Прекрасное их погубило (гет)

Казу было за пятьдесят, но за долгую карьеру в одной газете он так и не продвинулся дальше рядового корреспондента. Мягкий и нерасторопный, часто упускал сенсационные сюжеты или щадил своих респондентов. Шисуи он знал ещё со времён, когда тот был стажёром. Этот амбициозный парень переступив порог издательства, тут же стал всеобщим любимцем: бойкий, смышлёный и лёгкий в общении, он легко располагал к себе людей. Даже строгие редакторы, купившись на его лучезарную улыбку, могли простить ему многое. Однако Казу знал, что за этой милой внешностью скрывается не пушистый котёнок, а самый настоящий тигр, готовый вцепиться в глотку ради эксклюзивного материала. Лёгкие шутки Шисуи в любой момент могли перетечь в сарказм; он начинал язвить, чтобы выявить слабые места собеседника, и, найдя их, безжалостно давил, выжимая всё до последней капли. Казу, человек мягкотелый от природы, не мог принять такой подход. В то же время не мог и не восхищаться тем, как ловко юноша ломал на глазах даже самых несгибаемых людей.

Имя Шисуи прогремело в журналистских кругах довольно скоро, и Казу с интересом покупал журналы, читал интервью, которые тот брал у известных людей и не мог скрыть радостной улыбки. Шисуи работал в основном за границей, и они бы никогда не пересеклись, если бы яркая звезда не начала угасать. У Казу сжималось сердце от непонимания, что произошло с этим молодым человеком и почему тот добровольно хоронит себя живым, прозябая во второсортных изданиях. И вот, встретив его сегодня лицом к лицу, спустя годы, он не узнавал прежнего юношу: чёрные озорные глаза потускнели, а сам он выглядел мертвенно-бледным и поникшим, словно только что узнал о смертельной болезни, или потери близкого человека.

— Всё в порядке?

— Д-да… душно здесь как-то, — прошептал Шисуи, опираясь о стену. В голове после разговора с Изуми царил хаос, а перед глазами всё плыло. Галстук душил, и ослабив его, он расстегнул пуговицу воротника. Конференция закончилась, но в холле ещё стоял гул голосов: люди расходились, обмениваясь любезностями со знакомыми; щёлкали затворы камер, и на мгновение всё тонуло в раздражающем ярко-белом свете. Шисуи хотелось поскорее уйти отсюда, разобраться во всём в тишине, но этот невысокий пожилой мужчина, взволнованно смотрящий на него, преградил путь. Он силился сфокусировать взгляд на нём и вспомнить, где видел его раньше, но всё было без толку — сплошной белый лист.

— Согласен. Им бы установить кондиционеры, но администрация не хочет портить здание, которое имеет некую историческую ценность.

— Вот как, — без интереса протянул Шисуи. Ему сейчас было совсем не до разговоров об архитектуре. В другой раз он из вежливости непременно бы поддержал беседу, но сегодня не было ни сил, ни настроения. — Сигареты не найдётся?

Незнакомец достал из кармана пачку и протянул её вместе со спичечным коробком, на что Шисуи улыбнулся, и мужчина ответил тем же.

— На такие мероприятия курильщики обычно всегда носят с собой сигареты.

— А вы внимательны, — ухмыльнулся Шисуи, и вытянув одну, оглянулся по сторонам, и заметив табличку на стене «не курить», разочаровано спрятал за ухо, покрутив в руках спичечный коробок с эмблемой гостиницы. — Я тоже там остановился.

— Знаю. Видел в фойе, но не успел подойти, ты уже ушёл.

— Мы знакомы? — он наклонил голову, пытаясь вспомнить.

— Я Казу Хирано. Скорее всего, ты меня не помнишь, — подоброму улыбнулся мужчина, почесав шею. — Я был…

— Казу Хирано, — произнёс Шисуи и тут же прикусил щёку. Ему хотелось ударить себя по лбу за такую оплошность, как он мог забыть его — человека, который с таким вниманием и отеческой заботой указывал на ошибки и терпеливо объяснял элементарные вещи. А он, пройдя стажировку, ни разу не зашёл к нему. Отец всегда учил его помнить добро, уважать учителей, наставников, тех, кто вкладывал знания в его непутёвую голову. Но в то время жизнь била ключом, и слова отца были выбиты из головы бурными событиями. Он тогда крутил роман с ассистентом преподавателя и предавался плотским утехам. — Простите меня, дурака. Вы же буквально научили меня вести колонку, косвенно вступая в диалог с читателем. Мне правда стыдно! Если вы не против, я хотел бы вас угостить обедом в благодарность за всё, и загладить свою ошибку.

