Путями Силы: Предвидение (джен)

Последняя декада у лорда Вейдера выдалась на редкость суматошной. Вернувшись со Вьюна, где он провёл всего несколько дней восстановительной медитации после долгого, изматывающего курса у целителей разума на одном из корелианских спутников, лорд Империи сразу окунулся в текущие дела. Не сказать, чтобы он совсем забросил их за последние два месяца лечения, — командующий имперским флотом не имеет права на полное отрешение от мира, — но уделял внимания заметно меньше положенного. И это сразу же дало о себе знать.

Первым делом его вызвал Император.

По дороге к тронному залу Энакин с удивлением осознал странную вещь: за все годы службы он никогда — даже мысленно, наедине с собой — не называл Палпатина своим учителем. Только Императором. Его Величеством. Или Сидиусом — и то лишь в редкие моменты особой раздражённости. Это небольшое открытие особенно ясно обозначилось теперь, после обретения настоящего Учителя — древнего ситха с цветущего Каджида, главы Совета планеты и гранд-мастера Храма Единой Силы. Подобного финта от Силы Скайуокер точно не ожидал — чужой народ, неизвестная школа, тысячелетние традиции, выпавшие из общегалактической истории. А ведь именно с Вигилусом он впервые ощутил то, что в Храме называли «истинной связью наставника и ученика». Теперь же, оглядываясь назад, понимал: совершенно напрасно ожидал чего-то иного. После избавления от ментальных установок он наконец стал тем, кем должен был стать, — учеником готовым к настоящему, серьёзному обучению.

Узы, соединявшие его с Дартом Вигилусом, отзывались в груди удивительным, ровным теплом. Тонкая нить через пол-Галактики, незримая и неощутимая для посторонних, но твёрдая, как алмазный канат. И Скайуокер тщательно замаскировал эту связь в первую очередь от высокого начальства. Это был его секрет. Его новая опора. И терять её Энакин не желал ни при каких обстоятельствах.

Идя по бесконечным коридорам Императорского дворца на Корусанте, Энакин обдумывал стратегию и тактику предстоящего разговора с первым лицом государства. Эти коридоры он знал наизусть — каждый поворот, каждый караульный пост, каждое полированное зеркало в простенках между колоннами из чёрного мрамора. Высокие сводчатые потолки, отделанные тёмным деревом и матовым золотом, тяжёлые портьеры цвета запёкшейся крови, безмолвные ряды гвардейцев в алых доспехах вдоль стен — всё это было создано, чтобы подавлять входящего, ломать его волю ещё до того, как он переступит порог тронного зала. На Вейдера, впрочем, эта театральность давно перестала действовать. А сейчас, после Каджида, Вигилуса и полного восстановления разума, и подавно.

Кажется, придётся вытащить из рукава тот самый козырь, что он прятал до поры до времени. Аккуратно, не сразу, дозированно — как опытный политик, выкладывающий карту в самый нужный момент. Во всяком случае он надеялся, что кое-чему научился за последние годы.

Лорд вошёл в тронный зал — огромное, гулкое пространство, где даже шаги тонули в мягком ворсе густого ковра, а высокий трон у дальней стены казался крохотным из-за расстояния. Подойдя к подножию возвышения, Вейдер опустился на одно колено в безупречном, отработанном до автоматизма поклоне.

— Ваше Императорское Величество, — сказал он через вокодер. Теперь бывший джедай всегда прилюдно носил свой чёрный скафандр — пусть все думают, что он по-прежнему калека, доживающий век благодаря технике и Силе. Тем приятнее будет удивлять врагов в нужный момент. И дорогому наставнику — бывшему канцлеру, ныне Императору, а в действительности Дарту Сидиусу — знать о подлинном состоянии его здоровья совершенно ни к чему. Лишняя информация в руках такого политика — это всегда оружие, направленное против тебя.

— Встань, мой юный ученик, — пафосно провозгласил Император, и его сухой, дребезжащий голос разнёсся под высокими сводами зала.

Энакин медленно поднялся, а про себя усмехнулся: «юным учеником» он, пожалуй, мог быть разве что по сравнению со своим настоящим Учителем — Дартом Вигилусом, прожившим на свете столько, сколько и не снилось императору Палпатину. Древний ситх с Каджида и самого Императора имел полное право назвать юнцом — и был бы абсолютно объективен.

