Горизонталь доверия (гет)

Бес не лгал: Джеймс действительно умирал в эти минуты. Брат Юрий не завершил ещё операцию, когда сердце вдруг встало. Разумеется, тут и речи не было о какой-либо реанимационной аппаратуре, но руки Хранительницы действовали надёжнее всякого электрошока. Ксения протянула руки над грудью умирающего… и вдруг поняла, что ничего не может сделать. Неодолимая сила стояла перед ней и имя ей было — Возмездие. Мстили не люди — мстила сама Судьба, ибо злодеяние подобно бумерангу, который всегда возвращается. И с этим ничего не сделать, как не отменить смену времён года, да и хорошо, что так происходит — случалось, страх перед этим удерживал тех, кого не могла удержать совесть… но почему всегда бьёт по тем, кто повинен менее всех! Не эту ли закономерность подметили люди, обрушивая кровную месть не на виновного, но на лучшего в роду?! Секретная служба должна была заплатить за страдания Тар-Эленны — и платила теперь в лице Джеймса… но почему он?! Он не виноват! Он один восстал против этого злодеяния, когда все прочие покорились… Нет! Нет! Не отдам!

Брат Юрий терпеливо ждал. Ему ли было не знать, что далеко не всё решается искусством хирурга! Сколько раз сам поднимал безнадёжных… и сколько похоронил тех, кому, казалось, ничто не мешало выжить!

На то и вера, на то и Сила, чтоб обуздывать стихийное! Владычица настрадалась — но ведь не умерла — пусть и этот человек живёт! Следующее усилие Ксении было уже не отчаянным криком, но актом власти.

НЕ ОТДАМ!!!

Два мощных потока слились, отнимая друг у друга силы. Одно страдание отдано в уплату за другое, и проклятье снято, смытое кровью, без ущерба для Жизни, ибо Жизнь так и не позволила Смерти вступить в свои права.

Ксения почти физически ощутила пальцами вытянутых рук, как слабо вздрогнуло сердце… затем увереннее… ещё раз… и ещё…

— Пошло, — сказал брат Юрий, всё это время державший руку на пульсе.

* * *

Никто из них не мог сказать, сколько они сидели в холле — напряженное ожидание лишило их чувства времени. Никто из них не проронил ни слова — говорить было не о чем.

— Сидим тут, как в Музыкальном училище после зачёта, — сказал вдруг брат Василий.

— А ты-то откуда знаешь, как там?

— Да брат Олег рассказывал. У них же не как везде, что «вытянул — ответил — получил — пошел». То есть, по теоретическим-то делам — методика там, и всё такое — так же, а что касательно инструмента — так полный вперёд и крутое истязание: сперва все играют, после комиссия обсуждает часа этак три, а студенты под дверью загорают и дрожат — вот как мы теперь.

— А в Гнесинке так же?

— А что там, не музыканты что ли?

— Ну, придётся ему ещё пять лет мучиться.

— Пусть поступит сначала!

— А Владычица уже отмучилась.

— Ты что, СОВСЕМ?!!

— Я хотел сказать — закончила.

— Когда закончила? — спросил Энтони.

— Этим летом.

— Так сколько же ей лет?

— Двадцать два года

— Странно, я думал, она старше…

— Тише… Идут!

Действительно, двое спускались по лестнице. Все поднялись им навстречу, вглядываясь в их лица — но мёртвая маска демона не выражала решительно ничего, а лицо Тар-Эленны… то было лицо человека, сделавшего всё, что можно сделать, пережившего всё, что можно пережить, и теперь только идущего… к чему?

— Мы обо всём договорились, — начал демон, — решим дело поединком.

— О чём спорим? — спросил брат Василий.

Ему не ответили, и спрашивать не решился больше никто: было ясно — ответа не будет.

Демон продолжал:

— Битва произойдёт в Стоунхендже. Противника себе я изберу сам. На все эти условия ваша Владычица согласна.

— Это правда, — подтвердила Тар-Эленна.

— Что ж, выбирай, — сказал Титурель, — здесь любой удержит оружие.

Только теперь все заметили обнаженный кинжал в руке Врага. Мужчины ожидали его выбора.

— Мы решим дело поединком, и побеждённый да отойдёт, уступив место победителю, и Стоунхендж да будет свидетелем тому! — говоря так, он прошел мимо Педрагона и Титуреля, мимо Энтони, мимо братьев-законников, Пятраса, Николая… и вдруг указал кинжалом на отрока:

— Ты!

