Тонкое искусство пофигизма (гет)

Всё было устроено точно так же, как во время злосчастного Бал‑Маскарада, — даже с закусками и вином (хоть, конечно, и не шампанским, потому что это уже было бы перебором). Счастливая мысль превратить унизительную полицейскую процедуру в вечер памяти Аркадия Сергеевича пришла в голову хозяину дома, Савелию Шестаго. Ныне он чувствовал себя ещё большим именинником, чем накануне. Утром, узнав о трагедии, Савелий Шестаго поначалу испугался и даже испытал искреннюю жалость к бедному Поджио — так что и предался невесёлым раздумьям. Но позднее, когда стало ясно, что скандальная слава Бал‑Маскарада превзошла самые смелые его чаяния и главные события, возможно, ещё впереди, хозяин дома полностью избавился от уныния. Всю вторую половину дня он занимался срочным обновлением чёрного муарового сюртука, занафталинившегося в шкафу со времён последних похорон.

Состав участников этого нового Бал‑Маскарада — на сей раз не званого, а вызванного — тоже был почти тот же. По понятной причине отсутствовал Аркадий Сергеевич: его неотмщённый дух представляли товарищ прокурора и полицмейстер. В отличие от вчерашнего вечера с самого начала присутствовала Наина Георгиевна. Она была оповещена о следственном эксперименте официальной повесткой и прибыла точно в назначенное время — в девять часов. Феликс Станиславович предполагал, что её придётся доставлять под конвоем, но этого не потребовалось.

Наину Георгиевну считали виновницей несчастья, и, приехав, она сразу затмила хозяина, отодвинув Савелия Шестаго на дальний план. Сегодня Наина Георгиевна была ещё прекраснее, чем всегда. Лиловое траурное платье необычайно ей шло, длинные чёрные перчатки подчёркивали стройность рук, а бархатные глаза лучились каким‑то особенным, загадочным светом. Она держалась без малейшего смущения — напротив, как истинная царица, ради которой и созвана вся эта тризна.

Главный подозреваемый был тих, молчалив и совсем не похож на себя вчерашнего. Загримированная Жанна Аркадьевна с удивлением отметила, что лицо его нынче, в отличие от того дня, имеет выражение умиротворённости и даже довольства.

Зато Пётр Георгиевич был весь ощетинен, как ёж: без конца говорил дерзости представителям власти, громогласно возмущался позорностью затеянного спектакля и демонстративно отворачивался от сестры, показывая, что не желает иметь с ней никакого дела.

Из прочих участников обращал на себя внимание Краснов — он без конца всхлипывал и сморкался в преогромный платок. В начале вечера Краснов высказал желание прочесть оду, посвящённую памяти покойника, и успел продекламировать две первые строфы, прежде чем Бердичевский прервал его за неуместностью.

Он пал во цвете лет и славы,

Кудесник линзы и луча.

Блеснул судьбины меч кровавый,

Покорный воле палача,

И пламень боговдохновенный

Не светит боле никому.

И погрузился мир смятенный

В непроницаемую тьму.

Владимир Львович снова приехал позже всех — и снова обошёлся без извинений. Напротив, это Лагранж рассыпался перед ним в многословных оправданиях, прося прощения за то, что отрывает занятого человека от государственных дел.

— Что ж, вы исполняете свой долг, — скучливо бросил Бубенцов, беря у секретаря папку с бумагами и пристраиваясь в кресле. — Надеюсь только, что это продлится недолго.

Феликс Станиславович сразу взял быка за рога:

— Дамы и господа, прошу в салон, — сказал он и толкнул створки двери, что вела в соседнее помещение.

Совсем как в тот вечер гости покинули гостиную и переместились в выставочный зал. Правда, сегодня картин там не было — остались лишь сиротливые бумажные полоски с названиями безвозвратно погибших произведений.

Полицмейстер остановился возле надписи «У лукоморья».

— Надеюсь, все помнят три фотографии с изображением некоей обнажённой особы, висевшие вот здесь, здесь и здесь, — начал он и трижды ткнул пальцем на пустые обои.

Ответом ему было молчание.

— Я знаю, что лицо натурщицы ни на одном из фотографических снимков не было видно полностью, однако желал бы, чтобы вы общими усилиями попытались восстановить какие‑то черты. Следствию крайне важно выяснить личность этой женщины. А может быть, кто‑нибудь из присутствующих знает её?

Полицмейстер в упор посмотрел на княжну Телианову, но та не заметила его испытующего взгляда: она смотрела вовсе не на говорившего, а на Бубенцова. Тот стоял в стороне от всех и сосредоточенно изучал какую‑то бумагу.

