Маска для мертвеца, или Как я влюбился в чуму. (гет)

Элара чуть помялась на пороге, словно не решаясь выйти первой в пустой гулкий коридор. Я придержал её за локоть, давая понять, что прикрою спину, и лишь затем кивнул Иону. Лейтенант отсалютовал — два пальца к виску — и его лицо снова превратилось в непроницаемую маску профессионала.

— Будь начеку, Альд, — бросил он мне вслед, когда я уже переступал порог. — И на связи.

Я просто кивнул, закрывая тяжелую дубовую дверь между нашими мирами.

Элара ждала меня в полумраке перехода. Встревоженная, хмурая, кутающаяся в свою шаль, хотя здесь было тепло. Она выглядела так неуместно среди этих сырых камней, как редкий цветок, выросший на пепелище.

— Ты никогда не упоминал о том, что у тебя есть друг, — обиженно проворчала она, когда мы двинулись по коридору. В этом детском упреке сквозила такая искренняя обида от того, что у меня есть тайны, что я невольно усмехнулся.

Подойдя ближе, я приобнял её за плечи, притягивая к себе. Не ради страсти — сейчас это была чистая благодарность за терпение. За то, что она вообще со мной разговаривает после всего увиденного.

— Как-то всё не до этого было, — выдохнул я ей в макушку, чувствуя запах сухих трав.

Она фыркнула, но прижалась теснее, ища тепла. Мы прошли несколько шагов в молчании, прежде чем она нарушила тишину:

— Тебе нужно подготовиться, — мрачно сказал я, глядя прямо перед собой. — Если что-то пойдет не так... другого шанса прижать эту заразу может и не быть вовсе.

Её дыхание щекотало шею. Я почувствовал глухое раздражение — не на неё, а на весь этот проклятый мир, который заставляет девочку с даром исцеления рассуждать о хирургическом вырезании гнили из тела государства. Она видимо чувствовала то же самое:

— Я всё понимаю. Но это так...

— Неправильно? — закончил я за неё. Она кивнула, и я продолжил, — Это называется реальностью, Эли, — ответил я, стараясь звучать ровно. — Спасти всех невозможно. Кто-то обязательно пострадает. И лишь нам выбирать: позволить судьбе делать этот выбор случайным образом или принять ответственность на себя и решить, чья боль будет значимее.

Она ничего не ответила. Да и не нужно было. Её пальцы чуть сильнее сжали мой камзол. Мы простояли так еще минуту, пока эхо шагов стражи окончательно не затихло вдали.

Когда я мягко отстранился, разрывая контакт, чтобы вернуть лицу привычную холодность, я сказал:

— Пора. Если возникнет необходимость уточнить детали плана или передать сообщение — иди к Иону. Он примет и поймет тебя так же, как понимаю я.

Элара подняла руку, осторожно касаясь моих волос. Солнечный свет из высокого окна стрельбы ударил по медным прядям, заставив их вспыхнуть настоящим огнем.

— Как ты меня уже никто не поймёт, — тихо произнесла она. Это не было вопросом. Это был диагноз.

А потом она потянулась ко мне. Мягко, без напора, привстав на цыпочки. Наши губы встретились где-то на середине пути. Поцелуй получился коротким, почти целомудренным, но приправленным такой горечью и тревогой, что перехватило горло. Пепел вместо сахара. А потом она коснулась моей скулы кончиками пальцев — невесомо, прощаясь — и упорхнула по коридору, шелестя юбками.

Как только эхо её шагов растворилось в пустоте переходов, из тени соседней ниши выступил силуэт.

— Подслушивать грех, знаешь ли, — ворчливо бросил я, пытаясь ослабить узел воротника, который вдруг начал казаться удавкой. — Не знал, что ты любишь свечку держать.

Ион хмыкнул, выходя на свет. На его губах играла язвительная ухмылка, но глаза оставались серьезными.

— А нечего миловаться посреди коридора прямо под моей дверью, шеф. У меня тут, между прочим, государственная измена недозаписана.

Время до бала пролетело незаметно, слившись в один сплошной серый ком из недосыпа и бумажной волокиты.

Элара сработала быстрее, чем я ожидал. Список имен лег на стол еще до рассвета — имена послушников, которые откроют двери лабораторий для людей Иона. Она сделала это без лишних вопросов, просто кивнула и ушла готовиться к своей части «представления». Я же потратил утро на то, чтобы обставить всё как идеальную операцию.

С королем разговор был сложнее. Пришлось балансировать на лезвии ножа: убедить его, что склады под храмом нужно вскрыть сегодня, но ни словом не упомянуть Элару или её сеть. Вильгельм должен думать, что это результат пыток, а не подарок от Матери Улья. А когда инквизитор сам запросит аудиенцию перед вечерним ритуалом, король должен принять решение о разговоре лично, считая это своим гениальным ходом по нейтрализации врага. Если он подумает, что я им управляю — моя голова полетит следом за головой Игнатия.

К полудню прилетела весть от Иона. Лейтенант выглядел помятым, но довольным, как обожравшийся кот.

— Нашли, шеф, — бросил он, протягивая свиток с печатями алхимиков. — Прямо под алтарем главного храма. Лаборатория, перегонные кубы, журналы поставок. Всё как ты и говорил.

— Экспертиза? — спросил я, поправляя манжеты.

— Будет готова к началу бала, — хмыкнул Ион. — Ребята сейчас оформляют протокол так, чтобы даже церковный суд подавился своими молитвами.

К шести вечера я уже сидел у подножия трона.

