Разомкнутый Круг (гет)

* * *

В Четвертой стоял кавардак. Двигали мебель, расчищая пространство для всех, кто сегодня захотел бы заглянуть на огонек. Смешивали настойки. Те, кто не успел заранее собраться, суматошно пихали вещи в стремительно пухнущие сумки. Вещи не влезали, сумки вытряхивались, и всё начиналось снова, только усиливая всеобщий хаос. Спица визгливо рассказывала, какое чудесное подвенечное платье она наденет на выпуск. Мягко поддакивающая ей Русалка подняла голову и тут же ее опустила, увидев, что из душевой появился не Сфинкс.

Выйдя в стайную, Тварь едва не столкнулась с Македонским, тащащим высокую пирамиду чашек.

— Мак, а Химера будет? — поймала она его за локоть, отчего весь фарфоровый зиккурат едва не рухнул ему под ноги. — Ты ее звал?

Чудотворец вскинул теплые крапчатые глаза и слабо улыбнулся. С тех пор, как они вместе сидели над одеяльным коконом, он стал иногда баловать Тварь такими улыбками.

— Я не знаю, можно ли, — смущенно пожал одним плечом Македонский, и прислоненная ко второму посуда опасно задребезжала.

Он покосился на вожака, отстраненно сидевшего там же, где и до ее ухода, потом на Тварь. Она понимала, почему, вдобавок ко всему прочему, он не решился лезть к Слепому с вопросами именно сейчас. Вид его к откровенностям явно не располагал.

— Нужно, — уверенно ответила Тварь. — Никто не будет против, даю слово.

Мак снова посмотрел на Слепого, предпочел счесть, что подруга вожака ручается и за него тоже, просветлел, но всё ещё не решался. Он никому не открывал этот свой секрет. Почему-то за него он боялся чуть ли не больше, чем за все прочие, куда более страшные.

— Мак, — Тварь глянула на него со значением. — Сегодня ей лучше быть здесь, с тобой.

И тогда, после этого неявного подтверждения негласного договора, исполнения которого он очень ждал и ничуть не меньше страшился, Македонский сдался, сгрузил на и без того заваленный стол груду чашек и умчался в девичье крыло. Впервые в жизни: раньше он всегда встречался со своей спасительницей подальше от чужих глаз. Но сегодня было можно — уже было можно всё.

* * *

На знакомые шаги со стороны душевой Слепой сразу вскинул голову. Дождался, пока Тварь устало плюхнется рядом с ним, звякнет каким-то стеклом, наверняка опять черт пойми откуда добытым, булькнет жидкостью прямо из горлышка. Судя по кисловатому запаху — вином.

— Где ты была? — спросил он для проформы, уже представляя себе ответ.

— Любовалась вашей сантехникой вместе с Кошаком, — отлипнув от бутылки, ответила Тварь. Ее голос всё ещё был резковатым, не утихомирившимся после явно непростого разговора.

Пару минут Слепой просто теребил край бинта на своем запястье, прежде чем что-то сказать. И, судя по всему, не то, что беспокоило его больше всего.

— Ты обещала сообщать перед тем, как возьмешься что-то менять.

— Мгм, — снова булькнула вином Тварь. — А ещё обещала, что сделаю всё, чтоб тебе понравилось завершение этого Круга. Когда эти обещания вошли в противоречие, я методом тыка выбрала второе.

Тварь ёрничала, но уже не рычала. Застывший в ожидании Слепой и спасительная бутылка сделали свое дело.

— И… что? — решился наконец спросить о главном Слепой.

— Пока — хрен его знает, — честно ответила Тварь, снова осторожно перекладывая его больную руку себе на колени. — Поглядим, как выйдет из ванной.

— Не поглядим, — криво усмехнулся Слепой.

— Я тебе расскажу, — пообещала Тварь враз потеплевшим голосом. — Не всё же Сфинксу быть твоими глазами. Но…

То ли на имени Кошака, то ли на этом «но» Слепой снова замер на миг каменным истуканом и тут же обрушился вниз камнепадом, когда она закончила:

— Но что-то мне подсказывает, что всё будет в порядке. Он упрямый — но и на него найдется аргумент с винтом.

Разумеется, ни истукана, ни обрушения никто не заметил, потому что всё это привычно происходило исключительно у него внутри. Для всех Вожак сидел как сидел — такой же отстраненный, как и всегда, с волосами-шторами, с перечеркнутым белой полосой запястьем. И только Тварь почувствовала, что его плечи чуточку расслабились.

