Разомкнутый Круг (гет)

* * *

Македонский моргнул, а когда снова открыл глаза, вокруг всё было другое.

Пустой травянистый берег, в десятке шагов обрывавшийся совершенно отвесной стеной куда-то вниз. Под ним, невероятно далеко, сияли волны. Может, они и разбивались о кручу там, у подножия, вздымая пенные кулаки в попытке сокрушить твердь, но это скрывалось от взгляда, если не подходить к самому краю. С того же места, где он стоял, видна была только сверкающая гладь до самого горизонта, и там, где-то рядом с ним — зыбкие, едва различимые острова.

Солнце, катящееся в закат, но ещё не коснувшееся их даже краешком, красило море в розово-золотой, и тем же цветом, только куда прозрачнее и светлее, было наполнено всё пространство до самого окоема.

И в этом искристом мареве парили где-то между небом и водой невиданные величественные существа. Они были слишком далеко, чтобы рассмотреть их ясно, но сердце бывшего домовца сжалось болезненным узнаванием, тем более острым, что он доселе не встречал никого из этих существ.

Рядом с ним тихо, потрясенно ахнула Химера, он перевел взгляд на неё и поразился, как она изменилась.

Он никогда не считал ее некрасивой: как можно считать таковым человека, который тебя спас? И не только от смерти, но от участи куда худшей. И потом слушал, не осуждая, все твои сбивчивые признания, и вытирал твои слёзы, которых ты не сумел сдержать. И держал тебя за руку, которой ты почти перестал стесняться, и ждал тебя столько, сколько ты не мог и мечтать. Нет, она никогда не была некрасивой в его глазах.

Но сейчас он смотрел на неё, едва узнавая — или напротив, узнавая только теперь. Лицо ее, больше не скрытое слоем краски, было светлым и нежным без всяких белил и румян. Тонкую шею не сковывал жесткий ошейник, волосы развевались свободно на легком морском ветру. Ее платье — до самой земли, с оборками и кринолином — теперь не казалось частью гротескного маскарада, ширмой, скрывающей ее недуг от мира, а мир — от соприкосновения с ней, но было уместным и верным, как было уместно и верно всё перед ним.

Македонский не видел, как изменился он сам, но по ее глазам, по расцветшей ее улыбке понял, что изменился — и это тоже уместно и верно.

— Дракон и принцесса, холст, масло, в натуральную величину, — раздался позади них знакомый голос, и Македонский вздрогнул, только сейчас вспомнив, что они здесь не одни.

Он обернулся к Твари и собирался уже рассыпаться в неловких и избыточных благодарностях, к вящему смущению всех присутствующих сторон. Но Тварь остановила его жестом и, чуть более сипло, чем обычно, сказала:

— Я обещала драконов и море, вот они, драконы и море, принимай под расписку.

Отступила чуть вбок, чтобы рассмотреть ошеломленную парочку под новым углом, и закончила:

— Хороши! Но вон туда, — взмах небрежной руки на запад, к островам, — в таком виде вам не добраться. Давай уже превращайся, пока я ещё здесь. А ты, — обратилась она к Химере, — отойди-ка чуть-чуть в сторонку. Мало ли что, второй раз всего лишь.

Македонский вспомнил свой первый раз и чуть не сгорел на месте, без всякого драконьего пламени. Этот срыв стоил сдержавшему его Сфинксу потери протезов на этой и ожогов по всем рукам на той стороне. Или правильнее теперь будет наоборот: на той и этой?..

Он хотел сказать, что не знает, как превращаться, что тогда это было случайно и он не сумеет повторить, но, прежде чем открыл рот, понял, что откуда-то знает. И, наверное, сумеет, если постарается. Стараться Македонский умел.

Оказалось, даже не надо стараться. Наоборот, нужно было только расслабиться и позволить этому произойти.

И — никакого всеопаляющего огня, никаких катаклизмов, ничего. Просто — гладкая, точно полированная красно-черная чешуя, всё измельчаясь, стекает к длинным когтистым пальцам. Просто — новые мышцы и связки, которыми ты словно от роду знаешь, как управлять.

Просто испуганный восторг в глазах Химеры, шагнувшей тебе навстречу. Восторга больше, испуга — щепоткой сверху, и он уже тает, растворяясь во тьме зрачков. И в них он видит крошечного, такого настоящего и словно игрушечного себя. В двойном экземпляре. И каждый вдруг расправляет крылья и бьет ими в воздухе — на пробу и чтобы сделать хоть что-то, а то его разорвет. Из ноздрей рвутся струйки пара не то дыма — не разорвало, просто немного нагрелся.

— Тшш, придержи коней, — безбоязненно тянет к нему руку Тварь — и дотягивается едва ли до плеча, к которым он послушно укладывает крылья. — Дай даме забраться.

Химера отважно подходит, и он пугается, что она упадет — он ведь такой высокий теперь, а у нее на ногах ортопедические шины, сковывающие движения. Тут же вспоминает, что шин и в помине нет, но всё равно опускается, почти укладывается наземь, чтобы ей не пришлось карабкаться далеко.

Тварь в это время приближается прямо к драконьей морде — или лицу, потому что всем бы такую морду — глядится в медные немигающие глаза.

— Старейшего из драконов зовут Калессин. Он подскажет, что вам дальше и как. Если захочешь — можете передать привет.

Дракон не решается спросить, от кого. Отчасти — потому что не уверен, сумеет ли отделить слова от огня и дыма, пытаясь впервые заговорить этим горлом.

Вместо него звучит голосок Химеры — по прежнему низкий и хрипловатый, но уже не надорванный, как раньше, ни снаружи, ни изнутри.

— Спасибо! — кричит она с высоты драконьей спины, вцепившись в шейные выросты гребня. Сияние предвкушающих глаз видно даже оттуда. — Полетели, Мак!

Тот, кто ещё недавно был Маком, благодарно опускает веки, склоняет голову, сам поднимаясь на лапы. Разбегается в два прыжка и, оттолкнувшись от края обрыва, парит, всё дальше и дальше, редко и сильно взмахивая червлеными крыльями.

Может быть, он и оставит себе это имя. Как-никак, с ним связаны лучшие годы из тех, что он провел человеком. Должно же что-то остаться неизменным, когда всё вокруг изменилось.

Тварь смотрит им вслед, пока крылатая тень не становится такой же маленькой и далекой, как другие, едва видимые отсюда. Потом разворачивается спиной к обрыву и шагает из этих мест вникуда. Она не любит заставлять ждать.

__________________

Старейший из Драконов — Калессин — это привет ещё одному ЛОРу, коих тут потопталось уже немало. Это «Волшебник Земноморья» Урсулы Ле Гуин.