Запятнанная совесть (гет)

За два дня до визита к Манежной.

Вениамину Крысину снился сон.

По степи бежала Крыса. За ней гналось пламя, пожиравшее горизонт красным заревом. Бок животного саднил от недавнего ожога. Крыса не оглядывалась, ведь знала: обернёшься — сгоришь заживо. Тонким шлейфом тянулись хвосты теней, обвивая путь. Длинные руки, покрытые кровью, тянулись к морде Крысы. Она не останавливалась, стирая лапы в кровь: степь сменилась лесом, а лес — рекой. Вода, черная, словно нефть, не отражала лунного света. У берега, вдоль камней, сидело существо между крысой и выдрой. Зверек прищурился и невольно облизнулся, учуяв панику рядом.

— Куда бежишь, бедняжка? — спросила Ондатра.

Голос был не то женским, не то мужским — многоголосье, сотканное из воспоминаний душ, застрявших на этом клочке земли.

— Смерть идет за мной! Она забрала моих братьев, — запищала Крыса. — Скоро заберет и меня!

Зверек у берега обратился в туман. Через миг Ондатра материализовалась за спиной Крысы.

— Почему же некуда? — шепотом спросил она.

— Дальше — река. Я утону! — с печалью ответила крыса.

— Не утонешь. Идём вместе, — сказала Ондатра, протянув лапу. — На том берегу есть другая жизнь. Чтобы её достичь, нужно пройти сквозь воду и не утонуть в собственном страхе. Ты станешь тем, кем была прежде, чем тебя окрестили крысой. Ты станешь человеком.

— А ты? Кем станешь ты?

Вопрос остался без ответа. Ондатра усмехнулась. В мимике зверя мелькнуло что-то человеческое.

«Тебе нужно то, что осталось от старого мира. Позволь этой силе быть с тобой, пока не доберёшься до берега».

Голос Ондатры минул уши, звуча в голове перепуганной Крысы. Та замешкалась, но, поверив словам, вцепилась лапами в другие. Грызун впустила в себя часть сил, преследовавших ее весь путь до реки.

После Крыса и Ондатра пошли в воду вместе. Холод окутывал постепенно: сперва лапы, потом часть туловища, заставляя шерсть тяжелеть. Чем дальше, тем страшнее. Вязкий полумрак сменил небо, устланное звездами. Звуки мира притуплялись, но шум воспоминаний становился громче.

«Ты обещал вернуться с нами».

Крысе мерещились лица, искаженные быстрой, но жестокой смертью. Те, кто не успел увидеть нормальной жизни, погибнув той проклятой осенней ночью.

«Ты обещал».

Голоса растекались волнами. Крыса стиснула челюсть сильнее, чтобы не наглотаться воды, поддавшись эмоциям.

Держись.

Вокруг скопилась густая тьма. Ондатра подняла подборок Крысы, взглянула последний раз в перепуганные глаза перед тем, как пересечь невидимую границу. Тёмная вода неизбежно приняла обоих. Крыса захлебнулась криком, больше похожим на человеческий вой, чем на звериный писк. Свет перестал проникать под воду. Ондатра обернулась Тенью. Крыса брыкалась, но Проводник не отпускал ее, держа до последнего. Когда голоса стали тише, Зверь прижался к чужой груди, позволив себя нести. Ондатра сильнее сжала Крысу и двинулась вперёд, рассекая чёрную воду.

Крысу выбросило на берег. Шум и боль охватили её. Свет ударил в веки. Животное сжалось от ломоты в теле, открыло глаза, посмотрело на лапы, которые перестали быть лапами: руки!

Вениамин, откашлившись, поднял голову: рядом, стоя на коленях, на него смотрел он, но иной: в военной форме без опознавательных знаков, с уверенным блеском в глазах. Лицо Тени повторяло его же, только волосы были длиннее, чем носил Крысин — почти до плеч, собраны в хвост. Глаза были с темным, почти угольным цветом радужки.

— Ондатер, — прошептал Вениамин, узнавая.

— Думал, я тебе дам утонуть?

Тень отступила на шаг.

— Не знаю. Ты же — я, — прошептал Крысин.

— А я — ты. С твоей смертью умру и я, — хмыкнул Ондатер. — Мы одно целое, Веня. Чем быстрее ты это примешь, тем быстрее перестанешь задыхаться в собственных воспоминаниях.

— Это не мои воспоминания, — пробубнил Крысин с детской горечью.

