Дигидрогена монооксид (гет)

Нелегкий воз достался нам,

Везти его придется,

А слава вся и фимиам

Другому достается.

Все это дым, конечно дым,

Но день и ночь душа страдает,

Надоедает быть вторым,

Надоедает.

Песенка Канцлера из к/ф «Не покидай»

Их было много. Юноши, девушки, не все из них доживали до совершеннолетия. Они были похожи на ярких бабочек-однодневок или срезанные, быстро увядающие цветы. Банальные сравнения, но откуда взяться большему? Для этого надо было пятьдесят лет к ряду читать что-то помимо отчётов агентов. Никто не был забыт. Каждый был успехом или провалом — выводом, который стоило учесть.

Ами, десять лет. Проблемы с контролем эмоций, но выявлено это было уже на поле боя. Рванула прочь от врага и подорвалась на взрывной печати. Впрочем, многого ожидать всё равно не стоило.

Тен, тринадцать лет. Абсолютно зауряден. Остался отвлекать противника, его более способные товарищи смогли отступить и перегруппироваться. Отличный исход.

Кай Инузука, шестнадцать лет. Редкий экземпляр с выдающейся фамилией и настоящим именем. Слишком тесно был связан с семьёй, несмотря на то, что те его сами и отдали. Нарушил приказ, отказавшись убивать соотечественника, был ликвидирован. Заметка на будущее — если уж и брать из клановых, то убедиться, что чувства из них вычищены все, без остатка.

Аико, семь лет. Иногда Улучшенный Геном означает смерть. Аико горела ярко, Аико не прожила бы и до шести без их вмешательства. И всё равно Третий прознал про девчонку и запретил использовать её в бою. В конце концов остался только изувеченные останки для изучения и ценный опыт — скрывать информацию от хокаге тщательнее.

Акеми, Тошико, Керо, Хиро… И всё это не настоящие имена, но нужно же было их как-то отличать друг от друга. Все они считали себя особенными. Это было ключевое правило в воспитании детишек-агентов: им внушалась мысль об их исключительности. Только они способны спасти деревню, лишь им по силам разобраться со злобными врагами, посмевшими напасть на их любимый дом — смешно и только, как можно любить то, чего не знаешь. Это добавляло бесстрашия и позволяло им умирать счастливыми, идиллия, не иначе. Ну, для всех, кроме трусливых псин вроде Кая Инузуки.

Толерантность — хорошее слово, модное. Сейчас им в Конохе называли дружелюбие к шиноби других деревень и терпимость к чужим обычаям. Данзо Шимура был исключительно толерантен ко всевозможным смертям своих подопечных. Он видел всякое. Ами осталась жива после взрыва — без ног, с развороченным кишечником, она покончила с собой, чтобы не утруждать команду заботой о больном. Было что-то восхитительное в том, что десятилетний ребёнок осознанно поставил благо деревни выше собственного. Труп сожгли, её команда вскоре всё же сгинула в бою — остался лишь пепел и память Данзо. Тен погиб, столкнувшись с жутковатым дзюцу клана Тумана: его разорвали на части чёрные тени. Что это было, Данзо выяснить так и не удалось, но никакое оружие их не брало. Аико до последней секунды своей жизни цеплялась за его руку тонюсенькими пальчиками и говорила, что боится, а он кивал, пока помощник вводил ей в вену раствор, который должен был остановить ей сердце. Они боялись, что если Аико умрёт иначе, её тело может пострадать, и им нечего будет изучать.

Впрочем, порой, в дождливые дни, когда рука с шаринганами начинала ныть от сырости — никакие усовершенствования не спасали суставы от старости — Данзо вспоминал и о сокрушительных поражениях.

Киное, мальчишка с древесной техникой, подарок от Орочимару закопал свой талант, когда перебежал на сторону Третьего хокаге. Всякий раз, стоило Данзо его увидеть, он зубами скрипел от обиды. Какой потенциал был упущен! Конечно, до Хаширамы Сенджу ему было как до луны, но как можно было практически перестать совершенствовать свой уникальный дар? Уже это было предательством деревни.

Величайшая трагедия в истории Конохи — вынужденное бегство Орочимару. Данзо и сам намеревался прикончить эту подколодную змеюку, но это произошло слишком рано. А ведь сколько усилий Данзо положил на его вербовку! С самого начала Орочимару было тяжеловато выцепить — его наставником был Хирузен, и пусть с учеником Третий Хокаге были непохожи, как огонь и вода, это решало всё. На любые намёки тогда ещё не состоявшийся змеиный саннин сухо отвечал: «Мне неинтересно», — и выражением глаз слал Данзо лесом. Всё изменила Вторая мировая война, после которой он сам предложил Данзо сотрудничество. В списке агентов Корня, взрослых и детей, Орочимару стоял особняком, но толку от него было больше, чем от всех остальных вместе взятых. Ну что стоило Хирузену чуть помедлить с задержанием своего любимого ученика? Орочимару скрылся, затаив обиду не столько на Коноху, сколько на Данзо, считая, что это он выдал его наставнику. Глупость, но Орочимару руководствовался правилом: «Если что-то пошло не так, виноват Данзо» — и раньше оно его не подводило.

