Дигидрогена монооксид (гет)

Говорили, скоро будет война. За свою жизнь Наото слышал об этом слишком много раз, чтобы пугаться.

Ему было двадцать, когда началось то, что потом назовут Первой Мировой Войной шиноби. Он до последнего надеялся, что беда обойдёт его стороной, ведь он не был воином, обычным крестьянином, у которого из имущества были только куры да несколько овец. Когда его соседи бежали, он остался. Жалко было терять поля, с которых так и не собран был урожай, оставлять дом, который он строил, стирая ладони в кровь. Ценой его ошибки стали жизни жены и двух дочерей. С войной он тогда так и не столкнулся, она просто прошла мимо — в виде отряда воинов. Конфликт вспыхнул в прямом смысле этого слова. Для шиноби заставить загореться соломенную крышу — несколько по-особому сложенных пальцев. Наото не успел их спасти и иступлённо рыдал на коленях, пока поджигателя мягко журили соратники за такое глупое расходование чакры. Что такое «чакра», Наото не знал. Он запомнил тот момент навсегда. Шиноби оказались не просто людьми с оружием, они были богами, которым не было дела до проблем простых смертных. В мире существовали добрые боги и злые, но со злыми не надо было бороться, от них надо было бежать.

Нельзя сказать, что следующие годы были спокойными. Шиноби всё равно проникали в их уютный спокойный мирок. Иногда исчезали взрослые, иногда — дети. Никто не спрашивал, куда, но молчание было красноречивее слов. Однажды в селение Наото пришла молодая мать с ребёнком на руках. Она была из Скрытой деревни и просила убежища. Наото отказал — не потому, что был бессердечным ублюдком, но он не хотел снова становиться причиной гибели своей семьи. К тому моменту у него уже была новая жена и ещё четверо детей. Простые люди рожали много — это было необходимо, чтобы не вымереть в войнах шиноби. Девушка приняла его отказ и ушла, больше её никто не видел. Наото потом много раз вспоминал её. Она ведь тоже была богиней, ей ничего не стоило испепелить его на месте. Может, среди шиноби существовали и добрые боги?

Спустя двадцать лет после Первой мировой случилась Вторая, а сразу за ней — Третья. Это было тёмное десятилетие, но Наото уже привык к потерям. Два его внука умерли от голода, а годом ранее какая-то чума сразила его двух дочерей и сноху. Старший сын, посмотрев на всё это, ушёл на войну. Наото даже не знал толком, за какую сторону тот воевал. Наверное, он просто устал сидеть и ждать, пока за ним придёт смерть и решил найти её первым. Назад он так и не вернулся. Последний из сыновей, ему было всего четырнадцать, бежал из дома. Он присоединился к разбойникам и, несмотря на малый возраст, его повесили вместе с остальными. Снять тело разрешили только через несколько дней.

Наото был стар. Чудо, что он пережил всё это, хотя последние годы были на редкость спокойными. Не то, что бы его что-то могло удивить. Очередная война? Хорошо бы всё же собрать урожай до её начала, тогда жертв будет меньше. Когда его спрашивали секрет долголетия, он только усмехался в седую бороду: «Просто не связывайся с шиноби, сынок».

Молодые уходили. Куда — кто знает. Им не нужен был постоянный страх войны, голода и бедности — и они бежали, как можно дальше от кошмара, который своими же руками создавали точно такие же люди. Наото о побеге никогда, даже в юности не думал, но не потому, что так сильно любил родные рисовые поля. Он не верил в то, что мир и покой возможны где бы то ни было в этом мире. Надежда вела лишь к разочарованиям.

С утра Наото пошёл на рыбалку. У речки он мог сидеть часами. Дома сжигали и сносили, поля косили и засевали, деревья рубили на дрова, и лишь бурный поток воды был таким же, как и десятки лет назад. Здесь он вспоминал своих жён — ту, молодую, задохнувшуюся в дыму, и ту, что прожила с ним три десятка лет, прежде чем болезнь забрала её. Представлял, как снова обнимает сыновей и дочерей, всех, кого у него забрали. Думал о богах — тех, далёких, на небесах, и тех, что ходили по той же земле, что и он.