Ондатер посмотрел на Вениамина с грустной улыбкой. Он подошел сзади, и подхватив под плечи, помог хозяину сна встать на песок. Ноги Крысина дрожали. Ондатер долго смотрел куда-то вне горизонта, затем наклонился ближе к Вениамину. Его губы оказались почти у самого уха.

— Однажды правда всплывёт, Веня. Те, кто держит тебя за руку сейчас, узнают, через что ты прошёл на том берегу. Помни. Река сама решит, когда вынести правду. Ты можешь только ждать.

— И что тогда? — почти беззвучно спросил Вениамин.

— Тогда мы встретимся снова, — ответил Ондатер.

Фонарь за окном мигнул. Вениамин проснулся с холодным потом на лбу и, не думая, приложил ладонь ближе к сердцу, вслушиваясь в ритм. Он долго лежал, глядя в темноту, прежде чем позволил себе снова закрыть глаза.

* * *

Казбек Небалуев шел по коридору административного корпуса. Визит к Белле был прерван вмешательством Заречного. Внутри все кипело.

Позор, что его прогнали, как бродячую шавку?

Казбеку Руслановичу твердили с юных лет, что он должен научиться добиваться своего. Старший инструктор привык достигать того, чего желает, брать то, что ему принадлежит. Небалуев носил звание майора, непривычно высокое для его возраста; статус, волей-неволей заслуженный через трудный жизненный путь; репутацию среди своих и других, кто знал его лично или составил образ только через сплетни в стенах кабинетов или застольях. Казбека не волновало, что о нем думали другие: старший инструктор до безумия верен уставу, который вколотил ему в голову покойный отец. Руслан Гаврилович, бывший глава московской милиции, был своеобразным человеком. К чужим детям он относился на порядок мягче, чем к своему родному сыну. По крайней мере, такой вывод для себя сделал сам Казбек, который видел родителя по ночам после долгих смен. В такие моменты Небалуев-младший слушал родителя скорее из формальности, чем из искреннего желания поймать хоть каплю подобного внимания от отца. Рассказы о беспризорных и наивных мальчишках, которые становились лучше после «опеки» Руслана, вызывали лишь горечь в груди: зависть. Зависть, потому что брошенные отпрыски получали больше внимания, когда же Казбеку доставались лишь крошки в виде наставлений и завышенных ожиданий.

Мне всегда говорили брать свое. Момент в палате был моим. Я занимал пространство и внимание.

Отец учил: жалость — это трещина. Почему тогда он был жалостлив к другим?

Почему она не поддается? Она — такая же ошибка, как и Крысин?

Слова давили на череп сильнее, желая скорее найти способ выбраться.

Гнев.

Одна из первых реакций, которая преследует Небалуева, как голос подкрадывающегося противника или товарища, едва сохраняющего сознание после летальной раны. Жгучее, распирающее тело чувство, которое мечтает о ударе, о крике, о насилии.

Насилие?

Насилие не предписано в уставе. Оно опасно. Кровь может проливаться только ради защиты от чужого. Насилие — шаг к освобождению. А кто — чужой?

В углу помещения капала труба. Небалуев ругнулся под нос, проклиная халатность работников. Шаги за спиной заставили Казбека замолчать. Из тени угла, где была хозяйственная каморка, вышел мужчина лет тридцати семи-тридцати восьми в затертой рубашке и брюках, с рукавами, закрывавшими руки вплоть до ладоней: манжеты были в пятнышках.

— Что за брань посреди коридора! Тяжёлый день, товарищ старший инструктор?

— Мы знакомы?

— Нет, но я знаю Вас. Сергей Юхов, заведую хозяйственной частью центра.

— Я не собираюсь тратить время на пустые разговоры.

Казбек ускорил шаг, но Юхов встал, будто нарочно преградив путь.

— Товарищ старший инструктор, не прогоняйте простого человека.

Мужчина улыбнулся, стараясь всем видом показать дружелюбный настрой.

— У простого товарища случилось что-то настолько важное? — проскрипел зубами Небалуев.

Юхов не отступил. Он слегка наклонился, разглядывая Казбека. Руки с длинными рукавами, скрывавшими пальцы, мирно лежали в карманах брюк.

— У всех нас случаются тяжёлые дни, — сказал Сергей мягко, почти по-свойски. — Особенно когда приходится иметь дело с людьми, которые не понимают твоей правоты.

— Если у вас есть что сказать — говорите прямо. Я не люблю намёков.

Юхов покачал головой, будто Казбек был нетерпеливым ребенком.

— Прямо — не всегда лучший путь, товарищ.

— Тогда нам не о чем говорить.