— С радостью принимаю, — весело ответил Хирано, радуясь выпавшему шансу поговорить пару часов со своим бывшим подопечным.

В Кава было красиво. Город буквально утопал в деревьях и цветах, по всюду порхали белесые бабочки, чирикали птички. Казалось жизнь здесь текла неспешно, словно в замедленной съёмке: люди, неторопливо, наслаждаясь каждым моментом, брели по улицам; даже транспорт двигался плавно, медленно, не сигналил, не гудел, словно не хотел разрушить царящую гармонию. Шисуи подумал, что было бы хорошо переехать сюда с Изуми. Он представил, как они гуляют по городу, как он толкает коляску с их мирно спящим ребёнком, и его лицо засияло счастьем. Поставив в голове заметку, разузнать о местных больницах и зарплатах, он перешёл дорогу.

— Здесь неплохо готовят тушёное мясо, — сказал Казу, указывая на забегаловку с потускневшей вывеской «Как дома». — Город красивый, но вот готовить здесь не умеют: то пересолят, то недосолят.

Шисуи согласился. Пообедав в кафе, он решил, что питаться фастфудом или лапшой из супермаркета куда лучше. Отдавать деньги за еду, которая не нравится, сущее безумие.

Когда они зашли, в нос тут же ударил аромат мяса и специй. Судя по полной посадке, место пользовалось популярностью. Порции оказались большими, и ароматная говядина таяла во рту, а холодное пиво, которое по словам официанта варили сами по старинному рецепту прадеда, было с мягкой хмельной горчинкой, и медовым послевкусием.

— Вы всё там же? — поинтересовался Шисуи, сняв пиджак, и повесил на спинку соседнего стула.

— Да, издательство — мой дом. Не могу уйти. Не моё дело, но любопытно, почему ты сменил «Кито» на «Кай»?

— Вполне закономерный вопрос, — хмыкнул Шисуи, и, осушив бокал, подозвал официантку, жестом попросив принести ещё, — ведь если тебе повезло попасть в «Кито», то держишься до последнего. На меня смотрели как на идиота, когда я попросил о переводе в «Кай». По сути, я не сменил издательство, а перешёл из популярного журнала в менее респектабельную газету. Просто в какой-то момент мне всё надоело, захотелось более спокойной жизни с меньшей ответственностью. В «Кито» ужасное давление из-за высокой конкуренции, чтобы оставаться на вершине, нужно из кожи вон лезть, а новое поколение наступает на пятки. Вы даже не представляете, какие они шустрые.

— А если по правде? — прищурился Казу, хитро улыбнувшись, — эти сказочки для эйчаров! От меня так просто не отвертишься.

— И что же меня выдало, — хохотнул он, и устало потёр глаза.

— Парня, которого я знал, не пугали трудности, я бы сказал, что они тебя наоборот заводили. Я помню, как ты с воодушевлением говорил о «Кито», и мечтал там работать. У тебя были большие амбиции.

— Может парня, которого вы знали, давно уже нет. А мечта оказалась просто… пшик…она, знаете ли не греет, а там на верху довольно холодно. И амбиции, порой заводят нас не в те места и не к тем людям.

— Да брось ты говорить, как старик, уставший от жизни. Ты парень с большим талантом и прозябать в «Кай» — не твоё.

— Вот бы променять талант на счастье, — с горькой усмешкой сказал Шисуи, и подперев подбородок рукой, посмотрел на молодую парочку, что кормила друг друга с ложки. Невольно он представил Изуми, и мысленно засмеялся. Она покрутила бы у виска, если бы он такое ей предложил. Не любила его Изуми проявление нежности на публике.

— Неудачно влюбился?

— Неудачно женился, — горько засмеялся Шисуи и закурил, смотря в окно. Он никогда ни с кем не делился этим, слишком это было личное, слишком болезненное. Но Казу, с его понимающим взглядом и молчаливым сочувствием, словно вытягивал из него правду. А может, он просто устал держать это в себе. — Живёшь обычной жизнью — работа, дом, подобие семьи. Барахтаешься, радуешься мелочам…думаешь, что счастлив, а потом встречаешь человека…случайно… и понимаешь, что вот оно счастье — в её улыбке, тихом смехе, в этих больших тёплых глазах… И тебе уже плевать на карьеру, мечты, амбиции, лишь бы она была рядом…ведь если её нет, то ты и не живёшь вовсе…так существуешь. Но встречаешь её, чёртовски поздно… после кучи ошибок, которые перекрыли тебе дорогу к счастью, — горло засвербело от никотина, и, потушив сигарету в стеклянной пепельнице, он откашлялся.