Дальше Палпатин возжелал заслушать доклад лично от Вейдера, и Энакин уважил старика. Доклад получился обстоятельным — состояние флота, новые верфи, последние операции, кадровые перестановки. Во время своего рассказа лорд особенно внимательно следил за течениями Силы, отслеживая каждое колебание ментального фона, каждое касание чужого разума к своим щитам. Засыпаться на банальной мелочи было бы непростительно глупо, особенно сейчас, когда у него наконец появилось что скрывать по-настоящему.

— Что тебя гнетёт, мой ученик? — задал вопрос Палпатин после завершения отчёта.

Жёлтые глаза под капюшоном впились в скрытое маской лицо Вейдера, и в воздухе тронного зала повисло напряжение. Скайуокер другого, впрочем, и не ждал: искусство чтения чужих эмоций через Силу у Палпатина всегда было на недосягаемой высоте. Но и ответ Энакин заготовил заранее, тщательно выверив каждое слово.

— Ваше Императорское Величество, — произнёс он через вокодер, и металлический звук его голоса гулко разнёсся под высокими сводами, — вы не молодеете, а время идёт. Как верховный правитель Империи вы должны взять жену.

После этих слов он застыл, словно изваяние из чёрного дюрастила, — ни единого движения, ни малейшего проявления эмоций. В принципе, ничего нового он не сказал. Эту тему при дворе осторожно поднимали уже не раз — престолонаследие, стабильность династии, символ преемственности. Обычная политическая забота о своём будущем, ничего предосудительного. И Палпатин об этом знал и даже ранее одобрял подобное укрепление власти Императора.

Вот только существовал ещё один проект, о котором при дворе не знал почти никто, — планета Бисс. Огромный, тщательно засекреченный комплекс клонирования, выстроенный в Глубоком Ядре. Арканис Дорн в своё время с великой радостью поделился своими наработками по клонированию одарённых с имперскими учёными. Ещё бы не поделиться: Императору не отказывают, тем более когда очень хочется жить. И жить долго. Зато этот выдающийся арканианский учёный теперь имел собственный планетоид, где располагалась его элитная клиника, оборудованная по последнему слову медицинской науки и охраняемая отборными частями личной армии Дорна. Надо ли упоминать, что само существование этого места было абсолютно секретным?

Именно поэтому Палпатин и тянул с официальным браком. Зачем связывать себя обременительными условностями, делить власть с супругой, плодить претендентов на трон, если можно жить вечно? Желает старый хссисс существовать без конца — переселяясь из тела в тело, из клона в клон, сохраняя своё «я» и свою хватку на горле Галактики. И никаких императриц, наследников и свидетелей. Только он — вечно молодой, властный и безраздельный хозяин всего сущего.

Вот только политические соображения в данном случае вступали в прямую конфронтацию с истинными намерениями ситха. Во-первых, очень немногие в Галактике знали, что Император — форсъюзер. Тем более — тёмный. По здравому размышлению Палпатин решил эту деталь своей биографии не афишировать. Подобная огласка популярности ему точно не прибавит, скорее наоборот — половина Сената впадёт в священный ужас, вторая половина начнёт плести заговоры. Уже одно это требовало семейного прикрытия, благообразного и понятного простому обывателю. Кроме того, отсутствие супруги и официального наследника сильно осложняло жизнь Айсарду и всему его департаменту. Бесконечные слухи, домыслы о престолонаследии, кулуарные интриги среди приближённых, бесконечные кандидаты на роль фаворитов и фавориток. Всё это ставило под вопрос саму стабильность государства. И прежний Палпатин — расчётливый политик, хладнокровный кукловод, который привёл Галактику к нынешнему положению вещей, — это прекрасно понимал.

А вот нынешний Палпатин — увлёкшийся идеей собственного бессмертия, погружающийся всё глубже в псевдоситхскую философию вечного господства — уже нет. И именно об этом напоминал ему сейчас Вейдер.

Император молчал. Жёлтые глаза под капюшоном словно остекленели, и казалось, что Палпатин ушёл куда-то вглубь себя — взвешивал, прикидывал, перебирал варианты. Наконец, после долгой паузы, он негромко произнёс:

— Ты уже выбрал невесту?