Перекинулся словечком с соседом — длиннобородым мужчиной, поселившимся неподалёку пару лет назад. Он с семьёй бежал от войны, словно верил, что существует место, где его дети смогут расти в безопасности. Как знать — мечта о месте, где нет смерти, бурлила в головах людей сколько Наото себя помнил. Вот и теперь сосед посетовал — его друг собрал вещи, что мог унести на себе, да и ушёл далеко в горы с крохотной дочкой. Его жена умерла, и это вселило в него непоколебимую уверенность, что если он помедлит, то и его дочь погибнет тоже. Чем его манили горы и почему он думал, что там все выживут — одним богам известно. Наото, поднимая голову к вздымающиеся вдали снежным пикам, думал, что там может жить только зло. Слишком далеко они были от обычной, плодородной земли, слишком близко к богам — добрым ли, злым ли. Нечего там было делать людям, но разве ж он мог кого-то в этом убедить.

Так, за неспешными размышлениями о том, куда же катится мир, старик дошёл до своего любимого местечка под раскидистой ивой. Здесь, устроившись на пеньке, он обычно и начинал рыбалку, однако на этот раз его ждал сюрприз. Он обмер — в десятке шагов от него, у кромки воды, лежало неподвижное тело девушки. Короткие розовые волосы, светлая, почти белая кожа — она выглядела совсем не как жительница этих мест. Сначала он подумал, что то — утопленница, которой никак, кроме молитв, помочь он уже не может, но затем, услышав его шаги, девушка слабо шевельнулась. Наото подошёл поближе, близоруко щурясь, стремясь рассмотреть незнакомку получше.

Руки и ноги в мелких порезах — боролась с течением, на шее уродливый шрам, такой не получишь случайно. Одежда не чета его лохмотьям, но и не роскошная, мужская — просто удобные хлопковые рубашка и штаны. И, самое главное, на бедре ремнями были прикреплены два ножа. «Ближе к богам, чем к людям», — определил для себя Наото, но всё же несмело прикоснулся к её щеке, холодной, мягкой — в общем, обычной человеческой щеке.

Девушка резко распахнула глаза светло-зелёного цвета, напугав и без того встревоженного Наото — он вскрикнул и отдёрнул руку. С трудом сфокусировав свой взгляд на старике она тихо, но отчётливо произнесла:

— Меня зовут Сакура Харуно, я шиноби Конохи. Сообщите, что я вернулась.

* * *

За два месяца до этого.

Кабуто с самого начала понимал, что их идея была обречена на провал. Ну какой, к демонам собачьим, отпуск? Он не привык отдыхать, он не понимал как. Оставить за спиной все научные изыскания, заставить себя не думать об Улучшенном Геноме и дышащих им в спину врагах было той ещё задачей.

Он умел выжидать. На службе в Корне ему частенько приходилось так делать. Сидеть на одном месте ровно, затаившись, проживать месяца под чужими личинами, так, что он сам начинал в них верить. Что уж там, если бы не тот зануда-преподаватель по философии, он бы окончил первый курс университета. Но за любым ожиданием приходил час, когда все маски оказывались сброшены, и ради этого-то всё и затевалось. У любого действия и бездействия был финал.

Сейчас же? Они просто шли в никуда без особенной цели и мотива. С тем же успехом они могли сидеть на месте или идти в противоположном направлении. Заброшенную горную базу не получалось обозначить целью, потому что и там им делать было совершенно нечего.

Отчасти это и было тем беспристрастным вакуумом, к которому так стремился Кабуто. Без господ, без деревень — только они и их мысли. Это было непривычно, а всё, что непривычно, пугало.