Титурель без слов передал отроку священное оружие. Энтони подошел к Елене:

— Мисс Тар-Эленна, вы всерьёз намерены это допустить?

— Таковы условия.

— Но послушайте, это же не битва, это же убийство получается!

— Много говоришь, ярл! Ты не на трибуне.

Энтони покорно смолк.

— А теперь — к Хороводу Великанов! И поспешим, рассвет уже близко!

* * *

— Ну что, начнём, или будем спрашивать, не угодно ли примириться? — Николка один сохранил способность иронизировать, когда они достигли Стоунхенджа.

Чего только не повидали эти древние камни! Способно ли что-нибудь ещё удивить их? У камней нет сердца — и они не дрогнут, если придётся засвидетельствовать победу Ада…

— Светает уже, — сказал брат Михаил, — пора.

— Нет, постойте, — сказал вдруг Димка, — мы не можем сражаться.

— Как, ты отказываешься?!

— Ты что?!

Отказ от битвы означал поражение.

— Нет, я не отказываюсь сражаться. Я готов! Но как Небесный Военачальник будет вершить суд, если я не воин? Прежде я должен принять Посвящение. Владычица, прими мою клятву сейчас!

— Справедливо!- воскликнул Михаил.

— Действительно, отрок не может сражаться с ярлом.

— Мы должны оказать честь нашему Врагу — или сами лишимся чести.

— Хорошо, — сказал демон, — только быстрее, уже светает.

Здесь не было уже всех тех испытаний, которыми сопровождалось когда-то воинское Посвящение — всё происходило в сердце того, кому пред-стояло стать Посвящённым. Но никто из братьев не мог сказать, что Посвящение становилось менее тяжелым — иные так и не нашли в себе сил произнести слова Клятвы. Видно, Творец позаботился, чтобы путь Братства не был слишком лёгким.

Димка стоял перед Владычицей, державшей в руках крест.

— Известен ли тебе Закон Братства Дунаданов, отрок Дмитрий?

— Известен.

— Готов ли ты везде и всегда повиноваться ему?

— Готов.

— Ведомы ли тебе слова Клятвы Дунаданов?

— Ведомы.

— Помнишь ли, что пути назад у тебя не будет, кроме смерти и позора изгнания?

— Да.

— На колени.

Отрок опустился на колени и медленно и тяжко, словно преодолевая мучительную боль, произнёс:

— Я, раб Божий Дмитрий, здесь и сейчас, именем Господа нашего Иисуса Христа клянусь везде и всегда исполнять Закон Братства Дунаданов. Клянусь везде и всегда служить Господу нашему во благо творения Его, как то заповедано людям Возрождённого Нуменора, чего бы мне это не стоило, пока Он не призовёт меня для иного Служения за Круги Мира. Если же я нарушу эту Клятву, да постигнет меня гнев Божий и презрение моих Вождей — Хранительницы тайн Квэнди и Атани и Предводителя Братства Дунаданов, Владык Возрождённого Нуменора — и братьев моих. Да будет так! — он приложился к кресту.

— Встань, брат Дмитрий, — сказала Владычица, — а теперь иди и прими свой первый бой.

Они не говорили об условиях, но было ясно, что биться будут насмерть. Брат Дмитрий сбросил рубашку, демон тоже разделся до пояса — как предписывали древние правила Божьего суда.

Дмитрий, перекрестясь, поднял клинок над головой и воскликнул:

— Боже, не дай свершиться неправде!

На лице его не читалось страха. Да и чего бояться — он только что умер и родился вновь, и ничего страшного в этом нет.

Все приготовления были завершены. Соперники направились к Древним камням…

… Семеро мужчин и одна дева наблюдали за схваткой. Владычица молчала.

— Опять не так подсекает, — сказал вдруг брат Михаил, — говорил я ему…

— Да нет, выкрутился!

— Что там, кто побеждает? — спросил Энтони.

— Пока никто, — констатировал брат Михаил, — а вот теперь он побеждает.

— Нет, опять вывернулся!

— А ты не видишь, как он ему руку располосовал? Ослабеет в два счёта ведь…

— На изнурение берёт, проклятый!

Некоторое время они молчали, наблюдая, как Враг теснил Дмитрия.