— Нет, Ваше Величество. — Вейдер ответил с чистой совестью: он действительно не занимался этим вопросом. — Вы в подобных делах разбираетесь несравненно лучше меня.

Это было полуправдой. Энакин прекрасно знал, что все знатные кланы Империи, представленные при дворе, давно передрались между собой за право отправить свою прекраснейшую дочь на ложе Императора. Старинная аристократия планет Ядра чуяла шанс укрепления своего положения и собственного величия, и подобного шанса упускать никто не собирался. Но влезать в эту змеиную возню Вейдер не имел ни малейшего желания. Как и разрушать иллюзии аристократов.

— Лорд Вейдер, — вкрадчиво произнёс Сидиус, и в его голосе появились те самые мягкие, бархатные нотки, от которых у бывалых сенаторов холодели кончики пальцев. — Вы ведь знаете о моём проекте на Биссе?

— Да, Владыка, — ответил Энакин и опять опустился на одно колено. Привычный ритуал, отработанная поза почтения.

— Встань, — раздражённо махнул рукой Император. Он не любил, когда его перебивали этими расшаркиваниями посреди важного разговора. — Значит, ты понимаешь, что мой сын никогда не взойдёт на престол?

— Это не важно, Ваше Императорское Величество, — насколько мог честно ответил Вейдер. И это снова была полная правда: ему действительно было совершенно безразлично, кто и когда наследует Палпатину. Главное — чтобы не он сам.

— Действительно, — задумчиво протянул Палпатин, и в его жёлтых глазах мелькнул отблеск той самой холодной голубизны и изощрённой расчётливости, которая когда-то и сделала его властителем Галактики. — Всегда можно сказать, что это младший принц, рождённый позже. А всё наследует старший. И продолжает мою линию.

Дарт Сидиус ещё некоторое время сидел в задумчивости, медленно постукивая высохшими пальцами по подлокотнику трона. Энакин терпеливо ждал, не шевелясь и стараясь не выдавать ни единой эмоции, даже на ментальном плане. Наконец, после долгой паузы Император провозгласил своё решение:

— Хорошо, мой ученик. Ты уже второй, кто говорит сегодня о заключении брака. И Сила сообщает мне, что это разумное решение. Поэтому ты известишь королеву Ковалию, чтобы она приготовила всех принцесс Тида. Из них я лично выберу себе жену.

«Хороший ход», — мысленно отметил Энакин. Что ни говори, а Сидиус, когда хотел, мог мыслить как политик высочайшего класса — и тогда от его решений захватывало дух. Но в каком бешенстве будет Роганда Исмарен! Любовница Императора, давно и не без оснований метившая в супруги, наверняка сочтёт это решение личным оскорблением. Что ж, тем хуже для неё. Палпатин ни при каких обстоятельствах не допустит до власти одарённую девицу, тем более такую амбициозную и хорошо обученную, как Роганда. Император отлично понимал, чем это может закончиться.

А вот принцессы Тида — это был просто превосходный выбор. Все они происходили из лучших семей Набу — древних, благородных, веками вращавшихся на политических орбитах Республики, а теперь и Империи. Безупречное воспитание, утончённые манеры, классическое набуанское образование. Красавицы — все как на подбор, словно сошедшие со старинных портретов. И, что немаловажно, имелся вполне реальный шанс получить от такого брака одарённого наследника. Ведь именно Набу с давних времён выбирали для жизни форсъюзеры, покинувшие Орден, — те, кто не желал больше следовать догмату джедаев, но и Тёмной стороне служить не хотел. Их потомки растворялись среди местной аристократии, и за одарёнными супругами в первую очередь охотились самые влиятельные семейства планеты. Это если не брать в расчёт того прозаического обстоятельства, что Набу — родной мир самого Императора.

И как вишенка на торте — будущая императрица окажется в полной, безраздельной власти Палпатина. Девушка из строго иерархичной набуанской аристократии, с детства приученная к долгу, послушанию и беспрекословному подчинению старшим. Никаких сюрпризов, никакого сопротивления, никакой самостоятельной политической игры. Идеальная супруга для ситха, желающего жить вечно и единолично править Империей.

