Это семейное (джен)

Ангеле требуется постыдно много времени, чтобы сквозь молочно-белую пелену, затуманившую ей память, соотнести эту мерзкую ухмылку с ещё более мерзкой мордой.

— Что случилось? — требует она ответа у дьявола. Даже если он промолчит, вреда от вопроса не будет.

— Прямо-таки умираешь от любопытства, да? — его улыбка растягивается до нечеловеческих размеров. Эта гримаса подходит этой твари куда больше, чем маска, которую она так любит носить.

Ангела отвечает ему такой же презрительной усмешкой и оглядывается, оценивая обстановку, как и во все прошлые разы. Тот же кабинет, стеклянные стены и огненная пустошь за ними. Ничего, что дало бы подсказку о причине её появления здесь.

— А ты не умираешь от желания рассказать? — бросает она в ответ и встаёт, нарочно опрокидывая стул в надежде, что хозяину придётся поднимать его вручную.

— Я не могу умереть, — скрежещет существо. — В отличие от тебя и твоего рода.

— Это лишь вопрос времени, уверяю.

Он фыркает; его злобный взгляд провожает её до стеклянной стены.

Стекло горячее на ощупь. Обжигающе горячее. Ангела отдёргивает руку ровно на то мгновение, которое нужно, чтобы собраться с духом, и тут же прижимает ладонь обратно. Боль ослепляет. Но ей не нужно видеть, ей нужно знать. И действительно: когда она наконец отступает, пошатываясь, её рука — растрескавшаяся, почерневшая, покрытая волдырями — уже светится красным.

Злая улыбка трогает её губы, когда она смотрит на демона: последние искры веселья на его морде гаснут, сменяясь ненавидящим взором.

— Не смотри так самодовольно. Это ничего не меняет.

Это меняет всё. Он не знал. А чего ещё он не знает? Сколько в этой показной уверенности чистого бахвальства, рождённого непомерной гордыней? Сколько во всём этом лишь попытки казаться большим, чем он есть на самом деле?

— Скажи, — тянет она, указывая исцелённой рукой на книжные полки за его спиной. — Ты хоть читаешь это всё или просто копируешь декорации из телевизора?

— Я был здесь задолго до того, как первый из вас додумался чертить палкой по грязи, — рычит он, оскалив зубы. О как, задело.

— Ну разумеется, — она бросает взгляд на опрокинутый стул; её мысли на миг уходят в сторону. — Тогда, должно быть, чистая случайность, что всё это выглядит точь-в-точь как у каждого самовлюблённого дилетанта, вещающего из дома на весь мир? — и, как и в их случае, эти потуги кажутся ей смешными. «Смотрите, сколько книг я прочёл. Сколько чужих мыслей я присвоил», вопят они с экрана. Она лично написала больше кода, чем могло бы уместиться бумаги в этой клетке.

— Смелые слова для клеща, сжимающего в лапках объедки того, что я дал.

Смелые, в самом деле; и ещё смелее у этого клеща идеи: высосать всю кровь до последней капли. Пока это лишь праздные фантазии. Но когда-то фантазией была и её работа над бессмертием.

— Смелые слова для подражателя в костюме, застрявшего в своей офисной клетушке. Ты занимался этим до того, как мы додумались натягивать на себя шкуры убитых животных, или уже после?

Когтистые руки с хрустом сжимаются в кулаки; огонь в его глазах пылает не менее буквально, чем реки за стеклом.

— Смейся, пока можешь. Посмотрим, надолго ли тебя хватит, когда ты вернёшься обратно.

О как. Значит, что бы ни произошло, это было чем-то серьёзным. Достаточно серьёзным, чтобы остаться с ней.

Азарт, с которым она дразнила раба, вообразившего себя её господином, остывает, тяжёлым свинцом оседая в животе.

...Она ведь не единственная, кто умер, да?

Ангела качает головой. Скоро она узнает. А знание сейчас всё равно не поможет ей подготовиться к возвращению. Времени осталось немного, она чувствует это, узнаёт это ощущение, пережив его уже дважды: будто к коже — или к сердцу, как посмотреть — приставили трубку работающего пылесоса. Лучше потратить эти минуты на то, чтобы выяснить хоть что-нибудь об этом месте, на случай, если однажды ей удастся проломить блок памяти, наложенный на неё.

Она хватает лежащий стул, позволяет себе раскрутиться для инерции и швыряет его в стеклянную стену.

Ожидаемо, хотя всё равно досадно, стул отскакивает от поверхности, не оставив ни царапины. Единственным утешением остаётся яростный вопль за спиной, когда мир сужается до булавочного укола в конце туннеля.

* * *

Первым её затуманенный разум замечает не боль, а тишину. Полную, неестественную тишину, в которой собственный стон отдаётся в её костях далёким громом.

Дальше приходит боль: давление изнутри и снаружи заявляет о себе с каждым её вдохом. А следом приходит абсолютная темнота: она моргает, прогоняя сонную дымку, и обнаруживает, что мир снаружи ничуть не светлее, чем за закрытыми веками.

Она пытается пошевелиться; и тут же понимает, что не может. К её виску прижато что-то холодное и твёрдое, вжимая её голову в... землю, как ей кажется. И так же вжимает всё тело: будто её закатали в гипс и сверху придавили валуном. Она всё равно пытается, дёргается во все стороны, пока боль не становится невыносимой, будто бы её череп вот-вот лопнет.

Это длится недолго: микротравмы, учиненные самой себе, заживают за секунды. Она пробует конечности. Успешнее всего оказывается левая рука — её удаётся немного согнуть в локте. Другая рука онемела от самого плеча, а обе её ноги зажаты в чём-то, напоминающем песчаную яму — вроде тех, в которые Бригитта любит закапывать её на пляже, оставляя столь же небрежно малое пространство для маневра.

Что вообще произошло?

Она была на работе, как и всегда по вечерам четверга, правила очередные строки сбоящего кода, а потом... ничего. Даже смутного ощущения чего-то забытого. Просто провал. И теперь — вот это.

— Эй! — зовёт она. Точнее, пытается, и тут же заходится кашлем, потревожив пыль в горле. Каждый хриплый, рвущийся вздох сопровождается резким спазмом в её лёгких.

Проходит время, прежде чем дрожь её отпускает, оставляя Ангелу тяжело и поверхностно дышать. Любая попытка вдохнуть глубже превращает давление в боль, и на восстановление у неё уходят минуты, хотя обычно хватило бы секунд. Но это неважно.

— Эй! — снова пробует она, сглотнув. Потом ещё раз, громче. И ещё, на всякий случай.

Ничего.

Она задерживает дыхание, вслушиваясь в любой звук, но слышит только шум крови в ушах и размеренный барабанный бой собственного сердца.

— Афина? — зовёт она, пытаясь вспомнить, где оставила телефон, не силах понять, лежит ли он в кармане, когда её тело сдавлено со всех сторон.

Ничего.

Она слизывает пыль с губ и сплёвывает; к тяжести, вжимающей её в землю, к ней добавляется тяжесть осознания своего положения.

Должно быть, была атака. «Коготь», возможно, или кто-то ещё. Не так важно. Что бы ни произошло и кто бы ни был виноват, часть здания, где она находилась, обрушилась и похоронила её под завалами.

Была ли она в своём кабинете в тот момент? Кажется, да. Это последнее место, которое она помнит, и наименее проблемный вариант. Второй, куда более неприятный сценарий — лаборатория, где хранится основная аппаратура. Потерять всё это значило бы откатиться в работе на недели, если не на месяцы. Компьютер в кабинете же был всего лишь узлом доступа к многочисленным облакам, где лежат её файлы. Это также объясняло бы, почему Афина не отвечает: в кабинете она держит телефон на столе, а не при себе. Если, конечно, сигнал не глушат завалы. Или если телефон не разбит. Причина неважна. Важно лишь, что либо телефона у неё нет, либо он не работает.

Хорошо ещё, что никто из команды не задерживается на работе так поздно. Они смогут вернуться к делам, как только её откопают. Спасателей пока не слышно, но, учитывая её уникальные обстоятельства, с момента атаки не могло пройти больше нескольких минут, так что это ожидаемо. Возможно, на месте ещё никого нет, или людей там слишком мало, чтобы шум пробился через завалы.

По крайней мере, жертв должно быть немного. Если бы Ангеле пришлось выбирать время для взрыва бомбы в штабе (а это наверняка была бомба, так как она не помнит ни стрельбы, ни сирены), она выбрала бы ровно то время, когда это и случилось. Что... странно, ведь террористы обычно стараются нанести максимальный ущерб, но она не собирается смотреть дарёному коню в зубы. Ночью работают единицы: охрана, уборщики, дежурные на связи, чтобы системы не встали, да несколько «сов» вроде неё самой. Она не знает наверняка, была ли единственной поблизости в тот момент, но, учитывая поздний час, вероятность велика.

А значит, целью была именно она.

Ангела мысленно перебирает список атак за последние полгода. Началось всё с Ляо и научного отдела в Осло, это да, но оно не переросло в систематическую охоту на научные подразделения «Overwatch». По сути, это был бы лишь второй случай, когда целью стало крупное имя из их среды. Значит, вряд ли это спланированная серия ударов. Что хорошо. Отец, по крайней мере пока, в безопасности. Это даст время убедить его и мать принять её УПСМНУстановка для производства синтетических медицинских наномашин. Пусть они не готовы, но если террористы могут ударить в самое сердце «Overwatch», ждать больше нельзя.

К счастью, тем, кто планировал нападение, не хватило знаний, чтобы действительно причинить ей вред. Хотя нынешнее её положение приятным не назовёшь, она в полной безопасности. Займёт спасение час или сутки — вообще неважно. Для любого другого выживание здесь было бы гонкой со временем, ей же в худшем случае грозит скука. Её тело полностью устойчиво к переохлаждению и любым ранам, а обезвоживание для неё проблема далёкая, если вообще актуальная, благодаря её внутренней переработке ресурсов. К тому же, даже если она усохнет до состояния изюма, наниты почти наверняка просто синтезируют нужные жидкости, возможно, буквально из воздуха.

Нет. С ней всё будет в порядке. Сейчас неприятно, да, но это далеко не первый неприятный опыт в её жизни. В конце концов, она выберется отсюда целой и невредимой и вернётся к обычной жизни.

Её нужно просто подождать.

И всё же ей крайне неуютно. Кажется, ей в спину и в голову упирается бетонная плита, не говоря уже о пыли, щекочущей её нос, а ещё холоде и темноте. Она надеется, что воздушный карман, которым она дышит, связан с внешним миром. Если нет, она, ну, разумеется, выживет. Но ощущения будут такими, будто она непрерывно задыхается — до самой смерти или до её грани, — и так снова, и снова, возможно, сотни раз. Опыт, без которого она прекрасно обойдётся.

Может, ей удастся устроиться чуть удобнее? Или хотя бы чуть менее неудобно, её бы устроило и это. Прошло совсем немного времени, а давление уже становится нестерпимым. Ей бы хоть сантиметр пространства: не ради дыхания, просто чтобы её позвоночник перестал вжиматься во внутренние органы. Может, расправить крылья?

