Горизонталь доверия (гет)

И Жизнь сказала: "Мой этот мир!"

Из немецкой баллады "Спор между жизнью и смертью"

Лондонской Тризной называли потом это застолье и последовавший за ним Совет, ибо с поминовения началось оно. Брат Пятрас читал католическую поминальную молитву — и никого не смущало, что один из ушедших был православным, а другой — приверженцем англиканской церкви. Потом пили, передавая друг другу чашу — в молчании. За этим столом собрались все, кого коснулся Третий Великий Удар — кроме Александра и Джеймса (они не могли подняться) да брата Юрия, связанного обязанностями целителя. Их было немного — задетых Великим Ударом — и никто никогда не возблагодарит их за это — но они не устанут благодарить Творца. Ни один учебник истории не упомянет о 14 августа 2000 года, ибо эта история пишется на другом языке — не на том, которым описывают грязные игры политиков. Не делить мир — как разбойники делят добычу — предстояло им, а решить, как жить дальше в изменившемся в очередной раз мире.

Тар-Эленна начала Совет:

— Итак, нас здесь трое: Орден Святого Грааля, Возрождённый Нуменор и Англия. Пендрагон представляет Логрис, а Энтони-ярл и воевода… надеюсь, не ту Британию, о которой говорил Логрский Проповедник! Сражение позади, и прежде, чем мы расстанемся до новых битв, надо завершить все дела этих дней. Прежде всего, нам надлежит отдать последний долг ушедшим и позаботиться о живых…

— О каком долге Вы говорите, мисс Тар-Эленна?

— Я говорю, что нам придётся как-то объяснить смерть брата Максима и Гарри Доуна.

— Точнее сказать — бесследное исчезновение, — вставил Пётр.

— Максим из части из воинской рванул, — сокрушённо проговорил Василий, — Теперь, значит, за дезертира числиться будет?

— Он заслужил совсем другое! — со страстью воскликнула Маргарита.

— Воистину, этот юный воин достоин славы, — согласился Титурель.

— А вот об этом надо спросить здешних вождей,- возразил брат Михаил. — Уж если эта страна стала мишенью Великого Удара, никто, кроме её правителей, не вправе решать, следует ли миру людей знать об Адской диверсии.

— Ну что ж, правители Англии, скажите своё слово!

— Моим подданным и так всё известно, — ответил Пендрагон. — Пусть решает Энтони.

— Пусть всё остаётся, как есть, — отрезал премьер. — Вряд ли мировое сообщество сможет переварить всё, что здесь произошло, зато проблем будет больше, чем достаточно.

— Измельчали вожди, — с изрядной долей презрения произнесла Наследница.

— Простите — не понял!

— Говорю — хорош был бы Хродгар, если бы засекретил события в Хеороте.

— Подвиги Беовульфа воспели скопы, — сказал брат Пётр, — А эти события растерзают и сожрут журналисты. Уж лучше — “top secret”.

— Да, — согласился Михаил. — Это, по крайней мере, не больно.

— Значит, будет засекречено, — подытожила Владычица. — Как только вернёмся в Россию, прикажу московским братьям уладить вопрос о Максиме. Боюсь, без Силы тут не обойтись — придётся встретиться с руководством воинской части и внушить им подходящие воспоминания. А его матери я сама всё скажу.

— Что Вы ей скажете?

— Правду. Она имеет право знать.

— Но…

— Имеет! — мягко, но решительно отрезала Тар-Эленна. — Что же до Гарри Доуна…

— Это я беру на себя, — перебил Майлз Мессерви.

— Он сделает это, я вам обещаю, — подтвердил Энтони.

— Я не сомневаюсь, что никто не сделает это лучше тебя, воевода, — заверила Владычица. — Уж ты-то своего человека посмертно обесчестить не дашь.

— Только не объявляй самоубийцей, — предостерёг брат Пятрас. — Не лишай его помощи Святой Церкви: она ему сейчас как никогда нужна. Помни, что он в плену у очень, очень жестокого врага.

Майлз конкретизировать не стал, предпочитая переменить тему:

— А что там с живыми?

— Об этом мы хотели бы спросить тебя, — ответил Пендрагон.

— О чём именно?

— О твоём человеке по имени Джеймс. Он был верен тебе и госпоже Елизавете… слишком верен, чтобы слепо следовать инструкциям. А ты мог — и должен был не давать хода делу.

— Не исключено, что Джеймс-англичанин искал смерти в бою, — вставил Пётр.

— Но вот — битва закончена, — продолжал Пендрагон. — Он жив, а дело запущено. Скажи, можно ли ещё что-то сделать?