Вслух же Энакин сказал коротко и официально:

— Как прикажет Ваше Императорское Величество.

С этими словами, склонившись в глубоком, безупречно отрепетированном поклоне, лорд Вейдер удалился из тронного зала исполнять приказ Императора. Шаги его гулко отдавались под высокими сводами дворцовых коридоров, чёрный плащ тяжело волочился за ним по полированному полу, и алые гвардейцы вытягивались по струнке при его приближении. Но за своей непроницаемой бронёй второй человек Империи уже думал совсем о другом. Не о королеве Ковалии и не о принцессах Тида. Он думал о том, как незаметно, окольными путями переправить весточку на далёкий Каджид — своему настоящему Учителю.

* * *

Боль стала постоянным спутником Энакина во время визита на Набу. Как второе лицо в государстве, он был обязан сопровождать Императора при выборе будущей супруги — церемония требовала торжественного присутствия двора, и уклониться от этого было невозможно.

А здесь, на Набу, всё напоминало о Падме.

Тида была так же прекрасна, как и в тот далёкий день, когда он ребёнком впервые увидел её. Тонкие шпили зеленоватого камня, отражающиеся в спокойных водах озёр, белокаменные особняки знати, утопающие в цветущих садах, узкие улочки, вьющиеся между водопадами. Всё то же самое, нетронутое временем, словно сама планета хранила обещание, что однажды его жена снова появится здесь, в этих тенистых аллеях. Ему постоянно казалось, что Падме вот-вот выйдет из-за поворота, обернётся, улыбнётся той самой улыбкой — мягкой, чуть лукавой — и скажет своим тёплым голосом: «Здравствуй, Энакин».

И ещё одно он понимал совершенно отчётливо: Дарт Сидиус всё это прекрасно ощущает. Чувствует его боль, его метания, его тоску — и наслаждается каждой минутой этой утончённой пытки, питая ею собственную Тёмную сторону. Старый ситх не пропускал ни единой возможности подкормить своё могущество страданием ученика. Если бы не связь с настоящим Учителем — тонкая, тёплая нить, протянутая через половину Галактики на далёкий Каджид, — Энакин точно не удержал бы ментальные щиты. А так он не только удерживал их, но даже исправно выполнял свои придворные обязанности, безукоризненный и непроницаемый лорд Вейдер, как всегда.

Среди принцесс Тида оказались две племянницы Падме — двенадцатилетняя Пуджа и четырнадцатилетняя Руи. Когда Энакин увидел их рядом — двух тоненьких девочек в традиционных набуанских платьях с высокими воротниками, с тщательно уложенными причёсками и большими тёмными глазами, в которых читалось плохо скрываемое волнение, — он сразу понял, кого Император захочет видеть подле себя. Выбор Палпатина непременно падёт на тихую, скромную Руи. Внешне девочка действительно напоминала Падме — те же черты, тот же изгиб бровей, та же манера держать голову. Но только внешне. А Энакин давно привык смотреть на жену через Силу, и в этом отношении королеву Амидалу куда сильнее напоминала младшая, Пуджа, с её живым, открытым нравом и яркой эмоциональностью, которую она едва ли умела скрывать в свои годы. Старшая же была совсем другой — сдержанной, наблюдательной, с непроницаемым внутренним миром, скрытым за видимостью набуанской благовоспитанности.

Понимание происходящего, как ни странно, помогло. Уже на третий день визита Вейдер сумел преодолеть свою боль — переплавить её в нечто иное, более холодное и пригодное для дальнейших действий.

В ту же ночь, в роскошных гостевых покоях дворца, к нему пришло видение Силы. Будущее Галактики Небесной Реки изменилось — и на этот раз в лучшую сторону. Картины проплывали перед его внутренним взором ясные и объёмные, безошибочно подлинные. И днём, когда он стоял в торжественном строю придворных и смотрел на церемонию помолвки старого Императора и юной Руи — на медленный обмен символическими дарами, на бесконечные речитативы древних катренов, — Вейдер уже знал: наследнику Империи быть. Мальчик родится через три года и будет приходиться племянником его собственным детям — Люку и Лее. Руи станет официальной императрицей через два года. Ещё через год родится будущий Владыка Империи — и это будет ребёнок, рождённый не в пробирке клонариума, а живой, настоящий и законный сын Императора. Связь крови, перетекающая в новую династию.