* * *

Как раз вскоре после того, как Македонский вернулся — один, но такой сияющий, что сомневаться не приходилось: Химера придет, просто тоже, наверное, выбирает сейчас, в чём бы заявиться в гости, из душевой наконец выбрался Сфинкс. Не глядя по сторонам, прошел через всю стайную до Русалки, плюхнулся позади нее и молча зарылся ей в волосы.

Так он и обнимал ее обычно, заменяя руки всем туловищем и головой, но теперь это выглядело как-то по-другому. То ли Сфинкс сидел ближе, вжимался сильнее, словно боясь, что она вот-вот исчезнет, то ли Русалка по-новому тихо, светло и как будто подлинно счастливо улыбалась.

Когда Кошак угнездился, Тварь, так и сидевшая всё это время со Слепым, неспешно потягивая вино, встрепенулась. Вожак тоже, мигом опознав поступь безрукого.

— Ну вот, всё в порядке, я же говорила, — тихо шепнула Тварь Слепому, утыкая подбородок ему в плечо.

— Ещё рано судить, может, ничего и не получилось, — буркнул в ответ Слепой.

Он делал вид, что недоволен её самоуправством, но в лице его после разговора с ней что-то дрогнуло и отмерло, будто фарфоровая маска, которую он принес на себе с веранды, снова стала живой человеческой плотью. То, что сквозило теперь у него на лице, не было надеждой в полной мере — надеяться с риском опять получить под дых стало бы слишком наивным и слишком явным. Скорее, выражение его можно было описать как осторожное ожидание. Где осторожность лидировала с отрывом.

— Получилось-получилось, — Тварь с улыбкой прислонила свой бокал к его стакану, который он едва пригубил. — Ты просто не видишь: какой он, какие они сейчас.

* * *

Сказки текли одна за другой, переплетаясь, перекликиваясь, как клин журавлей на лету. Иногда расходились, только чтоб спустя время сойтись или встретиться через третью, перекинутую между ними мостом, сказку. Иногда звучали в унисон, и тогда тени в углах словно начинали шелестеть и шуршать, как листва на древних могучих деревьях.

Сказки срывали покровы. Рассказывали историю Дома и домовцев, Изнанки и Леса, Прыгунов, Ходоков и прочих, ещё более удивительных сущностей почти напрямик, ничего больше не скрывая и не тая.

Настолько прямо, что внимал даже Чёрный Ральф, более того — понимал. Ему было больно, страшно, невыносимо, но он слушал и слушал, и с каждой сказкой вопросы его звучали всё реже и реже. Не потому что их не осталось — потому, что не осталось важных.

Даже Курильщик внимал, разинув рот, и любой, кто осмелился бы сейчас заглушить голоса рассказчиков, услышал бы тихое мерное щелканье, идущее от него. Это, так похоже на тиканье стрелок запрещенных в Четвертой часов, вставали на место всё новые и новые части головоломки под названием Дом.

Когда Стервятник разрыдался, уткнувшись в Лорда лбом, как в спасителя, Тварь поднялась, предупреждающе шепнув Слепому:

— Я схожу подтолкну комок. Или, скорей уж, немножко спущу лавину.

— Кто?

— Стервятник.

— Там уже подтолкнули.

— Иначе.

— Как?

— Тебе понравится…

Слепой задумался. В самом деле, в их недавно помянутом договоре шла речь о том, чтобы сообщать перед тем, как вмешаться, а не докладывать, как. Вырвавшийся самовольно последний вопрос был лишним. Он уже понял: спуская свои лавины, она постарается учесть всё.

— Хорошо, иди.

Спустя выдох:

— Я тебе верю.

* * *

Был перерыв. Люди в полутьме бродили, меняли посадочные места, негромко смеялись или обсуждали что-то между собой, звенели посудой, булькали содержимым бутылок. На этом фоне сдавленные всхлипы Стервятника почти терялись, придавая общей мелодии ночи полускрытую минорную глубину.

Тварь подождала, пока вожак Птиц отлипнет от Лорда, пока последний уползет, ловко подтягиваясь на руках, обратно в свой угол — к мерцавшей медью копне и горящим черным глазам. После присела рядом на освободившееся место.

— Рекс, — окликнула тихо, но не пряча имя в шепот совсем. Крамольное имя, каких от века не терпит Дом. Настоящее.

Стервятник дёрнулся, как от тока, едва не заехал себе набалдашником трости по зубам — так резко вывернул голову. Тут же узнал.