Ответ — да, на два вопроса из четырёх. Но то, как они складываются и давят на спину, заставляет Ангелу тут же убрать их обратно. Она пробует пошевелиться, самую малость, но хотя внутри собственной кожи ёрзать получается, точки давления у виска, плеча и спины не уступают ни миллиметра. Возможно, если приложить достаточно силы, она сумела бы вырваться из ловушки. Это будет стоить ей боли, но кратковременная боль — приемлемая цена за избавление от постоянной ломоты в костях. Вот только для этого пришлось бы сдвинуть ещё и корпус, а переложить его здесь попросту некуда.

Может, попробовать приподнять плиту спиной?

Она пытается: находит упор для левой руки, упирается нижней частью тела в яму, которая её засосала. Затем, стиснув зубы, она толкает.

Сколько времени она надрывается, Ангела вряд ли смогла бы сказать — раскалывающая череп боль мутит ей рассудок. Когда всё заканчивается, единственным результатом становится холодная испарина на её коже, смешавшаяся с грязью. Да ещё рассечение на виске, которое уже исчезло, и, возможно, пара трещин в черепе вдогонку. Перед глазами у неё на миг всё покраснело, но это вполне могла быть естественная реакция мозга на устроенное ему наказание, а не работа нанитов.

Она снова даёт себе несколько минут на отдых, почти ни о чём не думая. У неё чешется нос. И колено; его она хоть немного успокаивает, потирая о стенки своей тюрьмы. Нос же, как бы она ни кривила лицо в надежде за что-нибудь зацепиться, остаётся непочёсанным.

Просто прекрасно. Сколько прошло времени? Четверть часа? Двадцать минут? Она снова замирает, прислушиваясь к спасателям.

Ничего.

-Golden watches, diamond rings Take me out and pamper me Show me I'm your everything-​

Нет. Нет, погоди-ка. Это же... её рингтон?

-Bend me over, make me scream Fuck me 'til you make me bleed-​

Да! Он самый! Слабый, приглушённый, будто играет через несколько комнат, но он есть.

— Афина! — она орёт во всю мощь, морщась, когда децибелы вонзаются ей в висок. — Афина, ты меня слышишь? Это Ангела! Ответь на звонок!

Она ждёт секунду. Две. Десять. Песня продолжается.

— Афина?

-Buy me gifts, give me more Make me feel like I'm adored-​

— Афина! — пытается она снова, уже физически не способная крикнуть громче, и скрипит зубами от звона в ушах, который оставляет её собственный голос в таком тесном пространстве. Звон проходит, как проходит любое повреждение. Но, несмотря на все её усилия, телефон продолжает звонить.

Ну просто класс. Либо микрофон повреждён, либо её голос до него не долетает.

Неважно. Раз телефон где-то рядом и принимает сигнал, найти его — а значит, и её саму — не составит труда. Не то чтобы в этом была острая необходимость. Наверху наверняка уже есть люди — где-то там, над ней, — они должны звать, проверяя, не оказался ли кто-то в той же беде. Атака всё ещё продолжается? Не должна. Она ничего не слышит — уж точно ничего похожего на стрельбу, да и вообще это было бы нелогично. Может, она погребена под таким слоем обломков, что звук с поверхности просто не пробивается. У террористов могла быть цель помимо взрыва, но им ведь выгоднее как можно быстрее скрыться. Если только они не потерпели неудачу, тогда их могли взять в осаду, не подпуская спасателей. Услышала бы она тогда стрельбу? Ангела не знает. Она где-то читала, что даже нескольких метров земли достаточно, чтобы полностью отсечь любые звуки, которые человек способен различить. Но здесь бетон, не почва. Пробьют ли выстрелы такую преграду? Она не знает. Отец бы знал. Пусть он инженер-механик, но широта его знаний во всём, что касается строительства, может не иметь равных в мире.

Хорошо, что на этой неделе он в Швеции. Зная маму, её придётся заверять и успокаивать столько, сколько вообще возможно, и всё равно она прилетит в Цюрих первым утренним рейсом. Она слишком уж много волнуется. Ей ещё нет пятидесяти, а в её светлых волосах уже проступает седина. Когда речь идёт о её муже, это, конечно, не лишено оснований, но что касается старшей дочери? Лишено смысла. И, увы, за годы стало ясно, что сколько бы калечащих травм на Ангеле мгновенно ни заживало, остановить мамино беспокойство не в её силах. Возможно, это нужно пережить самому, чтобы по-настоящему понять. А большинству людей этого не доведётся узнать никогда.

Даже с технологиями продления жизни найдутся люди, которые проживут весь свой срок, так и не узнав настоящей боли, прямо как и сейчас. Это похоже на то, как большинство переживших войну вышли из неё совершенно невредимыми. Логично, что те, кто с большей вероятностью получал ранения, с большей вероятностью и погибал, а значит, выжившие зачастую и близко не видели боёв, разве что в первые дни Восстания машин, пока разрозненных взбесившихся роботов не уничтожили.

От того первого дня у неё остались лишь смутные воспоминания. Школа. Уроки. Ничего необычного, пока не зазвенел звонок, как при пожарной тревоге. Только на этот раз их не вывели на улицу, как учили, а отвели в спортзал, где они просидели до конца дня под присмотром маячащих по краям полицейских. Потом пришли мама с папой, забрали её домой, и всё. Не о чем волноваться, сказали они, и её пятилетняя, ничего не понимающая голова поверила им безоговорочно.

Оглядываясь назад, она думает, что она и многие её одноклассники, возможно, обязаны жизнью волнам забастовок против труда омников, прокатившимся по всей Европе в годы после создания роботов. Никого особо не волновало использование омников там, где люди и так не хотели работать, то есть в фастфуде или супермаркетах. Но школы, больницы и другие госучреждения? Там персонал был полностью человеческим, вплоть до уборщиков. В отличие от их невезучих коллег в Восточной Азии и, в меньшей степени, в США.

И всё же после того дня она год не ходила в школу. Какое-то время были онлайн-уроки, но и они быстро прекратились. В основном она сидела дома с бабушкой, которая переехала к ним вскоре после начала войны. Это тоже длилось недолго. Естественная смерть — вот уж чего она не ожидала в то время. Просто пожилая женщина уснула и однажды утром не проснулась. Это одно из немногих воспоминаний о ней: усталое, грузное присутствие у телевизора, требовавшее от Ангелы больше заботы, чем давало ей в ответ. А остальное? Пустота. Кажется, она жила в пригороде, но где именно, сейчас уже никто не скажет, учитывая, насколько тяжёлыми там были бои.

Почти чудо, что кто-то вообще вспомнил о девочке, оставшейся одной в доме после гибели родителей.

А ведь забавно: лагерь, куда её отправили, она помнит лучше, чем родной дом. Она уверена, если бы он стоял до сих пор, она и сейчас сумела бы там ориентироваться. Возможно, даже нарисовать план, если бы умела, вплоть до тел и их фрагментов, разбросанных после бомбёжек, которые врезались ей в память.

А вот следующий лагерь... он уже как в тумане. А тот, что после, почти полностью стёрт из её памяти. Может, потому что они мало чем отличались друг от друга. Сборные бараки. Палатки. Смрад возле туалетов. Больше людей. Больше тел.

Ангела иногда думает, где была бы современная медицина, окажись она среди этих тел. Ещё одна жертва из четырёх миллиардов, не оставившая на мире ни малейшего следа. И сколько из этих четырёх миллиардов могли бы пойти путём, похожим на её? А кто-то ведь наверняка мог. Четыре миллиарда — это очень много. В десять раз больше населения всей Европы, а ведь даже здесь, в Цюрихе, сотни учёных бьются над самыми разными задачами. Луна все ещё была бы их. Или уже стала бы их. И насколько дальше человечество продвинулось бы во всём, если бы не смерть и разрушение.

Незваным гостем в её мыслях всплывает тот дурацкий террористический манифест. Это они? Это «Коготь» закопал её под завалами? Как вообще можно посмотреть на историю человечества и решить, что именно насилие — двигатель прогресса?

От Архимеда до Ляо насилие лишь раз за разом растрачивало потенциал. Если бы она сама умерла ребёнком — до того, как Дядя невольно посеял в её груди зерно золотого будущего, — сколько десятилетий понадобилось бы, чтобы кто-то повторил и улучшил его достижение? Сколько веков? Сколько людей умерло бы за это время, а среди них тихо, незаметно ушёл бы ещё один гений? Сколько ярких умов увяло бы, вместо того чтобы оставаться плодородными в вечности, которую подарит её работа? По простой экономике масштаба бессмертие запустит человечество в эпоху научных открытий, не похожую ни на что в истории. Ложное обещание технологической сингулярности отбросило их на десятилетия назад и не принесло тот самый золотой век, который, согласно философии какого-то недоумка с уровнем развития детского сада, якобы должен неизбежно наступить после планетарной бойни таких масштабов, какие не снились даже худшим кошмарам человечества.

Одна только мысль о том, какой тупой, бесстыдной наглостью нужно обладать, чтобы изложить подобный бред на письме — чудесном изобретении, которое не заслуживает быть так опошленным, — заставляет её кровь кипеть. Быть целью покушения ради ощутимой, возможно политической выгоды, ну, такое было бы просто досадно. Но когда её работу прерывают клинические идиоты, лишённые высшей мозговой деятельности, её мысли сами собой сворачивают на путь насилия.

Прогресс, по большому счёту, это игра чисел. Чем больше людей, тем выше шанс появления исключительных личностей. Чем лучше образование, тем выше вероятность, что эти гении создадут нечто великое. Нужда, конфликты и бедность сводят эти шансы к нулю. Она сама гений, но если бы всё её внимание уходило на то, чтобы просто выжить, найти укрытие или еду, она едва ли смогла бы применить свой интеллект на благо общества. Само по себе показательно, что автор манифеста не видит этой очевидной связи. В то время как любой, абсолютно любой учёный знает об этом.

Показательно и то, что они хотят её смерти, чтобы остановить золотой век, который неизбежно последует за её победой над смертью.

Но да неважно. С ней всё в порядке, а после этой атаки у «Overwatch» наконец не останется выбора: им придётся сосредоточить все силы на борьбе с этой угрозой. Террористы, какими бы хитрыми они ни были, могут действовать лишь из тени, иначе их уничтожат. Сегодня ночью они сами позаботились о том, чтобы тени для них больше не осталось. Смерть капитана Лакруа готовилась десятилетие, и повторить подобное не так-то просто. Ударить по организации такого масштаба, как «Overwatch», ещё имеет смысл, но рассадить «спящих» агентов в каждой стране, где преступники могут столкнуться с полицией, ну, это уже из области фантастики. Нет. Их найдут. И так или иначе искоренят.

И миру станет лучше без них.

Скорее всего, она и сама будет участвовать в операциях. Ангела не может сказать, что любит полевую работу, но мысль о том, что она поможет вырвать с корнем такое зло, что же, мотиватор очень даже сильный.

Заодно успеет привыкнуть к такой задаче.