А юная Наберри — нежная, скромная, безупречно воспитанная Руи — вовсе не прямолинейная Падме. Это была змея в корзине с набуанскими цветами — затаившаяся, выжидающая, тщательно изучающая каждый шаг своего царственного жениха. Сила показала Энакину её будущее с предельной ясностью: эта девочка не просто переживёт старого ситха — она его переиграет. Палпатин, выбравший её за внешнее сходство с погибшей женой ученика, за хрупкость и видимую покорность, даже не подозревает, кого впускает в свои покои. Что ж, тем лучше для Скайуокеров.

Теперь Энакин чётко знал, что должен делать.

Лорд Вейдер поднялся рано, ещё затемно. Тихо, по-кошачьи мягко скользнул мимо стражи — благо алые гвардейцы охраняли в основном покои Императора, а не лорда Империи, — и вышел на пустынные предрассветные улицы Тиды. Город ещё спал, только над водой стелился лёгкий туман и где-то вдалеке перекликались ранние птицы.

Энакин направился к окраине — туда, где среди старых деревьев возвышался Погребальный храм. Когда-то здесь, в этом самом святилище, совершилась церемония сожжения Квай-Гона Джинна, и память о том дне, потере и первой настоящей боли, до сих пор отзывалась в сердце глухим эхом. Но сейчас Вейдер пришёл сюда не за воспоминаниями.

Храм встретил его прохладой, полумраком и тонким запахом погребальных трав. Высокие колонны уходили в темноту купола, между ними мерцали единичные свечи, заправленные ещё с вечера. Энакин неслышно скользнул внутрь — между рядами каменных скамеек, мимо мемориальных табличек, к главному алтарю в дальнем конце зала. У алтаря, освещённая мягким золотистым светом ритуальных лампад, склонилась в молитвенной позе женщина в традиционной одежде набуанской аристократии — длинное платье глубокого тёмно-синего цвета с серебряным шитьём, тяжёлая ткань, ниспадающая до самого пола, тонкая вуаль, скрывающая лицо.

— Здравствуй, Сола, — тихо прошептал он.

На время визита лорд не рискнул снимать доспехи: слишком много чужих глаз и невероятно высоки ставки. Но сейчас, в полумраке Погребального храма, он сделал то, чего не позволял себе ни на одном придворном приёме: выключил вокодер и слегка приподнял лицевую маску, открывая нижнюю часть собственного лица — обветренного, со шрамом у губы, но человеческого. Голос его, лишённый механического искажения, звучал глухо и устало.

— Энакин?! — испуганно воскликнула Сола, резко поднявшись с колен. Платье шелестящей волной упало вокруг неё, тяжёлая ткань колыхнулась. Она отступила на шаг и инстинктивно поднесла руку к губам.

— Прости, что помешал, — так же тихо сказал Скайуокер.

— Это правда ты? — женщина в предрассветной полумгле напряжённо вглядывалась в его лицо, ища знакомые черты под маской и под наслоениями прошедших лет. Свет ритуальных лампад скользил по её щекам, и Энакин с болью узнавал в ней Падме — те же тёмные глаза, та же линия подбородка, тот же упрямый излом бровей. Только лицо старшей сестры было суровее, изрезано тонкими морщинками, а в глазах застыла та глубокая, безутешная усталость, что приходит только с потерей самого дорогого и близкого.

— Да, это я. Но у нас очень мало времени, Сола. Скоро меня хватятся при дворе.

— Ты можешь освободить мою дочь? — женщина смотрела на него с такой лихорадочной, отчаянной надеждой, что у Энакина сжалось сердце. Все эти дни наблюдая за церемониями, выслушивая бесконечные речи, видя, как четырнадцатилетнюю девочку готовят в жёны старику, она, должно быть, держалась только этой призрачной возможностью. И вот появился он, лорд Вейдер, второе лицо Империи. Последний шанс.