Он начал неприлично много думать. Не о будущем, о настоящем или даже прошлом. Это было что-то сродни абстракций, картинок, которые он никогда бы не смог нарисовать, мелодий, которым никогда не суждено было бы быть услышанными. Его органы чувств обострились, и дело было не только в Улучшенном Геноме. Прежде его, конечно, интересовало, светит ли солнце или льёт дождь. Он не любил жару, равно как и сырость, и всего милей ему была прохлада лабораторий. Но лишь сейчас он начал ощущать окружающий мир цельно.

Птица пронзительно вскрикивает на ветке. Сойка — почему-то вспомнилось, что у них довольно неплохое мясо. Зимнее солнце не жжёт, ласково касается волос и чешуек на лице. Из-за оттепели в воздухе пахнет мокрой землёй и листьями — весенний аромат, придающий сил, но под ногами грязь и каждый шаг делается неторопливо, с осторожностью. Левая рука зачем-то сжимает сумку, хотя она и так хорошо держится на плече, правая рассеянно проходит по шершавой коре дерева — в этом жесте тоже нет никакого смысла.

Всё это он чувствует и осознаёт одновременно. И больше ничего — не анализирует, не обрабатывает, только поглощает информацию о внешнем мире. Он всегда был слишком погружён в себя, слишком в себе, и никогда снаружи. Он ощупывал реальность извне осторожно, по необходимости и никак иначе. Он даже не делится этим с Сакурой — боится, что она не поймёт. Наверное, так видят мир нормальные люди, разум которых не полон тревог о будущем, срочных дел и планов.

Сакура, кстати, спала. Он знал её больше трёх лет, но до сих пор не мог привыкнуть к тому, что она может спать хоть до полудня, если её не разбудить, зато готова ночами сидеть за книгами или тренироваться, не чувствуя усталости. Прежде было ещё тяжелее, но с Улучшенным Геномом ему не нужно много часов сна, чтобы восстановить силы. Три-четыре часа — и вот у него уже появляется немного времени побыть наедине с собой.

Время. Как часто его не хватало — на эксперименты, на планы, побеги и сражения, когда всё решалось за считанные секунды. Теперь его много — так, что он тонет в нём, это не скука и уныние от непонимания, чем заняться, это странная, но приятная пустота. Пус-то-та. Звучное, многозначное слово. Раньше слова по-отдельности не имели особого смысла, они всегда были связаны друг с другом, зачастую означая совершенно не то, что должны были. Он никогда не рассматривал их по отдельности, не размышлял о том, почему они произносятся именно так. Пус-то-та — глухое, его не произнесёшь громко, оно всегда получается тихим, шелестящим, на одном выдохе. Вроде бы как слово, воплощающее абсолютное ничто, должно ужасать или хотя бы вызывать тревогу? Нет, пустота звучит спокойно, умиротворяюще, завораживающе никак. Вот оно — то, что он так искал, выраженное в одном слове.

Зря он пошёл в медики, надо было идти в поэты, продавать никому ненужные сборники со стихами, воспевающими всякую ерунду. Целее был бы.

— Никак не могу привыкнуть к тому, что когда бы я не просыпалась, ты уже на ногах.

Кабуто вздрогнул от неожиданности. Он уже с час наматывал круги вокруг мирно спящей Сакуры, так что совсем забыл об её существовании.

— Я спал, честно, — оправдание вышло искренним, и от того совершенно неубедительным.

Это было что-то вроде попытки контроля со стороны Сакуры, и выглядело комично милым. Ей надо было привыкнуть к тому, что рядом с ней теперь ходит не талантливый медик, а ходячая аномалия, невообразимым образом вмещающая в себе сразу несколько Улучшенных Геномов. Другому на её месте было бы проще, но они с Кабуто месяцами бились над этой задачей только чтобы признать невозможность её решения. Он попросту не мог существовать, даже с клетками господина Орочимару в своём теле, и то, как именно он в состоянии изменённого сознания тогда смог совершить с собой такое, всё ещё было загадкой. Так что Сакуре оставалось только делать вид, что он — такой же человек как и прежде, и проверять, точно ли он поел и поспал. Это не было заботой не столько о нём, сколько о себе: чем лучше чувствовало его тело, тем ясней был разум, а сходить с ума с его возможностями не следовало.