— Пожалуй, ещё можно. Я постараюсь…

— Обвинение будет снято, — заверил Энтони. — Самое большее — через месяц.

— Спасибо, Энтони, — улыбнулась Владычица. — Если б каждая страна имела такого правителя…

— Что это он обещаниями разбросался? — шепнула Маргарита мужу.

— Должно быть, предвыборная лихорадка начинается.

— Так у них же выборы ещё не скоро.

— Значит, будут досрочные.

— А мы причём?

— Вместо тренажёра.

— Мисс Тар-Эленна, о чём это шепчутся ваши люди?

— Да вот, говорим, что все вожди мира одинаковы … — начал было Николка, но жена поспешила его перебить:

— И наша Владычица тоже: беседовала о чём-то там с тем демоном за закрытыми дверями — а нам не рассказывает!

- Верно!

— Почему молчишь?

— Давай выкладывай!

— Я желаю знать, за что бился!

Владычица сделала всем знак замолчать:

— Конечно, брат Дмитрий, ты имеешь право… и вы все — тоже.

Тар-Эленна встала. В течение всего Совета она говорила сидя, но сейчас встала. И она — перед которой, бывало, склонялись сильные мира сего, спускавшаяся в Ад, Владычица, чьё верховенство в этом деле признали и Повелитель Логриса, и Король Грааля, и даже премьер-министр Великобритании — она стояла перед соратниками, как… на экзамене? На исповеди? Перед судом? Она говорила по-русски, сестра Ксения переводила её речь для англичан. Елена не обращала внимания на перевод, но успевать за ней было нетрудно: невозможно говорить быстро, когда каждое слово рождается из крови сердца!

— Да, вы все имеете право знать — вы, как никто другой! Как ушли вы тогда… Словом, он сам решил выступить в роли обвинителя… Нет, не просите меня повторять всё то, что мне пришлось выслушать о вас! О брате Александре… и о тебе, Энтони, — она на миг остановила взгляд на нём, тень прошла по её лицу, но тут же исчезла — растворилась так же легко, как возникла,- И обо всех вас. И самое страшное в том, что всё это было правдой… я знала это слишком хорошо… Говорят, мёртвые слепы в мире живых. Так вот, братья мои, это не так. Все вы свидетели, как ныне эти самые мёртвые, которые натерпелись от нас, пока были живы, которых мы угробили собственными руками — да, угробили, и вы это знаете! — вы все свидетели, как они явились, чтобы спасти нас. Они сделали это — не могли не сделать! — потому, что им ведома наша красота. Это не они — это мы слепы в нашем собственном мире! Мы только на похоронах умеем говорить «Вот, он был прекрасен» — сказать так о живом человеке выше наших сил! И я тоже была слепа — там, в этой комнате. Силы Небесные, как покорно я выслушивала всё, что он говорил! И как легко соглашалась в сердце своём… не знаю, читал ли он это — но если он знал, что у меня в сердце, он мог бы уже торжествовать победу. Должно быть, он понял это — понял, что меня, а через меня и всех нас можно брать голыми руками — и заявил, что готов подтвердить свои слова оружием. Я должна была согласиться на поединок, но я молчала — молчала потому, что знала: битва уже проиграна. А он ждал моего ответа. Он склонился надо мной — и я увидела его лицо совсем близко. Это было невыносимо! Когда я встречалась с ним прежде в Нью-Йорке и … и там — он и то не был так страшен, как тогда — в людском обличье. Чтобы по крайней мере не лишиться рассудка, я попыталась представить, как выглядело это лицо, когда в теле жила человеческая душа. Мне тогда стало ясно, почему на лицо его так тяжко смотреть. Видеть убийцу, насильника, вандала — это страшно, но видеть осквернённый храм — это … это больно! Я чуть не закричала: «Проклятый! Не смей глумиться над образом Божьим!» И тогда … тогда всё вдруг встало на свои места. Если я хотела верить в Бога — а там невозможно было не верить, там, наедине с этим, даже законченный материалист уцепился бы за эту веру, как за соломинку! — если я хотела верить в Бога, то должна была верить и в Его творение, в Его образ и подобие. Может, раньше — до Вифлеема — и возможно было иное — но теперь уже по-другому нельзя… Я увидела — да, почти физически увидела — как вы сидите там, в холле. Вот ты, брат Николай — ты всё время цеплялся за кресло и потягивался — ты всегда так делаешь, когда приходится ждать. А ты, брат Михаил, несколько раз доставал из кармана пачку «Примы», но так и не закурил… а потом увидела и тех из вас, кто ждал там, на стоянке… и тех, кто остался в России. Вы все ждали там — кто где — и… и верили! Верили в меня. И одно это уже лишало меня права не верить в вас! Всё, что я успела узнать о каждом из вас, вдруг слилось воедино, и я увидела … увидела, как вы прекрасны. Братья мои, вы не представляете, насколько вы все прекрасны! И то, что он называл уродством, в действительности было изломанной красотой. А он, видно, ничего не заметил. А если и заметил, то отступать уже было поздно. Я дала согласие на поединок — и знала, что, хотя поединок ещё не начинался, они уже побеждены. Ваша вера пересилила их. Спасибо вам, родные мои! Спасибо, что вы есть на свете — и что вы именно таковы!