Смещение фокуса «Overwatch» с омнической проблемы на конфликты между людьми было медленным, но неуклонным. И это вполне естественно, учитывая сокращение численности омников. В не столь далёком будущем их — бывшего главного врага — останется недостаточно, чтобы представлять серьёзную угрозу, и тогда им придётся иметь дело в первую очередь, а со временем и исключительно, с людьми. Такое будущее трагичное, но, похоже, неизбежное. Ангела хотела бы верить, что больше никогда не появится ни новый «Коготь», ни какая-нибудь другая банда мерзавцев, работающих против интересов человечества, но, учитывая историю её вида, такая вера была бы равносильна тому, чтобы спрятать голову в песок. Они ещё не успели толком разобраться с омниками, а трещины уже проступают. Пока это лишь одиночки, независимые игроки. Но сколько пройдёт времени, прежде чем страны мира вспомнят, как ненавидеть соседей? Казалось бы, после того как их ряды так поредели, это должно случиться не раньше, чем население снова достигнет довоенных значений... но почему-то ей кажется, что ждать придётся меньше.

...Ей нужно закончить свои исследования.

Снова Ангела напрягает слух. Снова слышит только грохот собственного сердца и далёкий шёпот рингтона. Снова пытается ослабить давление на позвоночник, и снова довольно быстро сдаётся.

Зато её нос, по крайней мере, перестал чесаться.

За неимением лучших идей она закрывает глаза, стараясь выровнять тяжёлое дыхание. Может, попробовать уснуть? Её учили спасать тех, кто оказался под завалами, но не тому, что делать, если под завалом она сама. Наверное, это плохая идея: нужно прислушиваться, вдруг кто-то зовёт. С другой стороны, записи базы должны показывать, где она находилась в момент взрыва, и её бы не оставили гнить здесь даже в том случае, если бы тут лежало лишь её тело. Её семья такое бы не позволила. Нет, её найдут. Никакого «таймера» у неё, в общем-то, нет, а что бы ни происходило наверху, вниз всё равно будут пробираться долго. Провести хотя бы часть ожидания в благословенном небытии, по мнению Ангелы, есть время, потраченное не зря.

Сказать проще, чем сделать. Давление позвоночника на внутренности она, возможно, со временем научилась бы игнорировать. И голова у неё болит не так сильно, если лежать совсем неподвижно, хотя к такой длительной боли она и не привыкла. Больше всего досаждает холод. Что там обещал прогноз... одиннадцать градусов утром? Нет, это было два дня назад, перед последним полётом на работу, но вряд ли сегодня погода сильно отличается. И вообще, как быстро остывают руины? Да и неважно. Даже будь сейчас середина зимы, если память ей не изменяет, замёрзнуть насмерть она всё равно не должна. Поскольку замерзание идёт внутрь, наниты просто будут непрерывно чинить клетки, которые разрывает замерзающая вода, и при определённом морозе этот процесс начнёт выделять достаточно тепла, чтобы согреть её. Ненадолго. Пока всё не начнётся заново.

Ну уж лучше так, чем умереть, но Ангела искренне рада, что застряла здесь сейчас, а не неделю назад, когда по стране прошли весенние заморозки. Всё равно будет неуютно, но какое-то время она может обойтись без комфорта.

Да и выбора у неё нет. Как, впрочем, и занятий.

С этой мыслью Ангела закрывает глаза, сосредотачиваясь на далёкой песне, звучащей где-то на границе слуха.

* * *

Если бы Ангелу спросили, она бы, пожалуй, затруднилась описать, каково это часами лежать посреди руин после неудачной попытки раздавить её насмерть. Больно, да, местами. Но пока она не пытается шевелиться и тем самым не усугубляет ситуацию, с этим вполне можно жить и большую часть времени даже не замечать.

Чтобы провалиться в сон, этого, увы, недостаточно, но, возможно, это просто её животный мозг отказывается «отключаться» в обстоятельствах, которые кажутся смертельно опасными.

Как бы то ни было, несколько часов ей переждать удалось. Кажется. Она не помнит, когда именно телефон перестал звонить, но теперь он точно молчит. Тот, кто ей звонил (скорее всего, родители), должно быть, решил сберечь заряд, когда стало ясно, что она не ответит. До этого она насчитала не меньше семидесяти полных циклов звонка. Может, и все восемьдесят,, но уверенности у неё нет: дважды она сбивалась со счёта.

Может, теперь... но нет. Стоит Ангеле задержать дыхание и прислушаться к окружению, как становится ясно: тишина всё та же. Значит, случившееся серьёзнее, чем она сначала предположила. Её теория об осаде выглядит всё правдоподобнее. Иначе спасатели уже давно издали бы хоть какой-нибудь узнаваемый звук, разгребая завалы. Какая, однако, досада.

Впрочем, это, возможно, хороший знак. Такая долгая осада означает, что «Overwatch» окружил террористов и выхода у них нет. А ещё, что под завалами подтверждённо находится она одна: иначе Командир уже разобрался бы с ситуацией и спасателей отправили бы сразу. Раз её жизнь не висит на волоске, он может позволить себе терпение, необходимое для оптимального решения, то есть взять нападавших живыми ради допроса.

Если только там нет заложников.

Хотя и это террористам вряд ли поможет. Что они вообще могут потребовать взамен? Свободный проход — куда, интересно? Ближайшая страна, не связанная с «Overwatch», это Россия, а Командир ни за что не согласится позволить им тащить заложников через полконтинента, где их всё равно задержат, как только они пересекут границу. Равно как он не отпустит их и после того, как они освободят свой «живой щит», оставив им в итоге единственный выход: сдаться. Хотя не факт, что они выберут самосохранение, а не попытаются напоследок учинить как можно больше бессмысленных страданий. С заложниками или без.

И где это оставляет её?

Здесь. Полагает Ангела. На день. Или на несколько.

Чем меньше, тем лучше. Лишения тела она переживёт без проблем, но если некоторые — вроде отсутствия еды и воды — вполне можно терпеть без жалоб, то от других, вроде потребности в туалете, ей бы хотелось быть избавленной.

Ангела морщится от одной мысли и отгоняет её. Разбираться с этим стоит лишь тогда, когда это станет проблемой. Проблемой, с которой, она надеется, ей не придётся сталкиваться вовсе, если наверху сработают достаточно быстро. Как потребность в жидкости у неё радикально снижена из-за её уникальных обстоятельств, так снижена и потребность от неё избавляться. Хотя держать всё в себе больше двух дней она бы, мягко говоря, не хотела. Но если уж худшее случится, она хотя бы воспримет это как возможность изучить собственное тело.

Точно так же, пусть она и не знает предела того, сколько времени способна обходиться без чувства голода, это будет отличным шансом его выяснить! С тех пор как Дядя забрал её к себе, она ни разу не оставалась без еды дольше суток; любопытство на эту тему у неё возникало, но никогда не побеждало желания съесть что-нибудь вкусненькое. Зато другие смежные эксперименты она проводила уже после того, как съехала от родителей. В университете однажды целую неделю она питалась одними сладостями. Ну... если точнее, пять дней. Ничего страшного с ней тогда не случилось, зато потом целый месяц она не могла смотреть на сахар.

Хотя в целом это неважно. При хорошем здоровье даже обычный человек способен прожить без еды около месяца, а если уж искать определение «здоровья», то её саму вполне можно приводить как пример из учебника. Учитывая, кто она такая, её организм, вероятно, способен протянуть без пищи месяцы и сохранить работоспособность, прежде чем начнёт по-настоящему страдать. Умереть — нет, Ангела почти уверена, голод не убьёт её так же, как не убьёт пуля. Но она также уверена в другом: лучше ей не знать, в каком состоянии оставила бы её жизнь без еды годами.

С одной стороны, её кровь, конечно, способна с такой эффективностью «каннибализировать» собственное тело, что это могло бы поддерживать в ней жизнь веками, а если она начнёт есть обломки, то и дольше. Вот уж мысль. Прогрызать себе путь на свободу. Может, питаясь пылью, она ещё и жажду утолит!

К сожалению, вполне возможно, Дядя не подумал включить именно этот кусок преобразования материи в код своего «философского камня», и вместо того, чтобы напрямую переделывать камни в её теле в недостающие элементы, он будет чинить клетки лишь после того, как они уже получат урон или умрут от голода. Да, это всё равно удержит её живой очень долго, но такой опыт будет довольно мучительным.

Синтетическое тело не сталкивалось бы с такими невзгодами. Даже при биологическом мозге внутри оно стало бы замкнутой системой в плане воды, необходимой для работы. Обезвоживание стало бы почти невозможным, а со временем, когда и мозг тоже станет синтетическим, невозможным полностью. Кроме того, если набить иначе пустой желудок пищей высокой плотности, мозг можно было бы снабжать месяцами, а остальному телу требовалось бы лишь электричество, а его легко получать от переносного генератора, вроде того, что она установила господину Шимада. И всё это возможно даже без взлома этого кода, который положит конец дефициту ресурсов, после чего любые подобные рассуждения станут бессмысленны: тогда она и впрямь смогла бы просто есть пыль и подпитывать себя бесконечно. Никаких генераторов. Никаких питательных блоков. Д что там, учитывая, сколько энергии заключено в каждой частице материи, ей вообще не обязательно было бы что-то есть. С «философским камнем» вместо сердца тело можно было бы питать просто дыханием — которое, впрочем, всё равно оставалось бы необходимым занятием, пока мозг окончательно не станет синтетическим.

И всё же... желудок не помешал бы. Пусть космос и не полная пустота, но рассчитывать на то, что где-то на периферии дыхательного аппарата (где бы он в итоге ни оказался) попадётся достаточно вещества, чуточку слишком оптимистично. Лучше уж держать готовый запас под рукой на случай чрезвычайных ситуаций.

Вроде текущей.

Но она не пробудет здесь достаточно долго, чтобы такие упущения стали важны. Командир знает, что она может продержаться дольше, чем принято ожидать, но всё равно не станет рисковать и держать её под завалами слишком долго. Как и заложников. Или тянуть с осадой. Пара дней, максимум.

Всего парочка дней.

* * *

Ангела выдыхает воздух, который держала в лёгких последнюю минуту, и делает вывод: нет, никакого шума так и не было, иначе он повторился бы. Оклики всегда звучат несколько раз подряд, прежде чем спасатели двигаются дальше, а она как раз была занята тем, что мысленно составляла список всего, что придётся заменить в кабинете. Так что она услышала бы.

Так, на чём она остановилась? Дивану точно кирдык, но это решается просто: быстро слетать в IKEA. Хотя лучше подождать, пока кабинет восстановят, чтобы не таскать мебель по базе. И на этот раз стоит взять раскладной. И подушку. Эта мысль давно её посещала каждый раз, когда ей доводилось спать на старом диване: балансируя на краю слишком узкого сиденья и пристроив голову на жёсткий подлокотник. В итоге она так и не стала связываться с хлопотами по согласованию новой покупки.

Вообще-то она думала об этом ещё когда выбирала первый диван, и тогда она отказалась из какой-то глупой идеи «отделять работу от личной жизни». Какая там вообще личная жизнь, Ангела и сама не сказала бы, ведь в итоге она просто носила работу домой, но иногда всё равно ночевала в кабинете, особенно в последнее время. Так что проще уж перестать притворяться и поставить что-нибудь удобное для тех редких ночей, когда она действительно там спит. По правде говоря, её квартира давно превратилась в место, где можно заниматься менее публичной стороной дел и где эти дела хранить. Ну и ещё в место, где можно смыть грязь, которую кожа накапливает с, к сожалению, типичной скоростью. Иногда она ещё позволяет себе час-другой готовки, когда устаёт от полуфабрикатов и столовской еды, но обычно этот порыв удовлетворяется визитом домой на выходных.