Иронично, что он многократно расширил свои умения, а по-настоящему могущественным не стал. Новообретённые силы пока что плохо работали, он не понимал их механизмов и того, правильно ли он их воспроизводит. Шикоцумьяку от Кимимаро вызывало ужасную боль каждый раз, когда он пытался отрастить свои кости — так и должно было быть или он что-то делал не так? Таюя для гендзюцу использовала флейту, но когда он создал костяной инструмент при помощи всё того же шикоцумьяку, выяснилось, что на нём надо уметь играть. Такого сокрушительного провала Кабуто не ожидал. Это требовало месяцы, если не годы тренировок, так что было поправимо, но худшим было иное — со всеми этими умениями он не становился в ряд с сильнейшими мира сего вроде Акацуки или каге. Даже этого было мало, и это приносило отчаяние. С точки зрения учёного он был аномалией, с точки зрения обывателя — просто сильным шиноби.

Сакура принялась готовить завтрак. Это была традиционно её обязанность: у Кабуто с готовкой всегда выходило худо. По малейшему оттенку вкуса оно мог отличить одно химическое соединение от другого, но еда делилась для него на съедобную и ядовитую, последней с недавних пор не существовало, так что он мог есть вообще что угодно. Да, он смутно понимал, что считается аппетитным, а что — нет, но этого было недостаточно. Интересно, если он будет продолжать вот так думать ни о чём, он научится получать удовольствие от еды?

Их запасы, взятые ещё в убежище, подходили к концу. Зимой список того, что можно было добыть в лесу, был беден — мясо да рыба. Голодная смерть им не грозила, но отпуск подразумевал какую-то нормальную еду, так что после короткого совещания было принято решение выйти к тракту, до которого была пара десятков километров. По пути им бы обязательно встретилось какое-нибудь селение, а ещё лучше — гостиницу. Сакура скучала по возможности снова поспать в нормальной постели, и ради этого была готова рискнуть. Хотя шанс, что что-то пойдёт не так, был ничтожно мал. Они уже не раз обсуждали этот сценарий: грим скрывал чешую на лице Кабуто, к тому же искажая черты и прибавляя ему лет десять. Точно так же красилась и Сакура, хотя шансов, что её узнают по каким-то отличительным меркам, было ещё меньше: чёлка скрывала тот самый многострадальный лоб, да и волосы были её родного, розового цвета. И на миссии в Кумо, и в попытках добыть копию глаза Шисуи, она обесцвечивала свои волосы. Более того, мешковатая одежда, худощавая фигура и всё то же искусство грима превращало Сакуру в веснушчатого юношу. Какими бы ни были описания, по которым их разыскивали, они под них не подходили. Отец и сын, наёмники — такой была их легенда, раз уж под мирных обывателей они подходили плохо.

Они шли не спеша — Сакура до сих пор окончательно не оправилась после той истории с ошейником и периодически испытывала головокружение. Тем не менее, спустя пять с лишним часов они вышли к большой дороге, а ещё через полчаса удача подкинула им на пути трактир. Всё шло как по маслу. Вскоре они уже сидели, грея руки о чашки с чаем. Купленные тут же мешок с крупой и овощи Кабуто сразу запечатал в свитках, и снова сосредоточился на ощущениях.

Это место напомнило ему о трактире, в котором он встречался с Ринджи. Казалось, это было давно, где-то в прошлой жизни. Тогда он изучал комнату, в которой находился, рассматривал каждого человека, на всякий случай предполагая в нём врага. В этом помогала крыса — юркая, тревожная субличность. Со зверями жилось проще, но все они умерли вскоре после господина. Быть цельным, собранным, оказалось в разы сложнее, но и интереснее.