Грим на лице ощущался маской мертвеца. Костюм Шута — красно-черная насмешка над здравым смыслом — казался тесным. Сегодня был завершающий вечер праздника. Вечер Прощения, как называли его в народе. День, когда Огонь отпускает грехи. По поверью, если встретить полночь в молитве, душа очистится. На деле же это был просто повод набить брюхо дармовым вином и продемонстрировать лояльность короне, пока палачи точат топоры.

Я сидел на нижней ступени, болтая ногами, изображая абсолютную пустоту в голове. Внутри же билась только одна мысль, холодная и острая: сегодня мы либо вырываем змею голову, либо она пожирает нас всех прямо здесь, под звуки фанфар.

Речь короля была короткой, сухой и злой. Вильгельм не любил этот праздник — он напоминал ему о том, что даже монархи смертны. Он говорил об очищении огнем, о единстве перед лицом грядущих холодов и о верности короне. Я стоял у подножия трона, скрестив руки на груди, и кривлялся ровно настолько, чтобы вызвать снисходительные смешки скучающей знати, но не привлечь лишнего внимания.

Когда монарх закончил и тяжело опустился на трон, зал взорвался аплодисментами.

Началась пытка балом.

Я скатился со ступеней трона под звон собственных колокольчиков. Поймал двух хихикающих провинциальных баронесс, которые от моего внимания покраснели до корней волос. Они явно впервые видели Шута так близко. С первой я закружился в таком нелепом пируэте посреди залы, что мы едва не снесли вазу с павлиньими перьями. Со второй я «случайно» наступил на край её шлейфа, заставив даму споткнуться и врезаться в какого-то лорда. Я рухнул следом, картинно перекатившись через спину, и тут же вскочил, отвешивая им поклон такой глубины, что моя цветастая макушка чуть не коснулась грязного паркета.

— О, прекрасные розы королевства! — проорал я высоким визгливым голосом. — Ваш аромат затмевает даже благоухание дворцовых конюшен!

Знать выла от смеха. Кто-то бросил мне серебряную монетку прямо в кубок. Элара стояла у колонны. Она не смеялась. Её лицо было бледной маской ужаса, когда она смотрела на мои кульбиты. Наши взгляды встретились на долю секунды; она раздраженно дернула подбородком, без слов приказывая мне прекратить этот балаган, пока кто-нибудь действительно не пострадал. Но я лишь подмигнул ей, натягивая самую широкую улыбку, на которую были способны нарисованные белила.

Леди Гринграсс поймала меня у стола с десертами. Женщина-статуя, высеченная из льда и высокомерия. Потеряв мужа и сыновей, она цеплялась за традиции так же отчаянно, как утопающий за обломок мачты.

— Господин Шут, — проворковала она, глядя на меня снизу вверх своими ледяными глазами. В них плескалось чистое ничем не приправленное равнодушие. — Вы танцуете столь... страстно. Столь дерзко. Неужели вы откажете даме, чья молодость давно прошла, в желании вспомнить вкус жизни?

Я удивленно вскинул брови поверх нарисованной улыбки. Вот это поворот. Обычно старые девы швыряют в меня туфли или жалуются королю, а не зовут танцевать.

— О, миледи! — воскликнул я, всплескивая руками так широко, что сбил с соседнего стола бокал. — Чтобы составить пару вашей грации, мне понадобится лестница и благословение епископа! А то вдруг небеса решат, что ангел спустился слишком низко, и поразят нас обоих молнией!

Она фыркнула, принимая игру. Мы вышли в центр зала.

Танец начался. Леди Гринграсс двигалась удивительно плавно для своих лет, но запах... От неё разило старостью, лавандой и нафталином. Каждый поворот отдавался тупым эхом боли где то в пазухах, напоминая, что шут тоже сделан из хрупкой плоти. Я продолжал кривляться: падал на одно колено, кружил её так, что юбки взлетали, отпускал комплименты один глупее другого.

Но потом я заметил странность.

Её пульс. Он был ровным. Абсолютно спокойным. Даже сейчас, когда я почти волоком тащил её в очередном па, её дыхание оставалось глубоким и размеренным. Ни капли страха высоты, ни толики смущения от публичного позора.

Идеальная дисциплина.

Удивление пронзило меня ледяной иглой. Я перестал играть. Перестал шутить. Мои глаза сузились, сканируя ауру вокруг неё. Серебряная нить была оплетена черной паутиной. Тонкой, искусной, почти невидимой. Зараженная. Одна из них. И судя по размеру узла энергии у основания шеи — Садовник. Активный носитель.

Уже не обращая внимания на партнершу, которая продолжала что-то лепетать про погоду, я гневно обернулся. Моего взгляда хватило, чтобы пересечь весь шумный зал.

Элара стояла там же. Только теперь она уже не хмурилась. Она прикрывала рот платком, и её плечи мелко тряслись от беззвучного, истеричного смеха. Она видела этого Садовника еще до того, как его заметил я. И она позволила мне танцевать с ним.

Догадываясь, что среди этого шума мой шепот услышит только тот, кому он предназначен, я чуть наклонился к уху леди Гринграсс. Запах старости ударил в нос, заставив поморщиться, но я сохранил на лице приклеенную улыбку идиота.

— Я запомню, — прошипел я тихо, опасно, вкладывая в эти слова всю ярость Главы Теней.

В следующий миг я резко отпрянул от дамы, будто запутавшись в собственных ногах. Споткнулся, нелепо взмахнул руками и упал бы, если бы не схватился за проходящего мимо лакея. Под сводами зала раздались громкие, пьяные улюлюканья толпы. Очередной провал Шута. Очередной повод посмеяться над королевским дурачком.

Только вот смеяться почему-то совсем не хотелось. Бал обещал быть долгим.