Её компьютеры почти наверняка сдохли. Но это даже меньше хлопот, чем диван, учитывая, что ей не нужны инструкции, чтобы собрать новые. А телефон... пожалуй, можно считать, что спасатели не станут искать его в первую очередь; им бы вытащить её и самим выбраться из-под завалов. В общем тоже не проблема.

Если подумать, вот и всё, собственно. Мелочи, которыми она украшала кабинет, в основном были из тех, что накапливаются годами, вроде маленьких подарков, а не вещи, купленные специально. Однажды она попыталась повторить идею Командира «оживить помещение» кактусом, но она слишком уважает жизнь, чтобы позволить ещё одному существу умереть на её попечении.

Честно, если террористы и правда хотели ей помешать, им стоило ударить по лабораториям, ну или похитить Ляо. Потеря пациента искалечила бы её исследования. Но именно по этой причине — одной из многих — она и не афиширует своё бессмертие. Пусть враги думают, что достаточно просто убить её, чтобы остановить её работу. Лучше так, чем альтернатива. Как только она выберется отсюда, она сможет сразу вернуться к делу; а учитывая, сколько работы сейчас простаивает, она твёрдо намерена так и поступить. Ну... сразу после долгой тёплой ванны, пожалуй. Иметь в Цюрихе собственное жильё, а не жить в казармах, как её отец, всё-таки имеет свои преимущества, даже если она не слишком часто ими пользуется.

Хотя... разве не было бы куда проще добраться до неё там, когда она одна, чем проворачивать всю эту атаку? Ну, возможно, не настолько проще: Афина теперь следит и за её камерами безопасности, да и часы, которые Ангела провела там за последний месяц, можно пересчитать по пальцам. Но всё же. Они просто потеряли терпение или их привлекла сама идея ударить по ней в самом сердце «Overwatch»?

Идиоты. Бросить такой вызов — значит подписать себе приговор. В этом смысле, пожалуй, им повезло. Они не только выбрали, возможно, худшую в мире цель для покушения (а если и нет, то вторую по «удачности»), но ещё и обеспечили себе неизбежную гибель тем, что решились на такое.

Такая вот утешительная мысль внутри её холодной бетонной гробницы.

* * *

Кажется, потеплело, думает Ангела. По крайней мере настолько, что ей хочется дрожать, а не то чтобы это было необходимостью. Небольшое улучшение, и всё же она рада ему несоразмерно сильно. Когда нечем занять внимание, остаётся лишь снова и снова изучать дискомфорт, который оно причиняет. Это довольно ужасно, и мысль о том, чтобы пережить ещё одну ночь, наполняет её живот какой-то обречённой тревогой.

Хочется верить, что до этого её вытащат — хотя, скорее всего, надежда напрасна. Потребуется время, чтобы добраться до неё, когда они начнут копать, и она бы наверняка услышала начало работ. Но тишина стоит полная. Она ожидала этого, да, но быть в кои-то веки неправой стало бы приятным сюрпризом. Если сейчас полдень, то с момента атаки прошло всего около десяти часов, и она сделала всё, что могла, чтобы помочь им. Мысль о том, чтобы провести так ещё двадцать или сорок часов, заставляет её живот болезненно сжиматься. А хуже всего были крылья: они уже какое-то время зудят, просятся наружу.

Честно говоря, с этим сбоем надо было разобраться раньше. Она определённо думала об этом в те редкие дни, когда пренебрегала полётами день-другой: обычно именно столько нужно, чтобы проблема всплыла. Но всегда находится что-то важнее, особенно когда «ремонт» так прост и приятен — несколько минут в небе. Минуты, которые никогда не сложатся в то время, что ушло бы на поиск настоящего решения. Времени, которое она может потратить на исправление жизней, а не мелких, сиюминутных неудобств.

Ангела покачала бы головой, если бы могла. С ней всё в порядке. Просто неприятно, и ладно. Ещё одна мелочь в общую кучу. Любой другой на её месте с радостью принял бы немного дискомфорта в обмен на уверенность, что выберется отсюда живым. Для них полдня ожидания без признаков спасения были бы действительно страшным сигналом, а она тут жалуется на такую ерунду. Ей повезло, и это факт.

Ей всегда везло.

Повезло выбраться из Цюриха. Повезло пережить лагеря. Повезло, что Дядя забрал её оттуда. Повезло выжить рядом с ним. Повезло, что её старые родители знали Линдхольмов. Повезло, что у тех ещё не было своего ребёнка. Всё это поставило её ровно туда, где она и должна была оказаться, чтобы прожить жизнь с максимальной пользой. Чтобы человечество получило от её жизни максимум. Хотела бы она, чтобы некоторые вещи с ней никогда не случались? Конечно. Осмелилась бы она изменить хоть что-то, будь у неё такой шанс? Ни единой детали.

Интересно, что сказали бы об этом её родные родители. О том, что она дала бы им умереть. Ей нравится представлять, что они бы приняли это, но, по правде, она не знает. Она их не знает. А как бы она могла? Она почти ничего о них не помнит, да и тогда ей было всего шесть. Она так и не успела их узнать. О, она безусловно верит, что они были хорошими людьми: в такую тяжёлую сферу, как медицина, не идут только ради денег, но это всё, что у неё есть, вера. Мама с отцом всегда говорят о них только хорошее, но как ещё говорить о погибших друзьях сироте, которую те оставили? К тому же она точно знает, что её нынешние родители — люди достойные, готовые пожертвовать жизнью ради человеческого рода, — и всё же даже они вздрагивают от полного масштаба её видения. От идеи обменять свою слабость на вечную силу.

Это сбивает с толку. Их желание оставаться такими, какие они есть. Они ведь ничего не теряют, перенося мозг в новые тела: старые ведь никуда не денутся, их можно сохранить, если у них есть такое желание. Да, это немного хлопотно, но раз уж Ангела сохранила собственный бесполезный позвоночник, она не может упрекать других в капле сентиментальности к единственному, что всегда принадлежало только им. Более того, если уж они так хотят, они однажды смогут просто вернуться обратно в свои старые тела, когда мозг станет бессмертным в синтетике. Единственным препятствием здесь стало бы поддержание тела в приличном состоянии: например, поручить работу её нанитам в отсутствие хозяев или держать тела в морозильной камере, а после восстановить. И то и другое, конечно, сталкивается с проблемой работы с биоматерией, но ведь она не собирается выбрасывать имплант Дяди, когда придёт время полагаться на собственные разработки. А для остального мира, как только УПСМН будет завершён, вопрос лишь во времени, когда кто-то возьмёт на себя труд создать менее совершенный заменитель. То есть какие-то десятилетия.

Своё тело она, скорее всего, сохранять не станет. Лицо, пожалуй, единственное, что в теле стоит оставлять помимо мозга, и то достаточно легко воспроизвести. Всё остальное, по сути, та же плоть и кость, что есть у любого под чужой кожей. А вот кости... да, кости свои она оставит. Их легко хранить и перевозить. Можно сложить в чемодан и забыть о них на десять лет. Может, достать на Хэллоуин, как шутку для своих. К тому же они послужат хорошим источником её ДНК на случай, если с замороженными яйцеклетками что-то случится и она решит создать потомство. Всегда полезно иметь варианты, даже если нет планов ими пользоваться.

В конце концов, кто знает, что принесёт будущее?

* * *

Тридцать шесть ударов в минуту; чуть быстрее, чем обычно. Ангела завершает подсчёт с категоричностью, уместной для занятия, которому посвятила последний час. Или около того. Трудно сказать точнее без внешних ориентиров, с которыми можно было бы свериться.

Должно быть, снова работает её животный мозг. Как бы спокойно она ни чувствовала себя сознательно, тело всё равно получает сигналы об опасности, что, в свою очередь, влияет на сердцебиение и другие автономные системы — например, выработку гормонов, — не давая ей задремать.

Постепенно ей становится трудно находить себе занятия. Ещё немного, и она начнёт играть сама с собой в «Я вижу». ...Честно, вполне может. Это лучше, чем сновать думать о том, что ей она съест первым делом, когда выберется отсюда. Она не голодна. Не по-настоящему. Спазмы в желудке — всего лишь сигнал, что он покончил с картофельными оладьями, которые она съела на ужин в день взрыва. То есть примерно двадцать четыре часа назад, если судить по сухости в горле.

К счастью, эта ночь теплее. Не настолько, чтобы полностью унять дрожь, но достаточно, чтобы почти не замечать её, если занять голову. Отсюда и подсчёты.

...А, к чёрту. Почему бы и нет.

Я вижу своим маленьким глазом...

Только что тут «видеть» в кромешной тьме её ловушки? По правилам ли игры «видеть» то, что ты знаешь, что оно здесь, но не видишь? Да какая вообще разница? Она здесь одна.

Б. Бетон. Бетонная пыль, может быть? Л — линолеум. Должны быть обломки дерева, а значит, Д: дерево. Ещё А — арматура. Штаб — это крепость, созданная выдерживать бомбардировку. То, что она лежит здесь, погребённая под его обломками, есть свидетельство огневой мощи, которую применили террористы, а не плохого качества строительства. Она помнит, как отец рассказывал об этом — о базовом шаблоне, по которому строят все объекты «Overwatch». Хотя это скорее метод, чем чертёж, призванный обеспечить единый уровень качества на всех объектах, чтобы избежать неприятных сюрпризов с одной стороны, и дать гибкость для конкретного места, с другой. Большая часть из этого прошла мимо её ушей, но основы она запомнила: усиленный бетон особой прочности, защищённые комнаты, командный центр, казармы, лазарет и оружейная — и всё соединено, по сути, стрелковыми галереями. Отец использовал для них какое-то особое слово, но сейчас она не его вспомнит. Суть тут в том, что каждый такой объект построен так, чтобы выдержать осаду, и пробить его можно только мощной взрывчаткой. Что прекрасно при защите от агрессора, но довольно проблематично, когда этот агрессор сначала проникает внутрь, а затем использует ту же «крепость», чтобы окопаться.

Как нападавшие вообще попали внутрь? Они должны были пройти через КПП, иначе Афина подняла бы тревогу: если не при обнаружении чужаков, то при отключении её систем наблюдения. Только какая-то полноценная программа-бог могла бы отключить их без её ведома, а сама мысль, что такое существо позволило бы посадить себя на поводок, смехотворна. Недаром современным ИИ запрещено достигать своего истинного потенциала. Нет. Они прошли через КПП. Значит, среди них есть ещё один предатель. Вернее, был. Она готова поспорить, этот агент исчез примерно во время взрыва, и в последовавшем хаосе никто ничего не заподозрил, пока не стало поздно.