Тепло. Люди вокруг шумят, но ему ни к чему концентрироваться на предмете их разговора, это простые обыватели. В душном помещении ароматы блюд смешиваются и превращаются в какое-то несуразное тошнотворное нечто. В шерстяной кофте становится жарко, он приказывает телу снизить температуру, но дискомфорт не проходит. Сакура сидит в кресле, поджав ноги под себя, пачкая замызганными грязью сапогами ткань. Привычки шиноби — не особенно следить за порядком, когда почти всё можно исправить сложенными в фигурку пальцами. Она устала, хотя не показывает виду, а он опять забыл о том, что она значительно менее выносливая, чем он. Вымотанная Сакура молчалива, и он надеется, что дело только в этом.

— Прости. Нам стоило делать больше остановок по пути, — нарушил тишину Кабуто. Безмолвие пугало, оно было сродни той самой пустоте. В нём могло таиться всё, что угодно, а определённость всегда была предпочтительнее.

— Всё нормально. Знаешь, мы ведь сейчас находимся на границе страны Огня.

А ведь верно. Эта дорога и была местом, с которого им в пути надо было быть ещё осторожнее. Они могли бы и не идти в те самые горы или сделать крюк, но Сакура настояла на том, чтобы они шли напрямик — видимо, хотела бороться со своими страхами.

— Не переживай. Простая математика: посчитай, сколько отсюда километров до Конохи. Потом прикинь, сколько здесь людей, сколько людей в стране Огня в целом, и какой процент от них шиноби, а затем оцени вероятность, что…

Кабуто недоговорил. Чай попал в дыхательные пути, он судорожно закашлялся, с вытаращенными глазами смотря Сакуре за спину. Та обернулась, высовываясь за кромку кресла и привлекая к себе ненужное внимание.

Прямо перед ними стоял Сай, тот самый бледнолицый шпион то ли Корня, то ли официальной власти Конохи. Он видел их, и скрываться было бессмысленно. Грим был бессилен — он бы ещё помог против других шиноби, но с Саем они были знакомы лично, и он явно был из тех, кто никогда не забывает лица врагов.

— Сдаюсь, математика здесь бессильна. Привет, Сай, или как там тебя теперь зовут? Присаживайся к нам, — оставалось продолжать делать вид, будто всё идёт по плану.

Сай не мог оказаться здесь случайно, и он явно не был один. Но с какой целью он был здесь, если искал — то кого? Он казался удивлённым, и не ожидал увидеть здесь Кабуто и Сакуру. Тем не менее, он со скрежетом придвинул кресло к столу и уселся рядом с ними.

— А я-то думал, собакам показалось, — сказал он, приторно-фальшиво улыбаясь.

— Собакам?

— Они снаружи, внутрь их не пустили.

Вот так ирония — правила трактира сейчас были их спасением. Собаки были призывом Какаши Хатаке, и учитывая типичный для призывов прямолинейный характер, они бы не стали молчать или поддерживать разговор как Сай. Причина, почему, к ним не бежала половина Конохи, была в самом Сае. У него были свои мотивы?

— Поясню очевидное: если мы начнём здесь драку, пострадают гражданские, а вы в суматохе сумеете скрыться. На границе люди не только из страны Огня, а нарываться на дипломатический скандал я не хочу. Единственный способ для меня связаться с подкреплением — собаки, но они снаружи, если я попытаюсь выйти, вы нападёте, а я не могу этого допустить. Точно так же и вы, если выйдете отсюда, потеряете преимущество в виде заложников, и я перестану сдерживаться, вызову подмогу и вы проиграете. Такие у нас с вами проблемы, — неторопливо изложил ситуацию Сай.

