Время и терпение (гет)

Учебный год начался даже лучше, чем Гермиона ожидала. Некоторые студенты были в замешательстве от нового обязательного предмета для первого курса, где их впервые знакомили с такими понятиями, как алгебра и грамматика. Северус пообещал: если работа команды из трех профессоров даст плоды, он снова пойдет в Совет, чтобы расширить этот курс и по объему, и по штату.

Добавление пятых курсов в расписание стало приятным вызовом, теперь Гермиона готовила их к СОВ. Ученики горели желанием учиться, и девушка была в восторге, завидев Вайолет Хинсон, робко машущую ей с первой парты третьекурсников. Девочка расцвела и стала одной из самых ярких учениц на потоке, и Гермионе было очень приятно видеть ее на арифмантике.

Ежедневное преподавание, бесконечные встречи с Септимой и Северусом, а также совместные уроки с Минервой и профессором магловедения Эдриенн Грассли забивали дни под завязку. Первые две недели казалось, что у нее нет ни секунды на собственную работу, не говоря уже о чтении для удовольствия. Впрочем, лихорадило всех, поэтому она ничуть не удивилась, когда Минерва попросила перенести пятничную встречу на вторую половину дня.

Гермиона ни о чем не подозревала, пока в конце долгой рабочей недели не вошла в учительскую. Там ее встретил оглушительный хор поздравлений и каскад магического конфетти, меняющего цвет, явно работа Уизли.

— С днем рождения, девочка! Знаю, что до твоего двадцатилетия еще пара дней, но раз уж ты работаешь за двоих, я решила, что небольшое опережение не помешает. — Минерва лучилась радостью, стоя рядом с Септимой. Они расступились, открыв вид на огромный торт, рядом с которым с гордой улыбкой стояла Тилли.

На глаза Гермионы навернулись слезы, когда она обвела взглядом коллег, ставших ей друзьями. Даже Северус притаился в углу, подальше от конфетти и искр, с бокалом чего-то шипучего в руке. Он не улыбнулся ей открыто, но поднес бокал к губам, скрывая приподнятые уголки губ от всех, кроме ее внимательного взора.

Праздник пришелся всем по душе: после первых недель учебы профессора выпили, пожалуй, чуть больше пунша, чем полагается в будний день. Филиус зачаровал инструменты на тихую классику, но они вдруг начали самовольно менять стиль, перекрывая гул голосов скрипичным соло из «Baba O'Riley» или вступлением к «Kashmir». Это заставило Гермиону и Эдриенн хихикать, а остальных профессоров недоуменно переглядываться.

Хотя Северус сохранял полную бесстрастность и не произнес ни слова, она знала: это его рук дело. Один только музыкальный вкус не оставлял сомнений, даже если бы она не знала, что больше никто в комнате не способен на подобное хулиганство без единого лишнего жеста.

В конце концов, профессор чар сдался и отправил инструменты обратно в класс, не желая слушать «этот ужасный шум». Гермиону это вполне устроило, она всегда предпочитала чаепитие с тихой беседой шумным концертам. Пока Тилли раздавала торт, со свежей клубникой и ванильным кремом, Гермиона ходила по комнате, болтая с коллегами и принимая небольшие подарки.

Она знала, даже не открывая свертков, что внутри книги. И это ничуть не расстраивало; напротив, свободный вечер манил перспективой изучить новинки, выбрав одну, чтобы почитать, нежась в ванне. От Северуса не было никакого аккуратно упакованного прямоугольника, даже когда он принял ее предложение взять второй кусок торта.

— Надеюсь, вы не будете слишком заняты чтением в эти выходные, чтобы отпраздновать? — он приподнял бровь. Жест, который никому в комнате не показался бы подозрительным.

Ее ответная улыбка, скрытая от посторонних глаз, поразила бы любого присутствующего.

— О, планы на воскресенье достаточно заманчивы, чтобы выманить меня из логова.

Все считали, что она уезжает на выходные к друзьям в Лондон. В Лондоне она действительно окажется в воскресенье, но по другой причине: Северус организовал поход на постановку «Кандида». Это был уже четвертый спектакль, который они посещали вместе; оказалось, что оба они страстные театралы и прекрасные спутники друг для друга, как и в большинстве дел.

Они решили провести в городе целый день, как делали уже не раз. Если кто и замечал, что директор и подмастерье арифмантики уходят вместе, то единственным человеком, рискнувшим подать голос, была Минерва, она с явным удовольствием расспрашивала их о впечатлениях после постановок.