Диалог оборвался, не получив логичного завершения. Юхов, прищурившись, скрылся за дверью хозяйственной каморки, оставив Казбека одного в коридоре. Инструктор чувствовал взгляд в спину. Небалуев стоял у лестницы ещё несколько секунд, переваривая чужие слова, которые так и не успели сложиться в угрозу или искренность.

* * *

Спустя четыре обещанных дня Беллу вернули в строй. Доктор порекомендовал на первое время чуть снизить нагрузки, чтобы избежать повторной травмы. Рекомендации были переданы инструкторам, в том числе и Небалуеву.

Утро началось для Беллы с тренировки в спортивном зале. Нога отзывалась тупой тяжестью при каждом резком движении. Манежная старалась быть аккуратнее, но иногда привычка брала вверх. Это сыграло с ней злую шутку. На одном из спортивных снарядов тело девушки среагировало быстрее мозга — стопа соскользнула. Белла успела сгруппироваться. Ира, к счастью, стоявшая рядом, подхватила подругу и помогла ей спуститься с бревна.

— Ты как? — спросила Стрелкина.

— Все в порядке, — прошептала Манежная, смотря в сторону, где стоял Казбек.

Все в зале замерли, зная, что обычно происходит после. Казбек остановился в двух метрах от Беллы, посмотрел на её ногу, затем на лицо. Губы бывшей циркачки сжались, щеки побелели.

— Ещё раз, Манежная, — сказал он безразлично. — Без рывка. Врач просил не перегружать.

Ни крика, ни оскорблений: кандидатка не поверила своим ушам. Старший инструктор развернулся и отошёл к другому снаряду, будто ошибка Беллы не заслуживала его выгоревших нервов. Напряжение, которое копилось с самого утра в голове Манежной (всё-таки она волновалась после выписки), вдруг ослабло — в груди будто разорвалась струна. По телу прополз холодок. Это не может быть навсегда. За все оставшееся занятие Небалуев ни разу не повысил голос. Затишье? Когда отряд направился к выходу, в воздухе мелькал тихие обсуждения резкой смены поведения старшего инструктора. Зоя Владленовна, обычно защищавшая кандидатов, удивленно потирала подбородок, не понимая, кто так приструнил обыкновенную черствость. Казбек Небалуев не покинул зал вместе со всеми. Оставшись наедине, он посмотрел в сторону одного из окон и, нахмурившись, подошел к бревну, на котором недавно стояла Манежная.

«Одержим ли я? Нет. Я просто вижу больше, чем другие.»

Он медленно провел по дереву ладонью, будто пытаясь стереть с него следы.

«Манежная. Циркачка, которую привели, чтобы потом показать по телевизору. Она сломается: не сейчас — позже. Пусть думает, что получила передышку. Пусть. Ты останешься одна, Белла. Система разрушительна, да. Но будет лучше, если это сделаю я».

Где-то неподалеку капала вода. За дверью послышались тихие шаги. Небалуев погасил свет и вышел, плотно прикрыв дверь зала.

* * *

Вечером отряд собрался в комнате для рекреации: редкий момент, когда кандидаты могли поговорить друг с другом или расслабиться после тяжёлой подготовки.

— Двадцать третье на носу, — сказала Скворцова, подшивая форму. — Интересно, дадут ли хоть день без беготни?

— Мечтай, — отозвался Рощин, лениво переставляя шахматы. Напротив сидел Шашкин, увлеченный игрой. — Небалуев как раз к празднику что-нибудь придумает. «Праздничная» полоса препятствий в полной выкладке или ночной марш-бросок в честь защитников!

Белла сидела рядом с Ирой на диване, поджав ноги. Не желая вспоминать о сегодняшнем, Манежная просто слушала болтовню. Лена Огнева заняла место у стены, делая вид, что читала зарубежную литературу. Воронов рассматривал журнал про дикую природу. Остановившись на фотографии пингвинов, летчик ухмыльнулся, взглянул на Манежную, будто хотел показать, но, смутившись от своей же идеи, передумал.

— А у вас в семье отмечали? — спросила всех Тарасова. — У меня всегда с тостами было и рассказами о прошлом.

— У нас тоже, — кивнул Рощин. — Хотя больше для вида. Мой отец уважает праздник в душе, а показ больше для других. Горькая правда.

Вениамин сидел у стены, опершись лопатками о холодную штукатурку. Он слушал разговор краем уха. По телу растекалось знакомое, неприятное напряжение. День Советской Армии.