— А, это вы, леди, — быстрым стыдливым движением провёл под глазами, оставляя за пальцами полосы стёкшей краски. — Простите мой вид, я… немного расклеился.

— Чепуха, — серьезно и прямо глядя, ответила Тварь. — Есть вещи и времена, когда просто нельзя без слёз.

— Вы правы, леди, — деликатно шмыгнул горбатым носом Стервятник. — Тем более, мне грех жаловаться. Я получил больше, чем смел надеяться.

— Но меньше, чем мог бы, — всё так же глаза в глаза продолжила Тварь. — Сколько ты выторговал сейчас? Несколько лет? Три, может быть, пять? Вряд ли на новом Круге Максу посчастливится оказаться здоровяком…

Сиамец моргнул — медленно, как моргают хищные птицы, взяв этим паузу после жестких правдивых слов. Он был умен, Птичий Папа, иные весьма нечасто выбиваются в вожаки. Он знал, что всё повторится — и всё же соглашался на это, как голодный кидается к корке хлеба, не претендуя на королевский обед.

— Мне… этого хватит, — вновь подняв веки, с запинкой, но твердо, как мог, ответствовал он.

— Я буду беречь его, — голова его указала на съежившуюся позади, будто старавшуюся стать незаметней тень. Тень качнулась в ответ на его движение почти виновато, — сколько сумею. А после…

Он снова прикрыл глаза.

— А после уйдешь вслед за ним, — кивнув, как будто только что подтвердила свою гипотезу, закончила за него Тварь.

— Так у меня хотя бы будут эти пять лет. Никто не в силах обещать мне большего, — с принимающей светлой улыбкой сказал Стервятник.

— Смотря у кого спрашивать. Я просила тебя сегодня быть здесь, помнишь?

— И моя благодарность не знает границ, леди. Вы подсказали мне выход.

— Всего лишь его ошметок. И не из моих рук.

— Это всё, что у меня есть, — покачал головой Стервятник, бережно баюкая в руке шестеренку.

— Это всё, что тебе разрешили оставить. Я не звала бы тебя, если бы карта на руках была только эта.

— Вы… уверены?

— Не стала бы мучить тебя, если б нет. Только от этого, — она указала на зубчатое колесико, — придется отказаться. Или-или, иначе никак.

Стервятник вскинулся, взгляд полыхнул желтизной.

— Я не могу! — он сильнее стиснул кулак. — Не могу рисковать, понимаешь?! Здесь я хотя бы знаю, на что иду! — возопил он, от волнения враз отринув все великосветские манеры и перейдя на «ты». — Если я… не воспользуюсь, если пропущу… — в горле Сиамца клокотало новым рыданием. — Всё будет напрасно!..

— Пожалуйста, верь мне! — разрываясь от сочувствия, сжала Тварь костистую птичью лапу поверх шестерни. — Никаких ошметков! И ничего не напрасно. Наоборот. Думай, Стервятник. Если надумаешь — подарка Хранителя не должно быть у тебя в тот миг, когда зазвучит музыка. Ты поймешь.

Стервятник сник. Вспышка не состоялась, и теперь он медленно угасал, как лишенный подпитки костер.

— Я догадываюсь, о какой музыке ты говоришь. Но мне нечего делать на Той стороне — там его нет. Поверь, я искал. Использовал все средства, чтобы прыгать туда при любой возможности. Изнанка — не загробный мир, там не встретиться тем, кого смерть разлучила на этом Круге.

— На этом — нет, — не оспорила Тварь его горьких слов. — Но это не единственный Круг.

— Да ведь и я о том же! — сипло взвыл сбитый с толку Стервятник.

— Не для тебя, — качнула головой Тварь. — Выбор за тобой: оставишь — получишь ровно то, о чем знаешь. Доверишься — всё сложится по-иному.

Она поднялась и отступила в тень.

* * *

— Золотоглазая, пусть расскажет Золотоглазая! — крик Табаки вырвал Тварь из расслабленной прострации, в которой она слушала сказки домовцев.

Рыжий, Горбач, Лэри… Табаки со своей повестью о старичке, дарящем подарки. Почти все уже побывали на верхушке стремянки, работавшей нынче кафедрой.

Оставались только Ральф, Курильщик, Слепой и… сама Тварь. Первые двое, судя по всему, и не собирались сказительствовать. Слово Вожака все ждали под самый конец.

Тварь в раздумьях пошевелилась, не зная, идти или не идти. Вставать не хотелось. Сплетать явь и вымысел в причудливую вязь, как Шакал, она не умела, рассказывать же какую-то из своих историй без сказочной ретуши, подобно Лорду и прочим, ей казалось излишним: эти истории не были частью Дома, не вписывались в картину, которую каждый дополнял всё новым и новым кусочком — так зачем?