Кабуто Якуши. Любопытная история, настолько непримечательная поначалу, что Данзо умудрился пропустить её. Способный шпион, которому было суждено умереть, а он почему-то продолжил жить. Об его существовании Данзо узнал, когда Кабуто появился на экзамене на чуунина — и с блеском провалил его, то есть выступил ровным счётом так, чтобы завалиться при безупречных навыках и не вызвать подозрений. Сказать что-либо про него значило выдать себя, и Данзо смолчал, направив отряд Корня на перехват мальчишки, а тот избежал столкновения с ними, только чтобы в следующем году снова появиться на экзамене. А через год — опять. Он дразнил Данзо тем, что продолжал жить.

Когда оказалось, что Якуши — шпион Орочимару, Данзо вздохнул с облегчением. По крайней мере, пришли не по его душу. Смерти он не боялся, парень был ему не ровня, а вот разоблачения… Раскрытие всех подробностей его деятельности вынудило бы его пойти против деревни, а он жил, чтобы служить Конохе. Подобное противоречие было неразрешимо, значит, его нельзя было допускать. К счастью, Якуши работал на врага Конохи номер один, и в битве репутаций против Данзо у него не было ни шансов. Да и самому Орочимару было выгодно осторожное, но всё же сотрудничество.

А потом Якуши попытался его убить или что это вообще было? Проклятье, ему было известно слишком много. О котоамацуками, об Учихах, об его руке — откуда? Даже Орочимару не знал всего этого. И в сражении он исчез, так ничего и не достигнув, не добившись не то что смерти Данзо, даже маленького ранения. Данзо ведь нарочно почти не применял изанаги, экономил силы, ожидая настоящего, сильного удара, а его так и не последовало. Если им нужен был его глаз, то они облажались, да и ничего нового они в той стычке не узнали.

«Тобирама всегда считал тебя трусом», «Каково тебе командовать кем-то из клана Абураме? Раньше ты смертельно боялся их жуков», — а ещё Якуши знал об его прошлом, и вот тут Данзо догадывался о причинах. Учитель Тобирама вёл дневник, таинственно пропавший после его смерти. Если он был прав, то дневник сохранил себе Хирузен, передавший его Орочимару, а тот — Якуши. Хотелось верить, что Хирузен в желудке бога Смерти на самом деле мучается каждую секунду своего посмертного существования.

Данзо уже давно отвык биться в полную силу. Это неизбежно, когда в твоих руках, что в буквальном, что в переносном смысле, сосредоточена мощь Изанаги. Он "умирал" безумное количество раз и потерял всякую осторожность. Он был неуязвим и в то же время слаб. Он правил Конохой из тени годами, сначала при Хирузене, потом при Цунаде, определял то, о чём многие даже не задумывались, но знали об этом единицы. Данзо не был горд, ему не нужно было признание соотечественников, но его раздражала стагнация. Он на пол века застыл в шаге от получения полной власти, это проклятое почти сводило его с ума. Ему нужна была завершённость.

И то, что он не понимал, для чего Якуши с девчонкой полезли на него, а затем спешно бежали, бесило сильнее любых неудач, у которых хотя бы был финал. Чего они добивались? Он же нарочно тянул время, игрался с ними, хотя мог убить куда быстрее. Все они разыгрывали смешное представление: сперва он притворился, что поверил, что Сакура Харуно сумела сбежать от Орочимару, затем та изобразила, что её уловка сработала и он испугался компромата. Впервые за месяцы, нет, годы, Данзо почувствовал любопытство. Что от него хотят? Он ведь сильнее, умнее, лучше, у него за плечами годы войны, победить его? Просто смешно. Он бы понял, если бы с ними был Орочимару, но прежде чем идти, его агенты потратили уйму сил и времени, чтобы убедиться — того там и близко не было.

То странное существо, возникшее из ниоткуда, стянуло с него повязку, только и всего. Им это надо было? Неужели достаточно одного прикосновения, чтобы украсть технику? Страшно, страшно если такой монстр завладеет его шаринганами и невесть чем ещё, а затем обрушит всю свою мощь на Коноху. В том, что рано или поздно это произойдёт, Данзо не сомневался.

История циклична. Любые союзы рано или поздно заканчиваются разрывом, предательством, раздором, и единственный способ выжить — быть готовым ударить в спину первым. Акеми, Тошико, Керо, Хиро — их гибель — зло, но зло неизбежное. Лучше десятки чужаков, чем сотни его подчинённых. Лучше сотни его подчинённых, чем тысячи гражданских. Не то существо, так другое, обрушится на Коноху штормом, и только крепкие корни помогут удержаться дереву, пусть несколько листиков неизбежно снесёт порывом ветра. Их оплачут или забудут — неважно, дерево будет стоять. Это стоит всеобщей ненависти и порицания, стоит слёз и крови, стоит новых могильных камней и урн с прахом.

Если убрать пафос мыслей, на которые Данзо навела далеко не первая кружка саке, оставалось очевидное. Он узнает, где прячутся Кабуто и Сакура, и захватит не одного, так вторую. Плевать, что она когда-то была его соотечественницей, это последнее, что было важно — он узнает от неё всё, что требуется любыми методами, а затем избавится. Вероятно, перед смертью она не будет страдать — кто бы что ни говорил, Данзо был не садистом, а прагматиком. Пытки имеют смысл лишь когда человеку есть что скрывать, а в шаге от смерти они становятся бесполезны.

Акеми, Тошико, Керо, Хиро. Ваши смерти не будут напрасными — ни одна не будет. Они останутся в его памяти, и к ним будут прибавляться новые и новые имена, чтобы ещё более длинная вереница имён продолжала жить, не подозревая о тех бедах, которым так и не суждено было свершиться.