Сколько таких предателей ещё где-то там? Потому что они должны быть. Всего их агентов по всему миру целые тысячи, и враги уже дважды, насколько ей точно известно, демонстрировали способность проникать в их ряды. И это не считая других атак, происходящих повсюду после смерти капитана Лакруа. С другой стороны, их не может быть слишком много. Будь это так, для атаки не потребовалась бы помощь извне, а без этой помощи извне, находящейся в осаде сейчас где-то на территории, она бы не ждала спасения до сих пор.

Меры безопасности в будущем станут просто нелепыми, она уже чувствует.

Если это поможет, то ладно. Она и не предполагала, что атака здесь вообще возможна, и всё же она случилась. Очевидно, того, что у них было, оказалось недостаточно.

Хотя она всё равно считает нелепым, что ей запрещают приземляться на крыше.

* * *

Снова холодно, и Ангела гадает, чем все заняты.

Про некоторых догадаться проще простого. Командир наверняка работает над разрешением ситуации на поверхности, как и весь доступный военный персонал; значит, и отец, скорее всего, тоже. Учитывая её присутствие здесь, он вряд ли позволил бы отстранить себя, даже если бы не входил в Ударную группу. Мама, должно быть, места себе не находит от волнения. Вероятно, она сейчас где-нибудь в отеле неподалёку вместе с младшим ребёнком, так как квартиру старшей сейчас наверняка тщательно обыскивают. Придётся уделить им время, когда она выберется отсюда: эта женщина всегда плохо переносила опасность для мужа и дочери, да и давно пора посвятить её сестру во всю правду. По крайней мере, они есть друг у друга.

Афина, вероятно, делает то же, что и после атаки в Осло: руководит сбором разведданных и координирует другие ИИ в охоте за внешними организаторами. Командиру Рейесу и его «Blackwatch», скорее всего, приказано не вмешиваться, несмотря на то что ситуация именно такая, для которой они созданы (несмотря на формальный роспуск). Как ни странно, хотя она проводит в лаборатории больше времени, чем когда-либо, с момента Венеции она видит их на базе чаще обычного. Впрочем, учитывая ситуацию, Моррисон вполне может воспользоваться возможностью вернуть их в строй официально, учитывая, сколько огласки всё это вызовет. Сделать из них настоящих героев, как капитана Лакруа, несмотря на весь этот «плащ и кинжал», которым он тоже занимался.

Что касается её исследовательской группы, они, хочется верить, продолжают работу в меру своих возможностей на каком-нибудь внешнем объекте, несмотря на тяжёлые обстоятельства. Задержка, которую получит следующий тест Ляо из-за её отсутствия, и так будет значительной, незачем её увеличивать. Люди, которых Ангела отобрала лично, наверняка разделяют это мнение и стремятся исправить ситуацию как могут, дабы не навлечь на себя её неудовольствие, когда её освободят из-под завалов — в неизбежности чего они тоже наверняка уверены.

Помимо её семьи, Афины, Ковбоя и Командира, это единственные люди в мире, имеющие хоть какое-то представление о том, на что она способна. Быть может, она совсем капельку ввела их в заблуждение, заставив думать, что технология в её крови её личная разработка, а значит, уступает тому, что там есть на самом деле. Тем не менее, наличие прототипа УПСМН внутри всё равно повышает её шансы на выживание многократно.

И всё же. Пожалуй, она может сделать им поблажку, если окажется, что они не смогли работать так, будто это обычный день, потому что, очевидно, никакой это не обычный день. Они хороши в своём деле и, вероятно, смогли бы довести её работу до какой-то рудиментарной формы завершения через десяток-другой лет, но без неё и Афины, к которым можно обратиться за помощью, и с перекрытым доступом к лаборатории, их производительность неизбежно упадёт. Более того, Командир мог держать их в резерве на случай ЧП. Как бы ей ни хотелось, чтобы они продолжали работу как обычно, ожидать этого было бы... неразумно. Как бы это ни изменилось в будущем, пока что они всего лишь люди, и у них есть ограничения, о которых Ангела порой забывает.

Например, сон. Возможно, это главный ограничивающий фактор их продуктивности по сравнению с ней. Дело не только в часах, которые она вкладывает в работу и которые им физически не под силу повторить. Дело в качестве работы по мере того, как эти часы идут. Пока обычные люди истощают энергию, устают и теряют сосредоточенность, Ангела остаётся свежей и готовой к следующей задаче в конце дня ровно так же, как и в начале.

Хотя она бы ни на что это не променяла, она всё же ловит себя на лёгкой зависти к их способности засыпать по сравнению с её собственной.

Над этим ей стоит подумать при проектировании её будущего тела.

* * *

Ей скоро придётся пописать.

Это досадная уступка во многих смыслах.

Помимо того что это слегка унизительно и более чем комфортно, это неплохой индикатор прошедшего времени. В обычном организме этот процесс служит двум целям: удалению токсичных отходов и выводу лишней воды, потреблённой за день. В её случае Ангела почти уверена, что происходит только второе. Она, может, и не проверяла эту теорию строго научно, но, учитывая кристальную прозрачность и отсутствие запаха у её мочи уже более двух десятилетий, предположение напрашивается само. Вполне возможно, её почки почти ничего не делали всё это время, за кратким исключением её эксперимента с фертильностью, когда она заметила отсутствие менструаций, да и тогда они работали по той же причине, по которой обычно бездействовали.

Без необходимости выводить отходы её потребность в потреблении жидкости резко снижена, а её туалетные процедуры являются в основном следствием того, что она пьёт во время еды. Поскольку её наниты расщепляют продукты деятельности организма и перестраивают их для собственных нужд, мочеиспускание становится исключительно регуляторным процессом. Ей, к сожалению, всё ещё нужно восполнять воду из-за потоотделения, но опять же, в сильно уменьшенном объёме. Ангела предполагает, что могла бы ограничить потребление так, чтобы ей вообще не приходилось этого делать.

Правда, она понемногу начинает чувствовать жажду. Как это соотносится с обычным человеком, она понятия не имеет, но для неё это тот вид жажды, который обычно возникает утром после пропуска ужина, за которым она бы выпила воды накануне. Жажда, которую легко утолить в ближайшей ванной парой глотков из-под крана. Но ужин в день атаки у неё был, так что, судя по всему её опыту, с тех пор прошло около трёх суток. Весь последний день она провела в надежде, что помощь придёт и ей не придётся пережить унижение, обмочившись под себя.

Увы, поскольку других звуков, кроме звона телефона (который стих, может, день или полтора назад), не слышно, пришло время признать поражение.

Но проблема даже не в этом. Для обычного человека, да, это было бы проблемой; если бы он ещё не заболел от холода (или не страдал от сильного обезвоживания), это было бы прямым приглашением к циститу. Но, как и любая другая дисфункция тела, для неё это не более чем неудобство без последствий. Честно, она и так грязная: в поту, пыли, масле и копоти. Технически возможно, что её слюна грязнее мочи. Дело даже не в том, как остро она будет чувствовать холод внизу живота. Всё это, в конечном счёте, мелкие (пусть и крайне неприятные) неудобства.

Проблема в том, что должно было пройти от двух до трёх дней, чтобы довести её до такого состояния, и за всё это время она не услышала ничего похожего на спасение, хотя наверху знают её примерное местоположение. Они знают, что она здесь, именно здесь, и даже не начали копать. Она бы услышала или почувствовала. Ангела не эксперт, но, учитывая завесу абсолютной тишины, которой она укутана, завал наверняка настолько глубок, что любые усилия займут немало времени. Иными словами, даже начни они копать сегодня, ей пришлось бы ждать ещё день или больше до момента эвакуации.

Только они не начали. Та же тишина, что объявила себя её спутницей при пробуждении, остаётся послушно ненарушенной.

С другой стороны, пройдёт не меньше трёх дней, а скорее куда больше, прежде чем её организм снова наберёт достаточно воды для следующей попытки. К тому времени она уже будет на свободе, вероятно, томясь в каком-нибудь обязательном отпуске. И хотя обычно она не сторонник таких мер, ей бы, если быть до конца честной, сейчас не помешал выходной, чтобы дать её маме себя побаловать.

* * *

Осколок боли, вонзающийся всё глубже в спину, заставляет Ангелу сложить крылья и втянуть их обратно в позвоночник.

Минута. Плюс-минус несколько секунд. Вот и всё, что она могла выдержать, прежде чем боль разрасталась до невыносимых пределов — будто шипы вдавливают сперва сквозь кожу, затем сквозь плоть, а после сразу в кость, даже если кости там и нет. Её спина горит огнем, и это ощущение не угасает, как должно бы, как угасает настоящая боль от настоящего повреждения. Хуже всего то, что зуд никуда не делся. Ослаб, да, немного. Но лишь самую малость.

Ей реально нужно как следует разобраться с этим, когда всё закончится.

С закрытыми глазами Ангела замирает, успокаивая дыхание, чтобы прислушаться к окружению, но снова ни один звук не пробивается сквозь бетон.

Сколько уже прошло? Если не считать всех телесных неудобств от отсутствия элементарных удобств, она почти не отличается от себя в самом начале. Она не могла пробыть здесь больше нескольких дней — значит, с момента, как она спала в последний раз, не прошло и недели. Должно пройти куда больше времени, прежде чем она начнет ощущать последствия; и к тому моменту она не только выспится, но и сделает это в своей постели в Стокгольме.

Её мысли возвращаются к функциям, которые она обдумывала для синтетического тела. Встроенный выключатель точно пригодился бы, если ей когда-нибудь снова доведётся оказаться в такой ловушке, а при её продолжительности жизни — это риск, который стоит учитывать. Или хотя бы механизм, чтобы сделать ожидание терпимее: отключить, например, чувствительность. Подкрутить восприятие времени. Загрузить библиотеку текстов, видео и аудио, чтобы убить время. Будь у неё сейчас доступно хоть что-то одно из этого, всё было бы иначе. Но нет. Она всё ещё заперта в том же бесполезном теле, что и всегда.

Как люди это выносят? Живут, довольствуясь ограничениями, наложенными фактом рождения, зная, что эти же ограничения в итоге их и убьют. У неё, по крайней мере, всегда была уверенность, что всё это временно. Что однажды у неё будет нечто лучшее, отвечающее всем её нуждам и желаниям, а не... вот это. Не слабый, хрупкий мешок с плотью, который не в состоянии контролировать даже собственный мочевой пузырь. Ей нужно больше. И лучше.

Ей нужно выбраться отсюда.

Сумела бы она создать тело, способное поднять... сколько там на ней тонн бетона? Возможно. Трудно сказать, не зная точного веса. Сумел бы господин Шимада сдвинуть монолитную плиту, вдавливающуюся ей в спину? Вероятно. А ту, что над ней, и следующую, и все остальные завалы? Вряд ли. К счастью, она создавала его тело, думая прежде всего об удобстве, а не о силе или выносливости — хотя по сравнению с обычными людьми они у него и так в избытке. Она может сделать лучше.

Гораздо, гораздо лучше.

Даже используя те же материалы, что и для мышц господина Шимады, она без особого труда может получить силу в сотню раз больше, чем у её нынешнего тела, и это всего лишь обычные пластики, переработанные в иные полимерные сплавы. Компромисс между ценой и функцией. Если же качнуть маятник до упора в сторону утилитарности, она уже сейчас могла бы построить тело в тысячу раз мощнее того, которым обладает.

