Разомкнутый Круг (гет)

Ночь сказок закончилась, осталась просто ночь. Автобус уехал. Ральф ушел, но Тварь не сомневалась: вернется. Не сейчас и не сюда, но вернется обязательно.

Не вполне уверенный в этом Слепой, глуша мандраж, так и сяк мучил гитару, тасуя вместе куски известных мелодий и никому не знакомые вставки и обрывки проигрышей. Можно было гарантированно биться об заклад, что эти проигрыши действительно не известны никому, что они не были известны самому Слепому ещё пару минут назад.

Повязка, старательно наложенная Тварью, мешала двигать кистью, и он, помогая себе зубами, стащил ее. Запястье выглядело едва не вдвое шире второго и бесспорно отзывалось гаммой ощущений при игре, но ему было побоку. Нет, скорее, именно это ему сейчас и требовалось — как таблетка от нервов.

Что, кто-то сомневался, что у Хозяина Дома есть нервы? Тогда вы не бинтовали ему руку эластичным бинтом, после того как он рассадил ее в хлам из-за неудавшегося разговора.

Тварь — бинтовала, поэтому не стала и пытаться к нему сейчас лезть: всё равно дома (так неожиданно назвалась про себя «деревянная халупа» с верандой) затевать всё по новой. И его нервы сейчас были важнее его руки.

* * *

Четвертая, залитая беспощадным светом верхних ламп после милосердного свечного полумрака, выглядела как после погрома. Одновременно захламленно и голо, переполненно и сиротливо.

Потускневший Мак сидел бок о бок с Химерой. Они не разговаривали, просто прислонились друг к другу плечами и головами. Осунувшийся, точно разом постаревший Стервятник смотрел перед собой из-под полуприкрытых век. Сгорбившаяся Тень позади него казалась очень темной и плотной в белых электрических лучах.

Курильщик осовело хлопал глазами, пытаясь не спать. Потом, словно что-то для себя решив, дёрнул Рыжую, баюкающую на коленях Толстого, а когда та повернулась к нему, что-то горячо зашептал, для убедительности размахивая руками. Дождавшись от неё кивка, успокоился, словно сдулся, свернулся клубочком там, где лежал, и скоро засопел. Совсем как намаявшийся котенок, уставший гонять клубок.

За окнами чернота постепенно линяла в серость, в открытую форточку сквозил прохладный предутренний воздух. Когда он посвежел настолько, что отдельными острыми клиньями смог прорезать накуренный за ночь душный туман, и несколько этих клиньев достигли носа Слепого, он резко отставил гитару, поднялся — чуть согнув по-хищному плечи, босой, напружиненный, с бледным незрячим лицом, обращенным к окну, и Тварь окатило мурашками: началось.

«Пора!». Вожак не издал ни звука, но все в комнате почувствовали прокатившуюся тугую волну.

Горбач достал флейту, примерился, будто впервые собирался играть, приложил к губам.

Сфинкс пружиной поднялся на ноги, словно всё это время только и ждал, чтоб вскочить. Сделал широкий шаг к Слепому и застыл, так и не решив, нужно ли что-то сказать. Ручка Русалки обвивала его талию, не отстраняясь ни на миг. Слепой повернул голову, и всех непричастных пронзило ясным как день осознанием: сейчас он видел ничуть не хуже прочих. Его по-прежнему белые, но уже не пустые глаза посмотрели на Сфинкса, нелепым изваянием застывшего рядом, и он улыбнулся — криво, широко, дико. Шагнул навстречу и встал рядом — на голову ниже безрукого верзилы, но никому не пришло бы в голову их сравнивать.

Первая нота, вторая. Третья вышла фальшиво — музыкант волновался. Потом мелодия осмелела, развернула крыла и взлетела — к темному потолку и дальше, гораздо дальше, до крыши Дома, за нее, над ней…

Стервятник неловко вскочил, покачнувшись, больная нога едва не подвела. Тварь поймала своими его желтые паникующие глаза.

— Верь мне, — повторила одними губами.

Он сглотнул туго, с трудом, потом зажмурился и… разжал кулак. Нагретый зубчатый кругляшок с приглушенным стуком упал на пол, покатился, перебирая выступами, как лапками, и канул где-то в зазор между досок.

Музыка набирала силу, заполняла собой всё вокруг. Горбач, не переставая играть, слез со своего насеста и пошел к двери, за неё, дальше по коридорам, неся с собой мелодию, но там, откуда он уходил, она непостижимым образом оставалась, словно впитываясь в стены и… растворяя их.

— Подождёте меня? Надеюсь, я недолго, — бросила Тварь скульптурному трио посреди комнаты.

Которая уже не была только комнатой, вместо досок укрытая выщербленным асфальтом с прорастающей где попало травой.

Время вышло. Встало и вышло вон вслед за Горбачом и его флейтой — и осталось, вместе с музыкой пропитывая остатки стен. Всё оно, сколько бы ни понадобилось, оказывалось в распоряжении Твари, и она — нет, не знала, на этот раз просто чувствовала, что времени хватит на всё.

Мимо нее один за другим проходили питомцы Дома: Валет, Ангел, Бабочка, Кукла под руку с Красавицей, который вдруг двигался не рывками, а плавно и уверенно, как никогда в жизни. Шли и исчезали из глаз — то ли в темноте коридора, то ли где-то ещё.

— Мак! — окликнула она, и чудотворец встал ей навстречу, не выпуская хрупкой ладошки Химеры из своих.

Но прежде чем взять их за руки и исчезнуть, Тварь краем взгляда увидела, как Рыжая, собравшись идти вслед за прочими, перехватила Толстого на бедро и, склонившись, ласково, но крепко потрясла Курильщика за плечо.

Тот проснулся мигом, обозрел всю картину распахнутыми эльгрековскими глазами и с придушенным криком: «Постойте! Погодите! Я сейчас!..» выцарапался с кровати, чуть не упал, споткнувшись о чей-то забытый кед, выровнялся и… побежал туда, где ещё недавно был коридор Дома. Своими ногами. Приминая вездесущую чахлую траву подошвами красных кроссовок.