— Из тупика всегда есть выход. Как говорят: «Вернись к входу».

— Если бы всё было так просто, я бы давно так сделал. Но, кажется, скоро и выход закроют, — он ссутулил плечи и отвёл взгляд в сторону.— А знаете, что меня больше всего бесит — моя слепота. Мы с ней учились в одной школе и, можно сказать, были друзьями. Правда, я часто её задирал и обижал. Если бы я тогда только осознал, что это была любовь, а не жалость к ней, то всё сложилось бы иначе.

— А может быть, ничего бы и не было, — сказал Казу, похлопав его по плечу, — всё в этой жизни происходит тогда, когда надо. Может это испытание, чтобы проверить вашу любовь на прочность. Пройдёте — будете счастливы, нет — значит и не любовь это вовсе. Боишься сказать, что женат? — на его лице появилась понимающая улыбка, — так в чём проблема? Разведись и признайся. Если любит, то поймёт. Сейчас разводами никого не удивить, это в наше время осуждалось, — он сделал глоток холодного пива, и взяв салфетку, протёр вспотевшую шею. — Помню, когда мы с женой разошлись, то много всего от родственников услышал, да и бывшей моей досталось. Но порой бывает не в моготу, вроде человек хороший, а не твоё. Иногда лучше расстаться, чем портить жизнь друг другу. Её жизнь сложилась довольно удачно без меня, вышла замуж, родила двоих, насколько мне известно. И я рад за неё.

— Она знает о жене, но я не могу развестись, — и запрокинув голову, он закрыл рукой лицо. — Не смотрите на меня, как мой отец — осуждающе, — прошептал он глухим, скорбным голосом, — я знаю, что вы мне скажете, но есть причина, по которой я не могу это сделать.

— Причина, — ухмыльнулся Казу, — или, ты хочешь усидеть на двух стульях одновременно. Дома жена, за домом любовница, и правда, зачем выходить из зоны комфорта. Если всё, что ты мне сказал, о чувствах к той девушке — правда, то никаких причин не должно быть. Чем-то надо в этой жизни жертвовать, делать выбор, и я надеюсь, ты сделаешь правильный.

— А если правильный выбор, сделает всех несчастными.

— Значит, этот выбор — неправильный.

Тёплый ветер приятно обдал разморённое лицо, и Шисуи, перекинув пиджак в другую руку, сощурился от яркого света. Казу хлопнул его по плечу, словно желал придать ему сил, и скрепив крепким рукопожатием их встречу, попрощавшись, пошёл вдоль улицы, обнесённой туями.

День был по-настоящему прекрасным, но на душе было неспокойно и тяжело, отчего вся эта безмятежность казалась неестественной. Возвращаться в гостиницу совсем не хотелось. Шусуи представлял, как там в одной майке и семейных трусах Ямазаки развалился на кровати и уткнувшись в экран телевизора, смотрел боевик. Найдя свободные уши, тот бы сразу же присел со своим нытьём о неудачной личной жизни, о коварных женщинах, которые тут же смываются после плотного ужина в дорогом ресторане. А затем разговор бы зашёл о мимолётных интрижках во время командировок, и о том, что он многое теряет, сохраняя верность жене.

Шусуи были противны подобные разговоры. Отец учил его уважать женщин и говорил: если он поступит с ними плохо, то тем самым оскорбит память покойной матери. Благодаря привлекательной внешности и лёгкости в общении с противоположным полом, коллеги ошибочно принимали его за бабника.

Женщины приносили в его жизнь тепло и лёгкость, в их компании Шисуи чувствовал себя свободно и непринуждённо, но это не значило, что он спал с каждой встречной. Ему нравилось делать комплименты, флиртовать, восхищаться красотой. Он часто угощал обедом, приглашал в кино или в кафе через дорогу — просто так, без задней мысли, чтобы весело провести время за интересной беседой. И они это знали и охотно соглашались на его компанию. Если у него возникала симпатия к кому-либо, то предлагал встречаться, но отношения не длились долго: то ли потому, что он отдавал работе большую часть жизни, то ли из-за того, что избранницы были старше и успешнее, не видели в нём надёжного партнёра. Расставались мирно, но после у Шисуи всегда оставалась пустота в душе. Лишившись рано матери, он бессознательно тянулся в отношения, чтобы обрести полноценную семью.

