Эхо двух солнц (джен)

Шаг Вивиан и Мирали вперёд сломал строй окончательно. Мик первым бросил копьё. Древко ударилось о корень, подпрыгнуло и осталось лежать поперёк дороги. За ним сорвался широкоплечий мужчина с рассечённым предплечьем; ещё один отступил спиной, споткнулся о тело Тейра, поднялся на четвереньках и уже оттуда рванул к кустам. Гарн успел выкрикнуть что-то злое, но голос утонул в треске веток. Паника перестала быть общей волной и распалась на отдельные рваные всплески: бежать, не упасть, не оказаться последним. Ни одного слова эмпатия не приносила, только одинаковое судорожное желание увеличить расстояние между телом и четырьмя тёмными клинками.

Вивиан остановилась на один удар сердца. Перед ней больше никто не нападал. Олден лежал у колеи, Сев не двигался, Карр осел возле кустов. Впереди мелькали спины. Воздух входил в лёгкие наконец свободно, и вместе с этим пришло почти болезненное облегчение: если остаться здесь, поток чужой боли начнёт стихать. Мирали стояла в двух шагах, опустив концы сабель к земле. На её щеке блестела влажная дорожка, дыхание дрожало мелко и зло. Они посмотрели друг на друга. Позади не прозвучало ни приказа, ни напоминания. Дара и Бенедикт по-прежнему сидели в седлах. В памяти обеих жило другое, вбитое в них сотнями раз правило: тот, кому позволили уйти вооружённым и испуганным, перестаёт быть прошлой угрозой и становится будущей. Сейчас это знание не требовало голоса родителей.

Мирали первой повернула голову к лесу. Между стволами ещё чувствовались шестеро — Гарн, Мик и остальные, которых бой не успел достать окончательно. Их страх удалялся, но не исчезал. Каждый метр делал его слабее, и именно это было самым соблазнительным. Вивиан сжала рукояти сильнее. Мышцы предплечий ныли от напряжения, хотя сами клинки казались невесомыми. Она шагнула с дороги в мокрую траву; Мирали пошла рядом.

Физически преследование оказалось проще тренировочных забегов. Разбойники ломились напрямик, цеплялись одеждой за ветви, скользили на корнях. Вивиан и Мирали двигались экономно, обходя густой кустарник по узким промежуткам, читая рельеф на два шага вперёд. Их ноги сами выбирали опору. Там, где мужчина впереди перелезал через поваленный ствол обеими руками, Вивиан касалась коры подошвой и уже приземлялась с другой стороны; Мирали проходила рядом почти без изменения темпа. Только эмпатия превращала каждый лёгкий шаг в усилие: по мере сближения чужая паника становилась плотнее, возвращалась в грудь, в горло, под язык металлическим вкусом.

Первым они настигли мужчину с рассечённой рукой. Он услышал их, обернулся и упал на колени так резко, что ударился о камни. Сабля выпала из здоровой руки. Он поднял обе ладони перед лицом. Рот открывался и закрывался; потом прорвались слова — сбивчивые обещания, клятвы, просьба отпустить. Вивиан остановилась перед ним. Его ужас уже не имел ничего общего с боем. В нём была только животная ясность: ещё секунду, ещё вдох, ещё один шанс оказаться где угодно, кроме этого места. Это желание жить вдавило себя в обеих так глубоко, что Мирали согнулась на вдохе, будто получила удар в живот.

Мужчина смотрел Вивиан в глаза. Она подняла правую саблю. Рука двигалась ровно, как на занятиях Дары; запястье осталось мягким, плечо не поднялось. Клинок вошёл коротко. Его тело дёрнулось, и через обеих прошла вспышка такого чистого отчаяния, что Вивиан на секунду потеряла звук леса. Остались только чужие лёгкие, пытавшиеся втянуть воздух, и сердце, которое ещё не знало, что работа уже закончена. Она выдернула клинок и отвернулась только после того, как этот эмоциональный источник погас.

Мирали вытерла рот тыльной стороной запястья. На коже ничего не было, но вкус чужой крови держался густо и липко. Они побежали дальше.