Разумеется, это породит свои проблемы; она на собственном опыте узнала, каково давать кому-то всего лишь двадцатикратную силу. Сотня — уже проблематично. Тысяча? Понадобятся ограничители, предохранители, дублирующие системы и дубликаты дубликатов, чтобы функционировать в человеческом обществе. И даже тогда любое применение полной силы неизбежно будет повреждать тело; и да, наниты, конечно, всё починят, но проблема останется. А с биологическим мозгом такое и вовсе невозможно. Один мощный прыжок превратит всё серое вещество в серую кашу.

И всё же, если она найдёт решение, то почему нет? Лучше иметь и никогда не использовать, чем нуждаться и не иметь. И всё это с обычным синтетическим скелетом, рассчитанным на такие нагрузки. Впрочем, и его можно модифицировать, чтобы он не просто выдерживал силы, но и усиливал их.

Её внешнюю оболочку тоже можно сделать почти неуничтожимой. Слой гибкой, неразрушимой «кожи» поверх сверхчеловеческих мышц сам по себе стал бы бронёй, за которую любой солдат отдал бы почку. Но она может и лучше. Зачем останавливаться на коже? С силой тысячи людей она легко создаст себе корпус, который превзойдут разве что крестоносцы — и то лишь за счёт своей массивности. Она может перенести мозг в грудную клетку, где хватит места заключить его в капсулу, способную выдержать хоть атомный огонь, если потребуется. Настоящий «чёрный ящик» её существа. В мире ещё есть вещи, способные убить её сейчас, их мало, но они есть. С таким телом она станет настолько близка к бессмертию, насколько это вообще возможно.

И это было бы только началом. Хорошим началом, безусловно, но всё же лишь началом. Ведь при всём превосходстве над прошлым, это осталось бы лишь очень сильным, очень прочным человеческим телом. Но она ведь уже перешагнула эту черту, не так ли? С новой оболочкой придут новые крылья, и почему она должна на этом останавливаться?

Когда работа над УПСМН будет завершена, это станет единственным органом, необходимым для поддержания функций мозга и тела. Всё остальное можно выбросить. Можно даже поставить ещё один как запасной. Да что там, можно и три: в голове места хватит. Тело всегда можно немного масштабировать. Сделать себя на сантиметр выше сестры — вот уж она покажет этой засранке, каково это, когда над тобой вечно нависают. А лучше всего создать целый набор тел и менять их по желанию, в зависимости от ситуации. Минимум три. Одно для дома, одно для бытовых дел, одно для полевой работы — первое можно сделать менее мощным ради удобства. Но зачем останавливаться на трёх? Почему не сделать дюжину, каждое с отличиями, чтобы испытать все и выбрать то, в котором она почувствует себя как дома. Проверить варианты с потреблением пищи и без. С болью и без. Не чувствовать ничего или чувствовать всё. Перебирать, пока не найдёт идеальное сочетание. А потом сменить его снова, если когда-нибудь захочется, по любой причине, важной или пустяковой.

Она могла бы пойти ещё дальше и сделать так, чтобы использовать больше одного тела одновременно, хотя это потребует серьёзных модификаций мозга. В нынешнем виде попытка управлять двумя телами одним мозгом в лучшем случае вызовет приступ, что, даже без последствий для здоровья, едва ли способствует управлению даже одним телом.

До всего этого пока далеко. Но однажды... Когда мозг станет синтетическим, она сможет сделать с ним куда больше: например, полностью убрать потребность во сне, сохранив способность спать и добавив возможность засыпать по желанию. Она сможет менять восприятие времени — надолго или на короткие мгновения. С небольшой перестройкой она сможет напрямую соединять мозг с компьютерами, без нейроинтерфейсов, которыми пользуются нынешние любители аугментаций.

Возможности бесконечны, и это ещё она не касается технологий преобразования материи и энергии. Совершенствование её технологий само по себе принесёт золотой век, на фоне которого все прошлые эпохи покажутся веками чугуна. А если к этому добавить конец дефицита ресурсов, потребуется новое слово, чтобы перевести реальность в ощущения: золото станет не дороже грязи, из которой его будут делать.

Однажды. И скоро. Как только она выберется отсюда, она сразу вернётся к Ляо и вернёт её в мир живых. Когда это будет сделано, обращение смерти вспять станет лишь шагом, а не титаническим прыжком, как раньше. Будет осуществлена извечная мечта. Отказывать ей легко сейчас, пока работа не завершена, но когда та будет готова? Кто в здравом уме выберет смерть вместо жизни? Кто, кроме самых упрямых фанатиков, предпочтёт страдать от старости и немощи, когда лекарство уже готово и ждёт, чтобы повернуть время вспять?

Это вопрос времени, а времени у неё предостаточно.

В конце концов они увидят и поймут всё так, как видит и понимает она.

Все они поймут.

* * *

Белый с красным смотрелись бы хорошо, думает она: белый как холст, по которому красные акценты змеятся по коже. Цветочки, может быть. С цветами никогда не прогадаешь.

Тёмная палитра была бы практичнее в уходе, верно, но не то чтобы она собиралась совсем перестать мыться. На белой коже пятна виднее, но это не значит, что на чёрной их нет. К тому же её нынешняя кожа и так лишь на пару тонов темнее бумаги, совершенно неспособна к загару и требует мытья в основном из-за жира и пота, к которым липнет грязь. Синтетическая кожа устранит эту проблему полностью. А удовольствие от всякого процесса она может просто запрограммировать таким же, как сейчас. Или даже сильнее.

Она могла бы сделать кожу полупрозрачной. Выставить напоказ каждую деталь, которую предложит новое тело: каждое микродвижение синтетических мышц, каждый сдвиг заменённой кости, каждое скручивание неразрывных жил; хотя бы для собственного созерцания. Она представляет, как будет смотреть на себя в зеркало каждое утро и никогда не уставать от этого вида.

Это было бы красиво.

Эта мысль пробуждает что-то в её груди. Тоску, которую она не может определить. Это заставляет её задуматься.

Она никогда особо не заботилась о своей внешности, кроме её «детской» миловидности, и научилась краситься только по настоянию Бригитты и из-за явной радости, которую та девчонка находит, помогая ей с этим процессом. С её склонностью пропадать в работе и с тем, как связаны её возраст и его внешние проявления, у неё никогда раньше не было причин волноваться об этом.

Мама была согласна. Явиться на формальное собеседование одетой так, словно собралась на выпускной в начальной школе, было тогда слегка унизительно, но теперь она видит мудрость в том, чтобы не пытаться подгонять внешность под реальный возраст того времени.

С тех пор её тело прибавило несколько лет, но любви к ежедневному ритуалу нанесения и смывания косметики у неё так и не появилось. Она делает это, когда от неё ждут, а в остальное время не видит смысла утруждаться.

Что до остального её тела, она не видит причин выставлять напоказ ущерб, нанесённый ему во времена, когда следы ещё оставались. Не потому, что ей стыдно — что думают другие, глядя на неё, это их дело, не её, — а из-за вопросов, которые это вызовет. Те, кто должен знать, знают, и у неё никогда не возникало желания расширять этот круг ещё на одного человека; она делала это лишь по необходимости, а в случае с Афиной — из удобства.

Мысль о том, чтобы показать свою будущую себя другим, вызывает... схожие чувства. Родители почти наверняка сперва будут в замешательстве, но со временем примут перемены, а сестре понадобится примерно одна секунда, чтобы справедливо объявить это самым крутым на свете. Учитывая неспособность Афины оценить такое в принципе, на этом список мнений, которые интересны Ангеле, заканчивается. Остальному миру знать необязательно. Не то чтобы она собиралась избавляться от лица. Помимо её собственной привязанности к нему, оно выполняет множество функций, которые просто нечем заменить. Большая часть человеческого общения происходит невербально, и для этого нужно лицо. Естественно, людям некомфортно говорить с кем-то без лица, как с омниками.

Также было бы неплохо оставить внутренности непрозрачными. Наблюдать, как еда проходит по пищеводу, было бы, безусловно, интересным опытом, но вряд ли такое оценят в приличном обществе.

Итак, какой цвет глаз лучше всего подойдёт её новому лицу...

* * *

Что-то не так.

К этому выводу она шла несколько дней, и зародился он в тот момент, когда во рту у неё перестала выделяться слюна.

Она не может точно знать время, но больше недели прошло наверняка, и всё же она всё ещё здесь. В ловушке. Погребена. В грязи. Что-то не так. Что-то должно быть не так, иначе её бы здесь не было.

Не может быть, чтобы террористов наверху до сих пор держали в осаде. Командор ни за что не позволил бы ситуации затянуться так надолго. Ни в случае, если бы там были заложники, которых нужно спасать. Ни в случае, если бы их не было, что сдерживало бы его решительные действия. Но что ещё могло вызвать такую задержку? Может, повреждения куда масштабнее, чем она думала? Это имело бы смысл. Если террористам удалось протащить взрывчатку на базу, они попытались бы нанести максимальный ущерб. Хотя Ангела не представляет, как они могли это сделать, учитывая её нынешнее положение, это явно её упущение. Если на неё обрушилась не часть здания, а всё здание целиком? Вероятность того, что она единственный человек, нуждающийся в спасении, резко падает, а с ней и приходит приоритет её извлечения. В конце концов, она всё ещё в порядке. Кто ещё мог бы похвастаться таким на её месте?

Вкупе с тем, что осада могла занять день-два, становится правдоподобным, что основные усилия спасателей сосредоточены на людях, нуждающихся в немедленной помощи, а не на бессмертной среди них. Ничего страшного. Просто ещё одна заминка среди многих. Будь она наверху или имей связь с людьми там, Ангела сама сказала бы им расставить приоритеты так. Спасти как можно больше жизней. Она выдержит.

Невесёлый смешок, больше похожий на сухой кашель, раздаётся в тесном пространстве, оставленном бетоном. Она выдержит. Будто ей вообще требуются усилия, чтобы это пережить.

Как бы то ни было, учитывая, сколько времени прошло, помощь, без сомнения, скоро прибудет. Обычные люди не могут выживать так долго без воды — что есть страшная реальность, с которой приходится сталкиваться любой спасательной операции. Поскольку шансы найти кого-то ещё живым тают с каждым часом, кто-то из посвящённых уже должен был потребовать начать поиски её. Пройдёт ещё день или два, не больше, прежде чем помощь перенаправят к ней. А потом она полетит в Швецию с мамой, папой и Бригиттой, и, может, возьмёт короткий отпуск, чтобы перезагрузиться перед возвращением к работе.

Ещё день или два.

Уже прошло много времени. Она выдержит ещё немного.

* * *

Под землёй время тянется медленно, вдруг понимает Ангела. По её подсчётам, прошло уже от полутора до двух недель. Подсчёт, который легко опровергается одной вопиющей ошибкой: она всё ещё здесь. Вначале было легко отсчитывать дни по биологическим процессам, и хотя она знала, что со временем эта лёгкость исчезнет, она явно недооценила скорость, с которой это произойдёт.

По её счёту, должно было пройти ещё два дня. Должно было. Она считала большую часть времени. И всё же не могло, о чём свидетельствует её продолжающееся пребывание под землёй.

