертепом была Республика?

Девица снова закатила глаза — с тем невыносимым видом, с каким школьный учитель реагирует на ответ, списанный с первой страницы учебника.

— Спасибо, капитан Очевидность! — непонятно высказалась она. Впрочем, интонация была предельно красноречива. — Я тебе ещё в первый раз сказала: займись своими детьми! Вот где точка бифуркации Силы. А пока ты бездействуешь и переживаешь за ментальное здоровье императора — им промывают мозги. И ещё неизвестно, кому сильнее: Лее или Люку.

Энакин замер. Она знает имена. Знает оба имени. А ведь он сам узнал их, лишь когда покадрово расшифровал движение губ Падме на записи из медицинского центра — кропотливо, мучительно, снова и снова прокручивая последние секунды её жизни. Откуда?..

— А с этим помочь можешь? — спросил он, и в голосе помимо воли прорезалась острая, болезненная надежда.

— Как? — она развела руками. — Я планировать операции не умею. Максимум — могу свести с нужными разумными. Это всё, что в моих силах.

Энакин хотел ответить, но в этот момент почувствовал движение Силы. Мощное, тяжёлое, неотвратимое — как тектонический сдвиг в глубине горного массива. Рядом был кто-то по-настоящему могущественный. Кто-то, чьё присутствие затапливало всё вокруг, как прилив.

— Я свяжусь с тобой позже, — быстро сказал он.

Девушка не успела ответить. Свет мерцающих цветов на террасе словно померк, тени удлинились, и из сумрака сада шагнула высокая фигура. Глубокий, спокойный голос — голос существа, привыкшего повелевать — произнёс:

— Не так быстро, мой юный апрентис.

На террасу вышел высокий ситх. Тёмно-красная кожа, массивные костяные выступы на лице, жёлтые глаза, горящие ровным немигающим светом. Длинные одежды из тяжёлой чёрной ткани с серебряным шитьём едва слышно шелестели при каждом шаге. От него исходила такая плотная, концентрированная мощь Силы, что воздух вокруг, казалось, стал гуще.

Энакин попытался разорвать связь и вернуться в своё тело, в башню замка Баст, в привычную реальность мёртвого Вьюна — и со всей ясностью понял, что не может.