Звучало логично. Им вообще повезло, что они столкнулись именно с Саем, а не с кем бы то ни было ещё. Какой-нибудь Наруто не стал бы думать о последствиях, увидел бы Сакуру и потерял голову. Но Сай оценил обстановку и торопить события не спешил, наверняка пытаясь придумать, как передать собакам информацию. Они были заперты — и Кабуто надо было найти выход до того, как это сделает Сай.

— Хочешь сказать, выход — убить тебя, не выходя из трактира? — подала голос Сакура. Её ухмылка вторила улыбке Сая. Кабуто знал, что она, как всегда, рассуждает теоретически и не особенно вдумывается в смысл слов, но Саю-то это не было известно.

— Не думаю, что вам удастся сделать это без шума, а шум… — Сай многозначительно развёл руками — договаривать не было смысла.

Сакура задумчиво прикусила губу. Её разум точно уплыл в поиски не самых бескровных решений, так что Кабуто понял, что, как всегда, искать оптимальное решение будет его задачей. Не впервой — господин тоже обычно пытался всех убить, а потом думать, но его идеи легче становились реальными.

— Что тебе вообще нужно, Сай? Мы не враги Конохе.

Слабая надежда о примирении была основана на том, что искали не их. Они не были приоритетной задачей, и могли многое предложить, в частности, информацию. Как шпион, Сай не мог не знать о ценности тех знаний, которыми обладал Кабуто. Кстати, он вообще на чьей стороне был? У официальной власти деревни и Данзо зачастую были настолько разные интересы, что Сай мог получать от них противоположные приказы.

— Данзо Шимура с вами бы поспорил, — Сай не стал скрывать, что ему известно о произошедшем столкновении. — И всё же я спрошу. На данный момент Коноха разыскивает Итачи Учиху и его брата, Саске. Что вы знаете об их местонахождении?

Саске и Итачи, конечно же. Всем и всегда нужны были грёбанные Учихи. Сай был с собаками, собаки принадлежали Какаши, но не похоже это было на Какаши — работать на Данзо, значит, Коноха что, тоже помешалась на шаринганах? Это было самым очевидным, но не единственным вариантом. Где Итачи, там будет и Саске, Коноха могла искать кого-то одного из них, но кого?

— Мы виделись с Саске больше месяца назад. Я предполагаю, что после гибели господина Орочимару, — его голос не изменился, когда он произнёс это, надо же, — Саске отправился собирать союзников. Карин, сенсор-целитель, точно пошла с ним. Однако убежища, по которым он шёл, расположены далеко друг от друга, вероятно, всё это время он перемещался между ними, попутно разыскивая брата. Это всё, что я могу сказать.

— А Итачи?

— Я перестал отслеживать данные перемещении Акацуки после гибели господина. Думаю, даже у Конохи больше данных, чем у меня.

Во взгляде Сая читалось недоверие и разочарование. Кабуто не сказал ему ничего полезного, а Сакуре было нечем дополнить. Так что Кабуто не стал ждать вердикта и торопливо добавил:

— Впрочем, у меня есть информация, не потерявшая ценность. Все данные об Акацуки, которые собирались годами, о каждом из них, об их способностях и слабостях. Я давно говорил о необходимости объединиться против общего врага, и мне жаль, что Коноха поняла опасность этой организации только сейчас, так что я готов предоставить…

— Ты пытаешься выторговать свою жизнь, — прервал его Сай, презрительно фыркая.

— Кабуто пытается выторговать жизни сидящих здесь людей, — вмешалась Сакура. — Именно они пострадают, если ты решишь, что нам необходимо поссориться.

Вот уже второй раз она говорила, и казалась необычно грозной. Сказывалось время, проведённое в городе, пока она запугивала отряд из Корня. Если прежде Сакура от страха скорее немела, теперь же она старалась перенести свой испуг на окружающих. Сиплый после ошейника голос легко помогал ей в этом. Это был метод господина — так и до намерения убийства было недалеко.

— Я не могу принимать решения без одобрения командира отряда.