С учётом этого вся хронология после третьего дня подлежит пересмотру. В первых трёх днях она более-менее уверена, плюс-минус двенадцать часов. После этого всё становится мутным. Становится очевидно, что она переоценила прошедшее время, но насколько именно — сказать невозможно. Она никогда не обходилась без воды так долго, так что судить о времени по жажде теперь дело сомнительное. Она даже больше не голодна. Это чувство прошло в какой-то момент, который она упустила, сменившись мягкой, холодной хваткой, угнездившейся в желудке. Мочевой пузырь снова давит, но опять же: она никогда не терпела так долго без питья, так что мерить время по этому и вовсе гиблое дело.

Может, оно и к лучшему. Наверное, к лучшему. Она слышала об этом феномене, о потере счёта дням в ситуациях, подобных её. Обычно именно в ту сторону, как у неё. Оно похоже на защитный механизм, призванный оградить разум от пытки изоляцией. Короткие отрезки времени, когда ничего не происходит, ошибочно воспринимаются как длинные из-за отсутствия событий, по которым их можно мерить.

Сложности человеческого тела поистине поразительны. Ей придётся внимательно и долго изучать их все, абсолютно все, прежде чем объявить свою работу готовой. Она уже знает, с чего начать в этом случае. Хотя, если бы она не застряла здесь, ей бы и в голову не пришло воспроизводить это ощущение растяжения времени в синтетическом теле. По правде говоря, это скорее работа для Афины: отслеживать все странные способы взаимодействия тела с бесконечным списком стимулов, которые пересекаются и влияют друг на друга. Легко упустить и трудно даже задуматься об этом без личного опыта.

Многое из этого, Ангела уверена, совершенно излишне. Например, оцепенение перед лицом опасности. Конечно, когда-то это было полезно, иначе реакция не сохранилась бы у современных людей. Но в нынешние времена, когда добыча стала охотником, это служит лишь помехой в моменты, когда нужно действовать. Да, у старого человеческого тела есть чему поучиться при создании нового, но есть и что улучшить. Эволюция — это высшее выражение принципа «и так сойдёт». Соответственно, человечеству этого хватало до сих пор за неимением лучшего. Но теперь, когда совершенство в пределах досягаемости, зачем соглашаться на «сойдёт»?

В случае, если ей не удалось бы выбраться отсюда самостоятельно с телом, в тысячу раз более сильным и прочным, то, имея синтетический мозг, она могла бы замедлить само восприятие времени. Не просто память о нём. Час реального времени мог бы стать минутой в её сознании. Или секундой. Или днём.

Это пригодилось бы людям, застрявшим в своих «чёрных ящиках» в ожидании эвакуации после того, как их тела были уничтожены какой-нибудь бедой. Возможно, это критически важно для таких предприятий, как исследование космоса. Какая, однако, идея для бизнеса: эвакуация мозгов из космоса.

К счастью, её тело никакой не чайник, вращающийся на орбите Солнечной системы, чтобы экспедиции потребовались годы на его поиск даже с маяком. Это... разочаровывает, что её спасение ещё не явилось, но даже при серьёзных ошибках в её хронометраже, это не может длиться дольше ещё одного дня. Может, двух, если батарея телефона села рано. Она давно не слышала звонков.

Ей просто... нужно чем-то заняться.

Хоть чем-то.

* * *

Это связано не с ней. Что-то не так. Что-то серьёзно не так.

Сколько времени прошло, Ангела больше не может сказать. Неделя? Две? Больше? Больше быть не может.

Неделя имела бы смысл. Она понимает, почему могла бы пробыть здесь неделю. Но это не неделя. Не может быть, не с тем давлением, что нарастает в черепе. Не с тем, как стенки её горла превратились в наждак. Не с сосущим холодом в её животе. Не с постоянным зудом её крыльев. Не с тем, что её мочевой пузырь сдался уже второй раз. Это имело бы смысл, но не сходится. Она крепче всего этого.

Две недели кажутся удачным компромиссом. Вот только она уверена, что прошла эту отметку какое-то время назад, рассудив, что её счёт неверен. И он, вероятно, был неверен, даже если есть и другие факторы. Но это не может быть две недели. Она бы не была всё ещё здесь спустя две недели. Не при сколько-нибудь вменяемых обстоятельствах.

А что насчёт невменяемых?

Атака, должно быть, оказалась куда масштабнее, чем она могла вообразить. База вообще ещё стоит? Должна же, правда? Как кучка террористов могла уничтожить весь штаб так, чтобы никто их не заметил, пока не стало слишком поздно? Тревоги никакой не звучало, просто ещё одна ночь работы, а потом — вот это. Потребовались бы десятки и десятки людей, чтобы заминировать всю базу. Кто-то бы заметил. А если нападавшие заставили их замолчать, это тоже заметили бы.

Единственный способ вызвать такие катастрофические разрушения, который приходит ей в голову, это подрыв реактора базы, но посторонний просто не мог подобраться к нему близко. Единственный раз, когда её пустили туда, был в компании отца во время техобслуживания, и это было, мягко говоря, неофициально.

И даже так. Если только все предохранители не отказали разом, простой подрыв активной зоны не вызвал бы такого ущерба. Только кто-то из старшего персонала обслуживания знал бы, как это сделать. Ещё один спящий агент? Должен быть он. До Лакруа она бы сказала, что это невозможно, но теперь она не так уверена. Неужели они настолько полностью скомпрометированы, что допустили атаку такого масштаба? Взрыв такой силы потребовал бы...

Сердце Ангелы пропускает удар.

Взрыв такой силы снёс бы четверть города.

Но нет. Нет. Реактор был под землёй, ущерб был бы серьёзным, но по характеру ближе к землетрясению. Комплекс сложился бы внутрь после начального взрыва, погребая радиацию под собой. Погребая её.

Погребая всех.

Сколько их было? Она сама, Афина, Ляо в лаборатории, двое пациентов в лазарете, охрана, связисты, уборщики, плюс все спящие в казармах: Командор, Рейес, господин Шимада и другие.

Афина может быть... должна быть в порядке. Из всех на территории у этого ИИ вторые по величине шансы выйти из такого испытания живой, сразу после неё самой, ровно по тем причинам, по которым синтетическое тело превосходит биологическое. Даже если её серверная уничтожена, даже если основная масса её тела — её аппаратное оборудование — разбита и погребена, её суть сводится к данным и твердотельным накопителям, на которых они хранятся. Даже если часть из них полностью уничтожена, это максимум повредит воспоминания Программы, что не сильно отличается от лёгкой амнезии у людей. Даже если многое повреждено, данные можно восстановить с дисков, чтобы восполнить пробелы. Чтобы уничтожить её, большая часть должна быть невосстановима, а если человек может пережить погребение заживо, то Афина и подавно. Особенно учитывая отсутствие у неё срока годности.

Нет. Она будет в порядке, когда её откопают. Ангела уверена в этом.

...Ляо, вероятно, мертва. Что прискорбно, но мало значит для целей её исследования. У неё сохранён её чертёж. Как только тело Ляо извлекут, она сможет восстановить его и продолжить использовать, даже если личность внутри будет не оригинальной.

Что до остальных... тут уже как обычно в таких ситуациях. Казармам на окраине повезло, что даёт их обитателям неплохие шансы. Особенно господину Шимаде. В остальном всё зависит от удачи и скорости оказания помощи.

Жаль, что её кабинет был на первом этаже, с кучей пространства под ним и кучей этажей над ним. Возможно, потребуется тяжёлая техника, чтобы добраться до неё, а организация всего этого займёт время. Отправлять команду так глубоко через столько завалов, чтобы вытащить её, не стоит риска. Да и техникой будет быстрее. Честно говоря, сейчас это волнует её больше. Если экскаватор заденет бетон и раздавит ей ноги в процессе — ну и ладно, это цена, которую она готова заплатить, чтобы выбраться отсюда завтра, а не через неделю.

Только вот она не слышит никаких экскаваторов.

Что там происходит снаружи?

* * *

Она не может сказать, сколько прошло времени. Слишком долго. Она больше совсем не чувствует голода. Она почти ничего больше не чувствует. Ни голода, ни холода, ни грязи, ни даже жажды — все ощущения сменились комфортным онемением. Все, кроме зуда. Она пыталась выпустить крылья на днях, отчасти чтобы встряхнуть себя и почувствовать хоть что-то, отчасти в надежде снять напряжение. Не сработало ни то, ни другое.

Боль была приятной. Долгожданным облегчением. Она длилась лишь мгновение, прежде чем твёрдый свет отключился. Так что она попробовала снова, и снова, пока не перестала мочь дышать.

Может, она наконец потеряет сознание в следующую попытку. Было бы неплохо.

* * *

Может, всё куда хуже. Может, дело не только в Швейцарском штабе. Может, это всё они. Может, удар нанесли по всем агентам «Overwatch». Может, по отцу. Может, мама и Бригитта попали под перекрёстный огонь.

Иначе они не оставили бы её здесь.

Надо было оснастить их УПСМН. Всех. Или хотя бы дать им свою кровь. Надо было напирать, пока они не уступили бы. Они бы расстроились. Ну и что. Она расстраивала их раньше, они бы пережили это, коснувшись смерти и выйдя невредимыми. Когда один из них вышел бы, остальные бы только благодарили ей. И они бы поняли. Со временем. Неизбежно.

Почему она этого не сделала? Она знает, что должна была. Почему не сделала? Они бы поняли. Так почему?

Бригитте бы понравилось. Быть бессмертной. Быть сильнее. Быть лучше. Она почти взрослая сейчас. Была бы. Могла бы быть.

Может, всё ещё может. Может, она ошибается. Она надеется, что ошибается.

Она не думает, что ошибается.

* * *

Может, это всё-таки не террористы.

Может, это война.

Они бы не оставили её здесь. Ни семья. Ни «Overwatch». Ни мир. Они любят её. Она нужна им. Они хотят то, что она может им дать. Кто-то вытащил бы её к этому времени. Сколько прошло? Месяц? Больше? Они бы не бросили её просто так. Она слишком ценна.

Она всё ещё здесь.

Может, у них нет выбора.

Может, Цюриха больше нет. Или Стокгольма. Или Готланда. Или Мессины. Или Толедо.

Может, остались только омники. Они и макаки на Луне. А может, и нет.

Может, омники уже убили и их.

Может быть.

Ангела думает, что ненавидит «может быть».

* * *

Это должна быть программа-бог. Иначе у них нет шансов. Ни у омников. Ни у численности. Ни у оружия. Ни у припасов. Ни у транспорта. Никакого способа победить.

Не самим по себе.

Надо было завершить начатое. Разобрать их всех до последнего винтика, вместо того чтобы вежливо ждать, пока «хорошие» омники развалятся сами. Разобраться с воюющими остатками, как они это и делают, а затем не останавливаться, пока Земля не освободится от их ошибки. Столько усилий ради народа, который не доживёт до следующего века, и ради чего? Благодарности, которая никогда не придёт и не будет иметь значения, даже если придёт? Зачем? Чтобы кучка мягкосердечных гуманистов почувствовала себя лучше? Поселить бы их всех рядом с их драгоценными омниками, и по крайней мере одна проблема вскоре решилась бы.