— Сожалею, Сола, — Энакин понизил голос ещё сильнее. — Палпатин сделал свой выбор ещё на Корусанте. Политический капитал твоей сестры — её гибель и мученический ореол, память о любимице планеты — сейчас играет на руку Императору. И от твоей дочери он не откажется ни при каких обстоятельствах. Но я сделаю всё, что в моих силах, для защиты Руи. Только не бесплатно.

Да, он шантажировал свояченицу — прямо здесь, в храме, у алтаря. Но Сила показала ему этой ночью: всё получится именно сейчас, иначе шанс будет упущен навсегда.

— Чего ты хочешь? — Сола мгновенно собралась, и её голос обрёл твёрдость старшей сестры — той, что всегда отвечала за младших, умела принимать решения и нести за них ответ.

— Ты поможешь мне спасти и спрятать нашу с Падме дочь, — честно ответил Энакин.

Даже в предрассветной мгле стало видно, как побледнела женщина. Она схватилась за край алтаря, чтобы удержаться на ногах. Кровь отлила от лица, тёмные глаза распахнулись шире.

— Дочь?.. — выдохнула она беззвучно.

Потом, придя в себя, выпрямилась и заговорила жёстко:

— Я сделала бы это и так, Энакин. Без всякого шантажа. И воспитала бы племянницу как собственного ребёнка.

— Я не сомневаюсь в этом, Сола, — мягко ответил он, и в его голосе впервые прозвучало что-то похожее на тепло. — Здесь нужная информация.

Энакин протянул свояченице тонкий футляр с инфокристаллами — три крошечные пластинки, на которых уместилось то, что могло изменить судьбу его дочери.

— Изучи и свяжись со мной указанным в этих протоколах способом. И, ради всего святого, не допусти попадания информации в чужие руки. Это будет означать смерть для всех нас. И прежде всего для девочки.

— Извини, Энакин, но бабушка Винама должна об этом узнать, — твёрдо сказала Сола, сжимая футляр в ладони. — Я не смогу скрыть от неё такое.

— Старшая госпожа Наберри — не посторонняя, — мягко возразил Скайуокер. — Но за пределы семьи это знание выйти не должно, ни при каких обстоятельствах.

— Ты шутишь, Энакин? — Сола грустно улыбнулась — той самой улыбкой, что когда-то умела улыбаться её младшая сестра. — Из нашей семьи вышли очень многие принцессы Тида. Если ты, конечно, понимаешь, что это означает.

Вейдер понимал это прекрасно. Семья Наберри славилась именно своими женщинами — мудрыми, образованными и безупречными политиками. Целые поколения королев, советниц и наставниц вышли из этого тихого, неприметного на первый взгляд дома. Сола была права: тайна окажется в надёжных, проверенных временем руках.

Сила между тем радовалась. Энакин ощущал её одобрение физически — как тёплую ладонь, ласково взъерошившую ему волосы. Последние решения полностью вернули ему звание Избранного. И впервые за многие годы это слово не казалось ему пустым звуком.

Простившись с Солой коротким поклоном, Скайуокер опустил маску, включил вокодер и тихо выскользнул из храма. Предрассветный воздух уже окрасился первыми бледно-розовыми тонами, и над озёрами поднимался лёгкий пар. Энакин обогнул главное здание и направился вглубь храмового сада — туда, где среди старых деревьев белели мраморные склепы знатных набуанских семейств. Он точно знал, какой ему нужен. Шёл к нему по тропинке, что помнил наизусть, хотя был здесь всего однажды — много лет назад, в день, когда хоронили её.

Саркофаг стоял в небольшой ротонде, окружённой плакучими ивами. Простой, без вычурностей, как и подобало королеве, что всю жизнь служила своему народу. Только имя и даты. И высеченный над ними герб дома Наберри.

— Я так скучаю по тебе, любимая, — тихо сказал он, подходя к мраморному надгробию и кладя на него руку в чёрной перчатке. Холодный камень под пальцами не отзывался ничем. Но Сила…

Сила отозвалась.

Ему показалось — или он услышал на самом деле, через глубочайшую связь сквозь жизнь и смерть, — что в ответ донёсся знакомый голос. Тёплый, мягкий, чуть лукавый. Голос Падме.

— Я люблю тебя, Энакин.

И впервые за все эти долгие годы — годы пепла, глухих доспехов и одиночества — из глаз лорда Вейдера покатились слёзы.