— Связаться с ним в любом случае не получится. Решайся: мы либо разносим этот трактир и сбегаем, либо мирно расходимся, а у тебя в руках оказываются уникальные записи, способные преломить ход сражений.

Кабуто, разумеется, преувеличивал свои успехи в поиске данных об Акацуки. Он всё ещё почти ничего не знал о Зецу, да и список способностей главы был весьма расплывчат. Больше всего там было о Сасори, но всё это стало бесполезным не без его участия.

Секунды тянулись медленно. Сакура не шевелилась и вроде бы не моргала, сведя ладони рук друг к другу, чтобы было проще начинать складывать печати. Сай тоже замер, оценивая расклад. Кабуто казалось, что один он в этой троице продолжает жить — дышать, чувствовать тепло озябшими пальцами, вдыхать аромат горячей еды, и от этого ожидание становилось почти невыносимым. Пус-то-та. Он подумал это слово по слогам, растягивая время, придавая ему форму. От него ничего не зависело, он сделал всё, что должен был, и теперь просто существовал — вот оно, уже привычное состояние.

— Покажите всё, что есть, — сдался Сай.

Наруто точно придёт в ярость, когда узнает, как близко был Сай к тому, чтобы захватить Сакуру, но не сделал ничего. Помимо толстой тетрадки со всеми выкладками Кабуто, Саю были поручены письма от Сакуры. Заметив вопросительный взгляд Кабуто, она без колебаний дала ему их прочесть, хотя он бы не сильно расстроился, откажись она — всё-таки письмо было делом личным.

«Передать Ино Яманаке: Я всё ещё следую Воле Огня. Я надеюсь, у тебя всё хорошо. Очень хочу увидеть тебя и обнять. Иногда мне кажется, что только мы и можем понять друг друга такими, какие мы сейчас. Мы обязательно увидимся.»

«Передать Наруто Узумаки: Привет, Наруто. Я бы сказала «Не ищи меня, я вернусь сама, когда смогу», но знаю, что ты не прекратишь поиски. Будь осторожен. Знаю, ты будешь искать и Саске, и тебя бесполезно отговаривать, но подумай — ты не умеешь, но попробуй. Нельзя спасти того, кто сам не хочет быть спасённым. Саске сам выбрал шагать в бездну, и ты можешь разве что сигануть за ним следом. Ты скажешь, так и должен поступать друг, но разве друзья бросают? А в этом случае ты бросишь всех, кроме Саске — всех наших ребят. Иногда приходится выбирать. Прости, что правда жестока. Скучаю по тебе. Я вернусь».

«Передать Какаши Хатаке: Здравствуйте, наставник. Надеюсь, вы не сердитесь на меня и понимаете, почему я не могу пока вернуться. Вы ведь и сами слышали о том инциденте с Данзо Шимурой. В общем, не все ждут моего возвращения в Коноху, и мне пока лучше держаться подальше. Я передаю это письмо с Саем, так что не могу быть уверена, что его не прочтёт половина Корня, поэтому больше ничего не могу сообщить».

Если Сай и работал на Данзо, эти письма не должны были дать главе Корня никаких подсказок. Все эти письма Сакура написала заранее, и Кабуто поразила её уверенность в том, что их получится передать. Она предчувствовала появление Сая, что ли? Или скорее надеялась на то, что встретит хоть кого-то из деревни, пусть и отчаянно боялась того же. А ещё Кабуто обратил внимания, что не было письма родителям, хотя он знал, что у Сакуры они были, и вроде бы не были такими уж плохими, просто невероятно далёкими что от тогдашней Сакуры, что от нынешней. Ему это было нетрудно понять: хоть он никогда не знал родных по крови, похожая история складывалась у него с приютом. Единственным по-настоящему близким человеком там была Нона Якуши, но были и другие, его «братья» и «сёстры». Тогда он находил их близкими, но сейчас это были взрослые люди, со своими проблемами и предпочтениями. Для них он был просто молчаливым пареньком в очках из прошлого и значил примерно столько же, сколько случайно увиденный на улице милый котик пару лет назад — вроде бы и что-то хорошее, а связи как таковой нет. Это не печалило, было закономерным: так была устроена жизнь, что хранить в памяти тех, с кем давно разошлись дороги, люди ещё были способны, а вот оставлять их в сердце — нет.