— Что, конец Димке?

— Похоже, да, — сказал Пятрас.

Что это означает, все хорошо знали. Воцарилось полное молчание. В молчании они увидели, как Дмитрий опрокинулся на спину. Но смертельного удара не последовало: никто из них и не разглядел движения, которым Дмитрий, падая, увлёк за собой противника. И тот, потеряв равновесие, упал грудью на острие кинжала, зажатого в руке Дмитрия.

С минуту все стояли молча и неподвижно, не сразу осознав, что всё кончилось. Дмитрий тоже неподвижно лежал, придавленный к земле тяжестью безжизненного тела, не пытаясь подняться. Первым опомнился Энтони: бросился к нему, оттащил покинутую демоном оболочку, рывком поднял Дмитрия на ноги и почти поволок туда, где стояли его побратимы и Владычица. Она немедленно наложила руки на рану, останавливая кровь. Боли он не чувствовал — и, казалось, не чувствовал вообще ничего.

— Очнись, брат Дмитрий! — пытался докричаться Михаил, — ты победил!

Дмитрий, наконец, поднял глаза, изогнув рот в жестко-кривой усмешке:

— Видели, как я его? Мне Джеймс Мордредович это показывал, — и рассмеялся… должно быть, так смеялся Хёгни, когда ему живому вырезали сердце. Потом вдруг заплакал.

— Что там, Владычица, — спросил Михаил.

— Ничего… просто рана. Это было обыкновенное оружие — "чёрного дыхания" нет.

— Видать, подрастеряли они силу-то!

— Смотрите! — резкий окрик брата Василия заставил всех оглянуться туда, где лежала осквернённая и брошенная демоном оболочка. Тело было охвачено огнём.

— По крайней мере, не придётся присутствовать на его похоронах, — прокомментировал Николка.

— На чьих, братец? — спросила Владычица, — их двое.

Никто не пытался потушить пламя. Оно погасло само, сделав своё дело: тело было сожжено без остатка.

Тем временем брат Пятрас смотрел в небо:

— Братья, вам не кажется, что сейчас будет гроза?

Подтверждение не заставило себя ждать: вспышка молнии затмила утренний свет, грохот грома, казалось, заполнил всё пространство.

— А вот и Перун Сварожич! — объявил брат Василий, — бесов бить.

— Не задел бы нас ненароком.

— А пусть! Уж если умирать, так сейчас!

— А дождь-то будет?

— А что ж он, по-твоему, без супруги нынче? Умоют.

— Ага — "ты с грозой пройдёшь, а я с молнией…"

— "…ты с дождём пройдёшь, а я с милостью", — подхватила Елена.

— Однако не слишком-то этот Сварожич торопился, — заметил Энтони, — всё нам самим делать пришлось.

— Ну, так на то мы и Христиане!

— Всё же нас спас не Святой крест, — не сдавался политик.

— Ошибаешься, Энтони-ярл, — сказала Владычица, — именно он нас и спас.

Он не понял её.

Вслед за страшной вакханалией грома и молний на жаждущую землю и впрямь хлынул ливень — такой же неистовый, тот самый, которого так долго ждали, с надеждой глядя в небо.

— Эх, искупаемся! — воскликнул пылкий Василий, с наслаждением раскинув руки под обрушившимися с неба потоками воды.

— Ребят, а давайте разденемся и потанцуем! — предложил Николка.

— Раздеваться — это уж слишком, — сказал Энтони, — а вот танцевать — неплохая идея! Разрешите Вас пригласить, мисс Тар-Эленна.

…Минуты через три, не прерывая танца, она спросила:

— А что мы всё-таки танцуем — танго или гальярду?

— Я думал, это вальс.

— Брызга-дрызга, — предположил Николка.

Мужчины покатились со смеху.

Не смеялся только брат Дмитрий.

* * *

И над Лондоном бушевала гроза.

— Хорошо, я поеду туда и поговорю с ними, — сказал, наконец, Майлз, — если, конечно, укажете мне дорогу.

— Да, разумеется!

— Покажем. Вот только дождь кончится.

— Наконец-то дождь! Пусть льёт подольше, — Мэй открыла окно.

— Мэй, что Вы, это опасно! — забеспокоились девушки.

— Какое там — опасно? Всё уже кончилось, неужели вы не видите!