Мик оказался следующим. Он забился между двумя корнями старого бука и, увидев их, попятился, пока спина не упёрлась в ствол. Юношеский страх ударил иначе — выше, тоньше, почти болезненной дрожью в зубах. Он бросил нож в траву и вскинул пустые руки. Лицо было мокрым, подбородок дрожал. Мирали приблизилась первой. Мик что-то сказал про мать, потом ещё раз, уже тише; смысл приходил через слух, а эмпатия давала только бешеное желание жить. Мирали смотрела прямо на него, и левая сабля у неё слегка дрожала у самой гарды.

Она выровняла дыхание. Вивиан рядом почувствовала не её мысль, а знакомое усилие тела — жёстко собранный живот, зафиксированное плечо, волевую попытку удержать себя в настоящем. Когда Мирали ударила, Мик успел закрыться ладонью. Лезвие прошло сквозь защиту и дальше; боль вспыхнула между ними так ярко, что Вивиан сама прижала язык к зубам, чтобы не застонать. Мирали закончила вторым коротким движением. По её щекам уже текли слёзы, но лицо оставалось неподвижным.

Дальше они разделились без слов. Вивиан ушла вправо за двумя беглецами, Мирали — вслед за Гарном и ещё одним мужчиной. Лес наполнялся короткими сценами, слишком близкими и слишком человеческими: один пытался спрятаться под выворотнем и закрыл голову руками; другой обернулся с палкой, сделал единственный отчаянный выпад и почти сразу бросил её; третий упал, повредив лодыжку, и пополз, цепляясь пальцами за мох. Каждый раз техника оставалась прежней — точной, бесстрастной, почти красивой. Каждый раз внутрь обеих входил новый чужой конец: спазм диафрагмы, холод в кистях, дрожь кишечника, давление в груди, провал под сердцем. Расстояние между убийцей и жертвой переставало что-либо значить: чужая агония всё равно оказывалась внутри обеих.

Гарн добежал дальше всех. Он потерял меч где-то по дороге, но нож сохранил. Когда Мирали вышла к нему на маленькую поляну, от Мясника остался только большой испуганный человек. Плечи ходили ходуном, перебитый нос был белым от напряжения, нож он держал двумя руками. Вивиан появилась слева через несколько секунд, тяжело дыша; на её клинках темнела кровь. Гарн переводил взгляд с одной на другую, и его страх оказался самым сильным из всех — не потому, что он боялся боли больше, а потому, что слишком долго считал себя человеком, которому такое не может случиться.

Он бросил нож. Колени ударились о влажную землю. Гарн заговорил быстро, хрипло, обещая деньги, место, имена, всё, что у него было. Вивиан стояла напротив и чувствовала, как собственное тело требует отступить. Достаточно было сделать шаг назад. Поток прекратился бы позже, когда Гарн убежал бы далеко. Мирали рядом дышала через рот; слёзы дошли до подбородка и падали на ворот одежды. Несколько ударов сердца клинки оставались опущенными. Потом Гарн посмотрел сначала на одну, потом на другую, и в его лице осталось только ожидание приговора. Вивиан подошла ближе. Мирали тоже. Они встретились с ним глазами. Два тёмных клинка поднялись почти одновременно, и общий эфир на мгновение стал чистым до боли: никакой ярости, никакой жадности, никакой роли главаря — только человек, который отчаянно не хотел исчезать.

Они ударили.

Чужое отчаяние хлынуло в обеих сразу, густое и удушающее. Вивиан согнулась, но удержала саблю. Мирали зажмурилась на полсекунды и закончила движение до конца. Гарн рухнул между ними, а его страх ещё несколько мгновений продолжал жить внутри их грудных клеток, пока не оборвался. Лес снова стал слышен — капли с листьев, тяжёлое дыхание, далёкий скрип седла на дороге. Вивиан и Мирали остались стоять над телом с опущенными клинками. Бежать было больше не за кем.

* * *

Если после этой главы хочется кричать — кричите в комментариях.