Он не успел застать бабушек и дедушек, узнав секрет семьи только из уст матери. В годы Гражданской войны большая часть родственников Крицмана по отцу была на стороне белогвардейцев. Лояльность к идеям ни при чем: защищать привычное, но удушающее столетиями, казалась более правильным для консервативного ума. Взгляды перевернулись из необходимости и желания жить. Вениамин не злился на революционеров, как человек, потерявший из-за новых идей дело или кров: наоборот, по иронии, его отец смог заниматься наукой, мать получила образование, а сам Крысин не остался заложником односторонней судьбы. Жизнь позже распорядилась ими страшнее.

— Товарищ наблюдающий, чего головой поникли? — голос Рощина выдернул из мыслей. — Праздник не любите?

Вениамин пожал плечами.

— Люблю, но когда без лишнего пафоса, — ответил Крысин ровно.

— А ты, Белла? — Григорий поднял взгляд на кандидатку, которая практически заснула на коленях подруги. — Интересно послушать мнение гражданской.

За дверью в этот момент мелькнула знакомая фигура: светлые волосы, слишком прямая спина. Кушнарёв. Его не было в комнате с начала вечера. Весь день Иннокентий, как и всегда, стойко придерживался привычного образа бесящего и слишком чопорного кандидата, вызывая презрительные взгляды некоторых товарищей по делу и даже Казбека (Зоя лишь качала головой, понимая, что такой экземпляр неисправим). Позавчера, во время тренировок в спортивном зале, он полез к Небалуеву с глупыми вопросами, на что получил выкрик и замечание. Кушнарева практически перестали воспринимать всерьез, перешептываясь и гадая, сколько еще его будут держать из жалости или чьего-либо покровительства.

Вениамин отлип от стены и тенью вышел из комнаты, сославшись на внезапную проверку. Кеша направлялся к одной из лестниц. В руках у него была тонкая, но плотная папка. Странное, тяжёлое предчувствие кольнуло под рёбрами Крысина. Он мог нести простой отчет или хозяйственные документы.

Подозрительно, что Иннокентий шел без сопровождения. Ниже, на цокольном этаже, располагался и один из архивов Центра подготовки.

Дойдя до лестничной площадки, Вениамин продолжил наблюдать. Кушнарев поднялся на этаж выше, прошёл вдоль пустого коридора, только после этого спустился вниз. Охраны не было. Вечерняя смена обычно уходила к главному входу после восемнадцати, оставляя только дежурного у центрального поста: никто не думал о наличии невозможных недоброжелателей в центре. Или…

Крысин спрятался в тень цокольного этажа, прижавшись к стене. Звяк. Кушнарёв достал ключ. Замер. Секунда. Щелчок. Кеша прошел в помещение с табличкой «АРХИВ №1». Зажегся неяркий свет, послышался шелест бумаг. Крысин осторожно выглянул, прищурившись. Свет редких лампочек бил в глаза. В руках кандидата на самом деле могло быть что угодно: от бытового расчета и расписок, до…

В голове возникли разные сценарии, от которых по спине Вениамина прошла дрожь. Он помотал головой, отгоняя густую черноту из сознания. Нет. Нет. Нет.

Наблюдающий, придя в себя, опустил руку в внутренний карман кителя. Между подкладкой и грудью, лежала маленькая камера «Аякс-12». Павел дал ее ещё в ноябре. Вениамин принял «подарок» без лишних слов, так как безмерно ценил Заречного и помнил отношение его семьи к себе.

«На всякий случай, Вениамин Александрович. Если увидишь что-то, что потом сложно будет доказать словами».

Необходимость или растрата пленки? Затвор неслышно щелкнул, сохранив увиденное наблюдающим.

Спустя несколько минут Кушнарев вышел из архива. Иннокентий закрыл дверь, проверил замок, прошёл несколько шагов настолько спокойно, будто реально выполнил чье-то бытовое поручение. Тишина. Напоследок кандидат бросил взгляд в сторону, где стоял Вениамин: Крысин отступил глубже в темноту. Наблюдающий остался на месте, дожидаясь, когда кандидат покинет этаж и, возможно, зоны случайных встреч.

Как самоуверенно.

Позже, Вениамин вернулся в сторону рекреации через запасной коридор. Сердце стучало тише, мысли притупились. Крысин позволил достать себе камеру только после отбоя, задернув окна своей комнаты шторами. Порыв или фиксация чего-то большего? Профессиональная настороженность или додумка человека, на которого давят чужие стены и канцелярские взгляды?

Наблюдающий думал рассказать об увиденном Павлу Валентиновичу.