Это, кстати, стало вдохновением для еще одного пункта их реформы — вопиющего отсутствия культуры и искусств в образовании. Гермиона заметила, что единственным творческим кружком в Хогвартсе был хор Филиуса. Когда Северус объяснил, что маги редко утруждают себя обучением музыке, ведь инструменты можно просто зачаровать, они провели весь ужин, обсуждая упадок творческих начинаний среди волшебников. Гермиона как-то раньше не обращала на это внимания, вероятно, потому что выросла в окружении маггловской культуры, а потом была слишком занята спасением мира.

— Почему Минерва не упомянула об этом, когда мы работали над расширением учебного плана? Она сама вызвалась вести письмо и литературу, я думала... — Гермиона замолчала в замешательстве.

— Минерва полукровка, она выросла на маггловской литературе, как и ты. Но не в той семье, где могли позволить себе регулярные походы в театр. Судя по нашим разговорам, ее цель начать с необходимого: исправить чудовищную грамматику и, возможно, заставить хоть кого-то прочитать книгу ради удовольствия.

— Но как же все остальное? Музыка, живопись... ведь кто-то же пишет картины, откуда берутся все эти портреты? — ее голос начал звенеть от возмущения, пока рука Северуса на ее предплечье не заставила замолчать на полуслове.

— Это зияющая пустота в системе образования. И ты уже начала помогать ее заполнять.

— Но я учу их математике! А кто-то должен учить их танцевать, рисовать, слагать стихи и...

— А что есть основа рифмы, если не паттерны? То есть математика. Что есть искусство без перспективы? Тоже математика. — Он выглядел куда спокойнее нее. Впрочем, он-то давно знал, что маги почти не развивают эти навыки.

Она отхлебнула слишком много вина, закашлялась и откинулась на спинку стула, задумавшись.

— Дело в том, что таланты среди магов редки, или в том, что их просто не раскрывают?

— Второе. — Он с ухмылкой перехватил счет раньше, чем она успела к нему потянуться. — У них почти нет шанса проявить себя. Все просто зачаровывают инструмент, так что никто и не знает, мог ли из него получиться великий музыкант.

По пути к театру Гермиона спросила:

— А как Совет отнесется к введению уроков искусства?

— Не слишком благосклонно. Но они мало что могут сделать с внеклассными занятиями, которыми руководят профессора. — Уголок его губ дрогнул в той самой улыбке, которую он берег только для нее.

— И кому же ты планируешь поручить эти внеклассные?

— Ну, не только тебе. Профессор Фицджеральд — магглорожденный и большой любитель кино. Хочет создать киноклуб. Я отправил его к Эдриенн Грассли, чтобы согласовать это с ее программой. Легкий способ подсунуть этим маленьким негодяям немного культуры так, чтобы они и не заметили.

— Вечер кино в Большом зале? — спросила она, протягивая билеты капельдинеру.

— Или на лужайке в конце года.

Она фыркнула:

— Ты с ума сошел. Они же будут миловаться на одеялах, а не «Касабланку» смотреть.

— Для улицы я бы предложил что-то иное. Возможно, «Индиану Джонса» — заодно и историю подучат.

Она сморщила нос:

— История там изложена крайне...

— Крайне лучше, чем то, что они получают сейчас. Даже на уроках истории.

— Ты хочешь убрать Биннса? — это удивило Гермиону. Биннс был самым дешевым и беспроблемным сотрудником.

— Отправить на покой, да. В этом классе никто не узнал ни одной чертовой вещи еще с тех времен, когда я сам был студентом.

Они улыбались друг другу, пока свет медленно гас, переключая их внимание на сцену. Вскоре оба погрузились в действие, и к антракту Гермиона уже вовсю размышляла о создании театрального кружка. Конечно, не для «Кандида», но в маггловских школах это было так естественно.

Северус не выглядел удивленным, но выразил сомнение: хватит ли у нее сил совмещать это с возросшей нагрузкой и работой подмастерья. «Твоя собственная работа должна быть на первом месте», — заявил он, и по его взгляду не оставалось сомнений, почему это так важно для него.

Во втором акте его рука легла на ее руку на подлокотнике. Весь остаток шоу Гермиона не могла удержаться от того, чтобы украдкой не поглядывать на их руки в темноте. Если бы кто-то спросил ее позже, чем закончилась пьеса, она бы не смогла ответить.

Зато она помнила каждую деталь их прогулки до точки трансгрессии под мостом Ватерлоо: как они шли рука об руку, как прохладный бриз с Темзы заставил ее прижаться к его боку, чувствуя его тепло и запах. То, как слова были не нужны, пока они наслаждались тишиной вдвоем. То, как он смотрел на нее — глазами, сиявшими даже в темноте, прежде чем обнять и прижать к себе на краткое мгновение, пока их сердца бились в унисон. А затем рывок, и они снова в кабинете директора.