Они покинули трактир через чёрный ход, в обход собак, а чуть позже парадным выходом вышел Сай. Он был последним человеком, которому Кабуто стал бы доверять, так что уходили прочь они так быстро, как только могли. Мечтам Сакуры о тёплой постели сбыться было не суждено, но хотя бы еду они купили. Ночевать им вновь предстояло под открытым небом. Ночи были холодные, но спасала палатка из ткани, расписанной узорами печатей, чтобы сохранять тепло. Тем не менее, Сакура всё равно прижалась спиной к его боку, накрытая сразу двумя одеялами, она была близко — непривычно, непозволительно близко. Ему нравилось ощущать, как ритмично бьётся её сердце, как размеренно слегка приподнимаются плечи в такт дыханию.

Всякий раз, когда она то пыталась его приобнять, то прижималась, вот как сейчас, Кабуто вспоминал об облегающем его теле Зецу. Мог ли он касаться её, зная о незримой тончайшей оболочке? При помощи Улучшенного Генома ему наконец-то удалось нарастить вокруг Зецу телесную оболочку, как бы "протолкнуть" того вовнутрь собственного тела, зажать между слоями клеток, полностью блокируя и лишая связи со внешним миром, но это не сильно что-то поменяло. Это было мерзко и неправильно, хотя и абсолютно безвредно. Даже если Зецу когда-то и впрямь мог разорвать его, регенерация Улучшенного Генома позволила бы теперь Кабуто восстановиться.

— Если ты хочешь вернуться в Коноху, тебе надо будет сделать это до марта, — сказал Кабуто, ловя момент, пока Сакура окончательно не уснула.

— А что в марте? — зевая, спросила Сакура.

— Твой день рождения, не забыла? Исполнится семнадцать лет — официальное совершеннолетие. Чушь полнейшая, но по светским стандартам так, а генины юридически не считаются шиноби. Такая смешная формальность, нужная, чтобы совсем мелких детишек на поле боя не пускали, а раньше и её не было. Побег несовершеннолетней низшего ранга — не такое уж и значительное преступление как ни крути. А если ещё и со смягчающими обстоятельствами… Расскажем про ошейник, невозможность уйти, что ты там была только ради Саске — правда никого не волнует…

— Но тебя в Конохе никогда не простят.

— Вот именно. Мне особенно терять нечего.

Сакура быстро провалилась в сон, а Кабуто продолжил лежать с открытыми глазами — встреча с Саем напомнила ему о текущем положении дел, и оно было отнюдь не радостным. Их поход к горному убежищу был не столько попыткой побега от врагов, сколько от реальности сразу. Не думать о грядущей войне, отринуть прошлое, жить моментом, здесь и сейчас. В настоящем было хорошо, но как долго это "хорошо" продлится? Сакура подарила ему бесценное право выбирать, но он не имел права оттягивать свои решения.

Кабуто не был готов жить просто так. Он насмотрелся на наёмников, единственной ценностью для которых была звонкая монета. Но и среди них было мало настоящих скряг. Деньги были только суррогатом чего-то важного, нужного, чтобы не задумываться ни о чём и спокойно плыть по течению. Идеалы, цели, стремления — для них это были лишь слова, не несущие никакого смысла. Ему ближе был тогда уж Сасори с его недостижимой вечностью, это было хоть чем-то. Пус-то-ту он был готов терпеть где угодно, но только не в собственной душе. И хорошо было, когда этот смысл ему кто-то давал, но теперь? Как ему придумать свою, по-настоящему важную причину жить?