Владычица опустилась на скамью — усталая и обессиленная, словно в этой речи вылилась вся её жизнь. Она молчала. Молчали и все остальные. Энтони, казалось, боялся даже смотреть на нуменорскую деву. Но Николка не был бы самим собой, если бы не расторг это запредельное безмолвие:

— То-то — прекрасны! А то всё за уши да за уши!

Энтони без особых проблем вернулся к привычному «стилю общения»:

— Хорошо, теперь мы знаем всё … или почти всё о том, что произошло. Но хотелось бы знать, какова вероятность повторения подобных событий? И что мы можем противопоставить в случае новой атаки?

— Ты христианин, Энтони-ярл, и знаешь, что можно противопоставить Аду, — ответил Титурель. — А если не знаешь — спроси святых отцов.

— По-моему, — возразил Пендрагон, — Наш друг Энтони имеет в виду опасность повторения Великих Ударов.

— Да, именно это, — подтвердил Энтони.

— А об этом лучше всего спросить Тар-Эленну. Что говорит об этом известное тебе пророчество, Владычица?

— Пророчество Тар-Сильмариэнь говорит о Тёх Великих Ударах. Ныне отбит Третий. Но о том, что будет после него, сестра Мария не говорила.

— Но всё-таки время сейчас небезопасное, — сказала Ксения. — Разлом идёт.

— Какой разлом?

— Разлом веков. Десять лет в одну сторону, десять в другую — всего можно ждать.

— Мисс Тар-Эленна, Вы уверены, что Ваша Наследница не преувеличивает?

— Скорее, она преуменьшает.

— Вот именно! — подтвердил брат Дмитрий. — Сейчас же ещё разлом тысячелетий, значит, век — туда, век — обратно!

— Спасибо, успокоили.

— Двадцатый век век мы уже пережили, осталось пережить двадцать первый.

— Да, новые Великие Удары возможны в ХХI веке, — сказал Титурель. — Не обязательно в Англии, но — как знать … планы Врага нам неведомы. Лучше уж быть готовыми к этому.

— И что же Вы предлагаете?

— Прежде всего — освятить здание штаб-квартиры МИ-6, — посоветовал брат Михаил. — Иначе Враг может вновь воспользоваться этой «болевой точкой».

— Вы слышали, сэр? Надо освятить.

— Господин премьер-министр, вы что — предлагаете устроить из нашего ведомства проходной двор?

— Вот именно это и сделали бесы, — напомнил брат Пётр. — Или ты их не заметил, воевода?

— Зато мы с Лил заметили, -вставила мисс Манипенни.

— Гарри Доун, полагаю, тоже, — добавил Энтони. — Так что освятить придётся.

— Что ж, давайте ещё журналистов приведём!

Тар-Эленна сделала вид, что не заметила мрачной иронии Майлза:

— Если уж ты так не доверяешь английским святым отцам, то это может сделать наш брат Пятрас, и уверяю тебя — он пресс-конференций не даёт.

— Я готов, — подтвердил брат Пятрас. — Если, конечно, ты, воевода, и твои люди согласны принять католического священника…

— Они будут согласны! — поспешил заверить Энтони.

Майлз Мессерви ударил по столу:

— Приводите кого угодно! Хоть муллу, хоть раввина из Израиля — только имейте в виду, господин премьер-министр, я снимаю с себя всякую ответственность за последствия!

— Тебе ни за что не придётся отвечать, — улыбнулся Титурель.

— Ну вот, кажется, и всё? — сказал Пендрагон.

— Нет, не всё, — возразил брат Дмитрий. — У нас же ещё два осквернённых места.

— И верно, я-то чуть не забыла про них… значит, кабинет Гарри Доуна и заброшенный дом. Кабинет очистишь ты, брат Пятрас — перед тем, как здание освящать.