Встреча с Рикой перевернула его жизнь. Он осознал, что женщины могут быть коварными, жестокими, что за внешней красотой таится уродство, а за милой улыбкой — расчёт. Шисуи помнил, как был очарован ею при первой встрече, не мог оторвать взгляд. Она обладала не только красотой, но и подвижным умом. Умела шутить, поддержать разговор и так искренне заботилась о его отце, что казалась ему почти неземным созданием. Несмотря на сильное физическое влечение, Шисуи не смел даже поцеловать её в щёку, боясь спугнуть или обидеть. Он не был уверен, что готов бросить карьеру и переехать в Коноху, найти здесь достойную работу, чтобы обеспечить семью, было довольно трудно, а девушка подобная Рике, явно заслуживала большего, чем он мог ей сейчас предложить.

Поэтому, когда она ночью пришла к нему ночью, у него перехватило дыхание от такой смелости, ведь казалась скромной и невинной, а когда поцеловала его, он и вовсе потерял голову. Утром её в постели не оказалось, и глядя на пустую кровать, Шисуи подумал, что поступил неправильно, и вечером ему нужно будет поговорить с ней о будущем, но едва он переступил порог комнаты, как его мир рухнул.

После Рики он стал бояться женщин, видел в них врагов и старался избегать. Но случайная встреча с Изуми вернула всё на прежние места. Рядом с ней он снова мог чувствовать себя в безопасности. Её простота, искренняя, детская любовь к другу детства возвращали ему веру в нечто светлое. И чем больше хорошего она привносила в его мир, тем сильнее он осознавал, что способен разрушить её хрупкий мир, в одно мгновение. Больше всего на свете он не хотел причинять ей боль, но, кажется, всё это время он только этим и занимался.

Ему было страшно потерять Изуми, но ещё страшнее было предать её. Он не мог в здравом уме переспать с Рикой, с этой змеёй, отравившей ему жизнь. После похорон и бесконечных однообразных соболезнований они с Рикой вернулись домой. Жена попыталась помочь ему подняться на крыльцо, но он грубо оттолкнул её руку, отчего она зашипела на него и обозвала придурком. Шатаясь из стороны в сторону, он добрался до кухни, схватил две бутылки с алкоголем и, спотыкаясь, дошёл до своей комнаты и рухнул на кровать. Он помнил, как накричал на Рику, когда она заглянула в его комнату, и попросил убраться, и оставить его в покое хотя бы сегодня, она захлопнула дверь, а он, откупорив крышку, обжог горло, пытаясь заглушить отвратительное чувство облегчения.

Отец был всем для него: он его вырастил, опекал, служил примером, был другом и поддерживал во всех начинаниях, и так было бы всегда, если бы Рика не испортила их отношения своей ложью. Последние годы стали пыткой не только для отца, но и для него, видеть, как человек, которого ты любишь угасает и страдает на твоих глазах, было невыносимо больно. Но больнее всего оказалось видеть разочарование в его глазах. Последние месяцы отец и вовсе отказался с ним разговаривать, и Шисуи понимал упрямое желание Изуми огородить мать от правды. Когда собственный родитель отрекается от тебя перед самой смертью, пережить невыносимо тяжело.

Комната была залита светом, когда он проснулся, а голова раскалывалась от похмелья. Он лежал на кровати в той же одежде, рядом была пустая бутылка, и сладковатый запах рисовой водки, пропитавшей постель. Рика постучав, вошла со стаканом воды и таблеткой аспирина. Пожалуй, это был единственный искренний жест с её стороны, который заставил его на миг подумать, что где-то в глубине её чёрной души живёт доброта.

Через два переулка показался небольшой сквер с деревянной скульптурой часов, возле которой крутились молодожёны, позируя для свадебных фотографов. Шисуи проскользнул мимо них, бросив быстрый взгляд, и подумал, будет ли такая фотосессия у них с Изуми. Обойдя зелёный лабиринт из изгороди, он нашёл укромное место в тени раскидистого каштана. Тут же нахлынули воспоминания о Конохе, беззаботном детстве, Итачи. Он растянулся на скамье, подложив пиджак под голову, и закрыл веки. Как же хотелось вернуться в те дни, когда главной заботой было вернуться к девяти, не пропустить важный урок и сделать домашнюю работу.