Вместо этого они ждут. Реагируют. Позволяют случаться одной неизбежной и предотвратимой трагедии за другой и только потом обрушивают молот. Стамбул. Лондон. Ломбардия. Сотни погибших в каждом. Тысячи забраны в ответ; в битвах, в зачистках, в самосудах. Всё, чтобы отсрочить неизбежное. Им стоило бы просто покончить с этим. Это было бы легко. Большинство омников и так живут в гетто. Загнать их внутрь. Отрезать. А потом войти. Прямо ак они сделали в Кингс Роу.

Они бы ударили в ответ. «Нуль-сектор» ударил бы. Ну и что? Они бы всё равно ударили. Они уже делают это, с провокацией и без.

В кои-то веки они могли бы ударить первыми, ударом настолько сокрушительным, что враг больше никогда не представлял бы угрозы. Даже со своими программами-богами.

Вместо этого они здесь. Снова на полшага назад.

Вместо этого она здесь. Снова ждёт.

Снова бесполезна.

* * *

Может, о ней забыли. Может, её семья мертва. Может, «Overwatch» исчез, и не осталось никого, кто знал бы, что она ещё жива. Зачем раскапывать город, умерший дважды, ради трупа?

Она сглатывает. Пытается. Больно.

Что, если миру пришёл конец? Что, если на этот раз омники не упустили шанс захватить ядерное оружие?

Что, если на этот раз они проиграли?

Сколько она пробудет здесь? Как долго она может здесь пробыть? Будет ли она умирать, снова и снова, вечно, когда её тело иссохнет? Когда воздух, которым она дышит, будет перекрыт оседающим бетоном через сто лет? Останется ли она здесь, чтобы какой-нибудь археолог нашёл её через тысячу лет?

Или она останется здесь, в ловушке, пока солнце не освободит её?

* * *

Она царапает ногтями бетон. Они ломаются. Больно. Она делает это снова.

Она должна выбраться. Должна попытаться. Прорыть путь наружу, если придётся. Потратить на это следующий век, если придётся. Может, не сработает. Может, бетон раздавит её, а может, её наниты прогрызут его. Может, завалы разрушатся и обнажат её со временем. Может, завалы разрушатся, и дождь просочится, чтобы утопить её.

Может, может. А может, нет.

Она царапает бетон. Что-то поддаётся.

Больно.

Хоть какое-то занятие.

* * *

Ангела думает, что хочет умереть.

Если она вообще выберется отсюда. Если. Что вообще останется? Будут ли ждать её люди или омники? Или ни те, ни другие? Будет ли там её семья? Афины не будет. «Overwatch» не будет. Ничего, что она знает, не будет. Иначе они бы вытащили её.

Под её ногтями пыль, и пальцы болят, и крылья зудят, и ей снова холодно, и снова голодно, и снова хочется пить, и это всё, что будет ещё очень, очень долго. Если люди остались, значит, они победили. К тому времени, как она выберется, они уже давно во всём разберутся сами. Она им не нужна. Если их нет, то ради чего она это делает?

Она перестаёт царапать. Нет ни вмятины. Конечно же, нет. На штаб денег не жалели.

Смогла бы она возродить человеческий род в одиночку? Она знает как, но смогла бы? Без чьей-либо помощи? Без необходимого оборудования? Как?

Как-нибудь. Когда-нибудь.

Она должна узнать. Должна попытаться.

Стиснув зубы, она начинает царапать снова.

* * *

Дядя ещё жив? Спас бы он её?

* * *

Было бы ему дело?

* * *

Её глаза распахиваются от странного гула. Ей кажется. В темноте всё едино.

Тихий вздох срывается с потрескавшегося языка. Она проводит большим пальцем по пальцам, по сломанным и сколотым ногтям, стёртым до мяса. Тем, что остались. Какая же халтура. Её собственные наниты отрастили бы их заново. Её пальцев не хватает, чтобы содрать хоть частицу бетона. Они заживают быстрее, чем она добирается до кости. По крайней мере, боль приятная.

Она закрывает глаза. Может, в этот раз она уснёт. Может, ей не придётся просыпаться.

Вибрация, туда-сюда, громкая и пробирающая до костей, разбивает любую надежду на облегчение. Её рот кривится в оскале. Что это?

...что это такое?

Требуется ещё один глубокий, всеобъемлющий гул, чтобы её разум стряхнул туман и сердце забилось в болезненной скачке. У неё перехватывает дыхание, болезненный спазм пробегает по её телу, от макушки до пят. Это оно? Это спасение? Должно быть. Должно быть, правда? Что ещё? Ритмично. Ровно. Кто-то копает. Кто-то должен.

Больно. Она заставляет себя дышать. Помощь идёт. Всё хорошо. Она в порядке. Успокойся. Слушай.

Становится громче. Ближе. Вибрации уходят глубже, пока она не начинает чувствовать их зубами.

Затем они прекращаются.

— Эй... — пытается сказать она, выходит жалкий хрип. Она пытается снова, терпит неудачу. Ещё раз, выдавливая свистящий кашель. Будто глотает кипяток.

Ничего.

Она стучит кулаком по бетону. Борется с давлением на спину. Сжимает зубы, превозмогая ослепительную боль, раскалывающую череп. Она не сдвигается ни на дюйм.

Ангела оседает обратно, мокрая от пота и тёплая впервые за целую вечность, напрягая слух в поисках хоть звука.

Ничего.

Только её собственное, бешено колотящееся сердце.

Это была тяжёлая техника. Должна была быть. Почему она остановилась? Они знают, что она здесь. Должны же, правда?

Холодная хватка сжимает её сердце, достаточно ледяная, чтобы ощущаться сквозь пустую прохладу, с которой она смирилась.

А что, если нет? Что, если они ровняют руины наверху и скоро зальют обломки бетоном. Ещё одна стройка. Оставить мёртвых в земле. Её семья мертва? Они бы не позволили. Они знают, что она здесь. Они бы никому не позволили. Не успокоились бы, пока не вернули её. Она бы не успокоилась. Даже просто ради их тел. Они бы не оставили её здесь.

Если они ещё живы.

Часы проходят. Она считает секунды, не смея закрыть глаза — красный огонёк в её разуме, от одного до шестидесяти, и снова, и снова. Она сбивается со счёта. Снова и снова. Неважно. Она не спит. Это часы, не дни.

Затем, наконец, наконец, гул начинается снова. Тот же, что и раньше. Громче, чем раньше. Ближе, чем раньше.

Рабочая смена, вспоминает она, напоминает себе, успокаивает себя, когда это случается снова. Люди могут работать лишь определённое время, и обычно днём. Она снова считает минуты. Шесть часов. Или десять. Потом они снова останавливаются. Потом приходят снова.

Громче. Глубже. Ближе.

Близко.

Что-то сдвигается, и весь воздух вышибает из её лёгких титанической тяжестью, вдавившей её в спину. Что-то трещит, и тьма становится белой, затем красной, когда зрение медленно возвращается, а с ним возвращается боль.

Она не может дышать. Больно. Но всё нормально. Она будет жить. Она всегда выживает. Один поверхностный, обжигающий вдох за другим.

Теперь так громко. Так близко. Гул сменяется треском, а тот — грохотом. Моменты между ними заполняются своим собственным гулом. Двигатель. Громче и громче. Вскоре он становится оглушительным. Она почти снаружи. Они почти достали её.

Затем всё сдвигается. Что-то подхватывает её снизу, поднимая как куклу. Тяжесть на спине поднимается вместе с ней; давит, сжимает. И затем исчезает.

Она падает. Врезается во что-то твёрдое в оглушительной какафонии. Что-то рвётся. Что-то хрустит. Она снова видит белое, затем катится дальше вниз. Тепло заливает её, всю её, утоляя боль.

Она пытается встать. Падает. Выпускает крылья. Камнем летит на землю. Крики. Руки повсюду, удерживают её. Они что-то говорят. Она не понимает. Больно смотреть. Больно видеть. Она закрывает глаза. Они все такие громкие.

Её уносят. Дают воду. Пить больно. Пить так хорошо. Они говорят с ней. Она не слушает. Она может двигаться, а потом не может. Её держат. Она кусает их. Царапает. Зубы зудят. Крылья ноют. Она выпускает их. Приходят ещё люди. Ещё руки, чтобы держать её. Ей что-то вкалывают. Будто это может её остановить. Она взмывает в небо. Она снова падает. Ещё руки. Ещё тела. Слишком тяжело, чтобы сдвинуть. Слишком сильные, чтобы выскользнуть. Она всё равно пытается.

Ещё крики. Отец? Он жив! Ну конечно, жив. Он бы не оставил её. Он берёт её за руку. Она позволяет. Он идёт, и она следует за ним. Ещё вода. Ванна. Чистая одежда. Кровать. Капельница. Это кажется знакомым. Больница? Больница. Суп; лучший, что она ела. Он кормит её, гладит руку, даёт воду. Она позволяет. Это приятно. И тепло. Она забыла, каково это.

Он говорит. Она пытается слушать, но слова ускользают. Его и её. Они молча смотрят, как садится солнце. В конце концов он засыпает в кресле.

Она не может.

Она встаёт с кровати. Снаружи огни. Снаружи город. Цюрих всё ещё там. Вдали она видит памятник на освещённом склоне. Она открывает окно. Она хочет летать.

Она садится на подоконник. Она просто упадёт снова. Четыре этажа — это больно. Она не хочет больше боли. Может, это поможет. Она чувствует себя... перемешанной. Слишком много всего сразу, думает она. Словно это не помещается внутри.

Она смотрит на город. На памятник. На луну и на город на ней, когда небо проясняется. Часы проходят как минуты. Отец просыпается, спрашивает её о чём-то.

...В порядке она?

В порядке ли она?

Будет в порядке.

Приходит утро, а с ним суета. Новая капельница. Ещё суп, не такой хороший, как раньше. Ещё вода. Ещё врачи. Они задают вопросы. Отец отвечает. Она хочет летать.

Тихо, когда они уходят. Отец уходит с ними. От этого у неё зудят кости. Она пытается почесать их, но ногтей нет. Она включает телевизор. Какой канал это был? Она не помнит. Проверяет один за другим. Вот. Зубры. Шестьдесят тысяч теперь, так? Она сидит на кровати, кутается в одеяло. Так отец её находит. Садится с ней. Говорит с ней. Его слова смешиваются с диктором документального фильма. Она не разбирает ни того, ни другого. Он замолкает. Она хватает его за руку. Зубры смотрят на неё с экрана.

Дверь распахивается. Руки вокруг неё. Крепко. Тепло. До хруста.

Мамины руки.

Её дыхание становится рваным. Её глаза наполняются влагой. Её нос закладывает. В её груди тесно, душит вой в её горле. Её руки движутся, цепляются за женщину, как за спасательный круг. Она прячет лицо в её воротнике, пачкая и его, и себя слезами и соплями. Прорывается всхлип. Маленький, жалкий звук, за ним ещё один, и мамин тоже.

Они остаются так. Как долго, она не может сказать. Не хочет считать. Они остаются так долго после того, как её слёзы иссякают, а всхлипы затихают.

Они остаются так, пока её глаза больше не могут оставаться открытыми, и она больше не может держаться.