— Не знаю, справлюсь ли я один — после того, что произошло там.

— Тогда возьми кого-нибудь.

— Я бы хотел, чтобы это был брат Пётр.

— Хорошо. Брат Пётр, ты пойдёшь с братом Пятрасом, — Тар-Эленна краем глаза взглянула на Майлза Мессерви. Тот уже не возражал. — А заброшенным домом я займусь сама. Со мной пойдёшь ты, брат Михаил, и ты, брат Василий.

— Во Имя Света! — почти в один голос отозвались братья-законники.

Все ждали, что она завершит Совет, но этого не произошло.

— Ну, а теперь — что касается отрока Дениса.

Услышав своё имя, отрок вскочил — совсем как в школе (когда заранее знал, что «двойка» обеспечена).

— Да-да, Про тебя говорю! Тебе что было сказано? Ночью не ходить — на стоянку не возвращаться. Себя не жалко — так хоть Мэриэнн бы пожалел… ты хоть понимаешь, чем это могло закончиться для вас обоих? Выдрать бы тебя как следует… ну да ладно. Кабы ты меня послушался, брату Александру и Джеймсу-англичанину живыми бы не бывать, да и вообще неизвестно, как бы тогда дело повернулось. Всё же не зря тебя брат Александр учил… да только больше он тебя учить не будет. А кто будет — это Титурель решит. Всевышнему угодно, чтобы ты нёс службу не в Братстве Дунаданов, а в Ордене Святого Грааля. Скоро ты отправишься в Монсальват.

Потрясённый Денис поднял голову:

— А мама… можно мне с ней попрощаться?

— Да, Денис, — ответил Титурель, — Ты ещё вернёшься в Рыбинск. Ты ведь должен сдать переэкзаменовку, не так ли? Когда ты сдашь, я пришлю за тобой…

— А он-то надеялся! — вставил Николка.

— …но с этой минуты ты — часть нашего Ордена.

Денис сел. Теперь ему был ведом смысл пророчества Софии. А Титурель обратился к Майлзу Мессерви:

— Сэр Майлз! Я — Король Святого Грааля — прошу руки Вашей племянницы для моего подданного Дениса.

— Да что вы! Ей ведь только тринадцать!

— Денису тоже тринадцать, но ведь они вырастут, — возразил Пендрагон. — А обручить их мы можем уже сейчас. И лучше бы тебе не препятствовать этому.

— Соглашайся, воевода! — сказала Владычица. — Денис этой ночью твою племянницу от бесов уберёг — неужто от людей не убережёт!

— Время придёт — выкуп царский дадим, в обиде не будешь! — пообещала Ксения.

Энтони тоже счёл нужным высказаться:

— Сэр, в таком деле я, конечно, не могу Вам приказывать, но я присоединяюсь к просьбе наших союзников!

— Делайте, что хотите! — сказал, наконец, Майлз. — Я согласен.

Денис и Мэриэнн стояли рядом — под взглядами присутствующих — и им несколько странно было всеобщее внимание.

— Благослови вас Бог, дети мои! — сказал брат Пятрас.

Ксения — без слов — поднялась из-за стола, сняла с полки резную шкатулку и так же безмолвно вручила её Мэриэнн. Та открыла шкатулку, Денис достал то, что в ней лежало, и приколол к платью своей невесты. Теперь все видели, что это был серебристый цветок. И только в следующее мгновение все разглядели, что цветок был металлическим.

— Из чего это? — спросил Энтони.

— Земные языки не знают имени этому металлу, — ответила Владычица. — Брат Фёдор-кузнец извлёк его из небесного камня, что упал на рассвете возле Дома Братства, когда сравнялось три года, три месяца и три дня от основания Возрождённого Нуменора. Тогда он и сковал эту брошь. Но мы решили, что она слишком драгоценна для того, чтобы кто-то из нас владел ею, и ждали случая, чтобы подарить её. И вот — дождались! Лучшего нельзя было и помыслить.

С Еленой невозможно было не согласиться. Чудесный цветок высветил красоту Мэриэнн, словно вознеся её выше мира смертных и явив в сиянии Вечности.

— Со времён встречи Берена и Лучиэнь не было более счастливого дня, — произнесла Владычица.

— Воистину так, — сказал Пендрагон, — Ибо многое суждено их потомкам.

— Живым воплощением Союза Троих станет союз этих двоих, — добавил Титурель. — Рыцарь Святого Грааля, дарованный Возрождённым Нуменором, и прекрасная дочь Логриса…

— Студентка, спортсменка, комсомолка!

— Ты мог бы помолчать, брат Николай.