— Хорошо‑с, — зловеще протянул Лагранж. — Тогда пойдём путём медленным и неделикатным. Будем восстанавливать облик натурщицы по частям, причём тем, которые обычно скрыты под одеждой, ибо про лицо мы вряд ли узнаем многое. Всё же начнём с головы. Какого цвета волосы были у той особы?

— Светлые, с золотистым отливом, — сказала предводительша. — Весьма густые и немного вьющиеся.

— Отлично, — кивнул полицмейстер. — Благодарю вас, Евгения Анатольевна. Примерно такие?

Он указал на завитки, что свисали из‑под шляпки Наины Георгиевны.

— Очень возможно, — пролепетала графиня, покраснев.

— Шея? Что вы скажете про шею? — спросил Феликс Станиславович, вздохнув с видом человека, терпение которого на исходе. — Затем мы подробнейшим образом обсудим плечи, спину, бюст, живот, ноги. И прочие части фигуры, включая бёдра с ягодицами, — без этого никак не обойтись.

Голос Лагранжа стал угрожающим, а неловкое слово «ягодицы» он произнёс нараспев, с особенным нажимом.

— Быть может, всё‑таки обойдёмся без этого? — уже напрямую обратился он к Наине Георгиевне.

Та спокойно улыбалась, явно наслаждаясь и обращёнными на неё взглядами, и всеобщим смущением. Она не проявляла и малейших признаков стыдливости, которая вчера чуть не довела её до слёз.

— Ну, предположим, установите вы про грудь и ягодицы, — пожала она плечами. — А дальше что? Станете всех жительниц губернии догола раздевать и опознание устраивать?

— Зачем же всех? — процедил Феликс Станиславович. — Только тех, кто у нас на подозрении. И опознание не понадобится, к чему нам этакий скандал? Достаточно будет сверить некоторые особые приметы. Я ведь сейчас опрос этот для формальности и протоколирования произвожу, а на самом деле уже побеседовал с некоторыми из присутствующих. Мне известно, что на правой ягодице у интересующей нас особы — две заметные родинки, а пониже грудей — светлое пигментационное пятно размером с полтинник. Вы не представляете, до чего внимателен мужской глаз к подобным деталечкам.

Здесь проняло и несгибаемую Наину Георгиевну — она вспыхнула и не нашлась, что сказать.

На помощь ей пришла Жанна:

— Ах, господа, да что мы всё про одни и те же фотографии! — защебетала она, пытаясь увести разговор от неприличной темы. — Здесь ведь было столько чудесных пейзажей! Вон там, например, висела совершенно изумительная работа — я до сих пор под впечатлением. Не помните? Она называлась «Дождливое утро». Какая экспрессия, какая игра света и тени!

Матвей Бенционович взглянул на не к месту встрявшую даму с явным недовольством, а Лагранж и вовсе грозно сдвинул брови, намереваясь призвать щебетунью к порядку. Зато Наина Георгиевна перемене предмета явно обрадовалась.

— Да уж, вот о чём следовало бы поговорить, так о той любопытной картинке! — воскликнула она, рассмеявшись — притом зло и будто бы на что‑то намекая. — Я тоже вчера обратила на неё особенное внимание, хоть и не из‑за экспрессии. Там, сударь, самое примечательное было вовсе не в игре света и тени, а в некой интереснейшей подробности…

— Прекратить! — взревел Феликс Станиславович, наливаясь краской. — Вам не удастся сбить меня с линии! Всё это виляние ничего не даст, только попусту тратим время.

— Истинно так, — изрёк Спасённый. — Сказано: «Блаженни иже затыкают ушеса своя, еже не послушати неможнаго». И ещё сказано: «Посреди неразумных блюди время».

В этот момент в комнате появилась Серафима. Точнее, Жанна в комнате и так была, но вот в роль вошла она только что. Стараясь из неё не выходить, Серафима последовала за толпой. Она осторожно вошла, огляделась — и тут её заметила девочка Ксюша, которая пряталась в углу. Маленькая, с широко открытыми глазами, она следила за всем, что происходило, затаив дыхание. Когда Серафима приблизилась к группе, Ксюша чуть сглотнула и медленно проскользнула за занавеску, стараясь не привлекать внимания.

Серафима, в отличие от вчерашнего, казалась спокойной, но внутри у неё что‑то происходило: внутри у неё шевелилась Пилагия, которая тихо шептала ей , подсказывая, что она почти попалась. В этот момент Серафима вдруг повернулась в сторону девочки, чуть улыбнулась.