— Сходи, — прошелестел ей на ухо Слепой. Рука его, перебинтованная и малость подлеченная ею, перекочевала с ее колен на матрас, словно освобождая выход. — Ты найдешь, что сказать.

Найти-то она нашла бы. Да только всё нужное требовалось доносить адресно — и всё, что могла, она для этого уже сделала.

Круг трепетал, задыхаясь, отсчитывая последние-бесконечные часы. Скоро он схлопнется сам в себя — и кого замурует, а кто спрыгнет в последний момент, решать уже не ей.

Но Табаки звал, Слепой безмолвно с ним соглашался, и Тварь встала. Прошла на середину комнаты, взобралась на стремянку, села на верхней ступеньке-площадке, обвела взглядом всех. Всех было почти не видно, свечи уже догорали, всё, что было чуть дальше от центра, тонуло в густых тенях.

Но белел своими одеждами Македонский, рядом с ним белела Химера — узкой полоской между пышным платьем и головой.

Предвкушающе сверкал глазами Табаки — ближе всех, шумнее всех, единственный, кто почти не гасил улыбки. Где-то за ним блеснули острые стёклышки Сфинкса над речными волосами Русалки, скрывающими его позади — ожидающе, но не настороженно.

Стервятник сидел очень прямо, как всегда опираясь на трость, острое лицо его было обращено прямо к ней, но веки были закрыты, словно он берег внутри что-то важное на потом.

В углу, где сидел Слепой, ничего было не разобрать: только мешанина теней и неясные контуры. Но почему-то она поняла, что он чувствует ее взгляд. А потом поняла, что он ей улыбается.

Тварь прочистила горло, вздохнула поглубже и… запела. Без всякой музыки, просто так.

О чем ты плачешь?

Прячешь слезы в ладони горячей

Охотник меткий идет по следу и нам не уйти

О чем ты плачешь?

Красный Дракон выпрямляется, его веснушчатая рука находит и сжимает хрупкую ручку Химеры. Обещая, защищая.

А если выгнуть в дугу день?

И обернуться лохматым крылом журавля

Успеть взлететь до стрелы к реке

И сбросить страхи с плечей на том берегу

О чем ты плачешь?

Из-под зажмуренных век Большой Птицы скатывается слеза. Одна-единственная, не тот селевой поток, что впитала рубашка Лорда. В ней отражаются свечи, она сверкает, как бриллиант.

Солнце бороздит лучами поле

Отпето лето, обескровлены узы

Поперек дорог обвалом соли

Лихой приметой

Лихой приметой

Сфинкс выдыхает, закапывается в бесконечные волосы, в них едва слышно брякает колокольчик. Обладательница волос чуть откидывается, чтобы быть с ним как можно ближе.

Шаманит у костра, пугает племя пляской, криками тревожит

Уводит в рукава седой травой берется хвори ворожить

Тугим узлом бровей излом вздымает яр ресницам верховожий

Всеведать везло

Улыбка Табаки достигает космических масштабов, он прячет ее в полном стакане «Хвойной», но она не помещается там, не желает тонуть, выпирает углами наружу. Кажется, или глаза у него влажные?

Румянит озарить венчает росы позолотою векавить

В косицы заплетает пыль дорог ветрами крика не узнать

Руками бродит за тенью мерещит кличет именем пригожим

Забыть и белым ключом зацвел

О чем ты плачешь?

Лорд вздрагивает, прижимает к себе сильнее Рыжую, та не упрямится, только крепче вцепляется в своего игрушечного медведя. Тени и свет на стены ложатся так, что над медововолосой головой возносится эльфийский венец из листьев и ягод, а за плечами трепещут два призрачных, словно сияющих крыла.

Веткой ольхи в закат

Спрячет туман тебя

Крылья подарит высь

Тешит укром норы

Раны залижет сном

Светлым снопом лучом

Вспомнишь себя

Ты вспомнишь себя

О чем ты плачешь?

Уже обрывая на взлете последнюю, вибрирующую, тянущую и тянущуюся ноту, Тварь видит серьезные темные маслины Курильщика. И в них, пожалуй, впервые — не попытка вскрыть, разгадать, препарировать. Понимание. Тихое, глубокое, без слов.

________________

Тварь поет песню Натальи Марковой и группы «Двуречье». Послушайте, оно того стоит)