Стереть твой номер (гет)

Скарамучча сидел в своей машине на парковке у клуба, сжимая руль так, что побелели костяшки пальцев. Двигатель работал, но он никуда не ехал.

В ушах все еще звучал голос Синьоры: «Тарталья полез к ней, она отшатнулась… Ты её выкинул, а он подобрал».

Он закрыл глаза и откинул голову на подголовник. Перед внутренним взором проносились картинки вчерашнего вечера.

Вот он видит Люмин, смеющуюся с Тартальей. Ревность — темная, липкая, привычная — мгновенно застилает глаза. Он выпил слишком много, он был на взводе.

Он помнил, как кричал на неё. Как назвал её почти шлюхой за то, что она просто разговаривала. Он помнил её глаза. Испуганные, полные слез. Она искала у него защиты, а получила пощечину словами.

«Я просто разговаривала с человеком, который, в отличие от тебя, не пытается меня контролировать…» — вот что она сказала тогда.

И она была права. Люмин пошла к бассейну не для того, чтобы изменить. Она пошла туда, чтобы выплакаться. Потому что он её обидел. А Тарталья… Тарталья просто оказался рядом.

— Сука… — прошептал Скарамучча, и его голос дрогнул.

Он вспомнил свою измену. Мону.

Он целовался с Моной, потому что запутался. Он переспал с ней, потому что думал, что Люмин ему изменила.

А Люмин? Она простила его. Она приняла его обратно, со всем его дерьмом. Она была верна ему, несмотря ни на что.

А он обвинил её в том, что делал сам.

Он бросил её одну, мокрую, на морозе, уверенный в своей правоте.

Он написал всем друзьям, что она предательница.

Холодный пот проступил на лбу.

Если Синьора права… Если Люмин оттолкнула Тарталью…

Значит, в тот момент, у бассейна, она выбрала его. Скарамуччу. Она отказала другому, сохраняя верность ему.

А он в ответ смешал её с грязью.

— Что я наделал? — выдохнул Скарамучча в пустоту салона.

Паника накатила удушливой волной.

Люмин сейчас одна. Она думает, что он её ненавидит. Она, наверное, плачет. А может… может, она уже звонила Тарталье?

Нет. Нет, нельзя этого допустить.

Он судорожно схватил телефон. Пальцы скользили по экрану, оставляя жирные разводы. Нужно позвонить. Нужно объяснить. Сказать, что он дурак, идиот, кретин. Сказать, что он видел видео. Что он все понял.

Люмин простит. Она всегда прощала. Люмин добрая. Она любит его. Нужно просто надавить на жалость, сказать, как ему плохо без неё, и она вернется.

Он набрал номер.

«Абонент временно недоступен или находится вне зоны действия сети».

Сердце пропустило удар.

Он набрал еще раз. И еще.

Недоступен.

— Возьми трубку! — заорал Скарамучча, ударив телефоном о руль. Экран пошел трещиной, но ему было плевать. — Возьми чертову трубку, Люмин!

Он открыл мессенджер. Последний раз она была в сети вчера вечером. До того, как он вышел из чата. Он начал быстро, сбивчиво печатать, глотая буквы.

Скарамучча

Люми, прости

Я идиот. Я говорил с Синьорой

Я знаю, что ты не виновата. Я знаю, что ты оттолкнула его

Пожалуйста, ответь. Я не могу без тебя

Я был пьян, я не соображал. Ты же знаешь, я ревную, потому что боюсь тебя потерять

Я сейчас приеду. Ты в общаге?

Сообщения улетали в пустоту. Одна галочка. Не прочитано… Страх скрутил желудок ледяным узлом. А что, если она не просто выключила телефон? Что, если она заболела? Она же была мокрая… Или хуже. Что, если она сейчас с ним? Что, если Тарталья забрал её?

— Нет, — прошипел он, заводя машину. — Я этого не допущу. Она моя.

Он резко вывернул руль, вдавливая педаль газа в пол. Машина с визгом сорвалась с места. Скарамучче нужно было увидеть её. Прямо сейчас. Упасть в ноги, умолять, угрожать — неважно. Главное — заставить её поверить, что это просто ошибка, а не конец.

Потому что если это конец… то Скарамучча останется наедине с осознанием того, что он— чудовище, которое собственными руками убило единственное настоящее чувство в своей жизни. И этого Скарамучча вынести не мог.

Общежитие встретило его запахом хлорки и дешевого табака. Лифт, как назло, не работал, и Скарамучча взлетел на четвертый этаж пешком, перепрыгивая через две ступеньки. Сердце колотилось где-то в горле, смешиваясь с привкусом желчи.

Скарамучча замер перед дверью на секунду, пытаясь выровнять дыхание. Он должен выглядеть раскаявшимся, но уверенным. Он должен убедить её. Скарамучча поднял кулак и забарабанил в дверь.

— Люмин! — позвал он, стараясь, чтобы голос звучал мягко, но настойчиво. — Люмин, открой! Это я. Нам надо поговорить.

Тишина. Ни звука за дверью. Паника снова кольнула сердце.

— Люми, пожалуйста! — он ударил сильнее. — Я знаю, что был не прав! Я говорил с Синьорой! Я знаю, что ты его оттолкнула! Прости меня, слышишь? Я был пьян, я идиот! Открой, я хочу все исправить!

Замок щелкнул. Скарамучча выдохнул с облегчением, уже готовый броситься внутрь, обнять её, зацеловать, стереть этот кошмар… Дверь открылась. Но на пороге стояла не Люмин.

Перед ним, скрестив руки на груди и опираясь плечом о косяк, стояла Кэ Цин. Её взгляд был таким холодным, что Скарамучче показалось, будто температура в коридоре упала на десять градусов.

— Ты? — вырвалось у него. Разочарование было таким острым, что он не смог его скрыть. — Где Люмин? Позови её.

— Она не выйдет, — спокойно ответила Кэ Цин. Она не повышала голос, но в тоне звенела сталь.

— Отойди, — Скарамучча попытался заглянуть ей за плечо в комнату, где царил полумрак. — Мне нужно с ней поговорить. Это недоразумение. Я все объясню.

— Объяснишь? — Кэ Цин усмехнулась, но улыбка не коснулась глаз. — Что именно ты объяснишь? Как ты унизил её? Или как ты бросил её на морозе в мокрой одежде?

— Я не знал! — выпалил Скарамучча. — Я думал, она с ним… Я был зол! Я приехал извиниться!

— Ты приехал, потому что понял, что облажался и теперь выглядишь идиотом перед друзьями, — отрезала Кэ Цин. — Тебе плевать на её чувства. Тебе важно только твое ущемленное самолюбие.

— Не смей мне указывать! — взвился Скарамучча, делая шаг вперед. — Я люблю её! Она моя девушка!

— Бывшая девушка, — поправила Кэ Цин, не шелохнувшись, хотя он нависал над ней. — И знаешь что, Скара? Она сейчас лежит там с температурой тридцать девять. Она заболела, потому что из-за тебя она была на холоде.

Эти слова ударили его под дых. Температура? Тридцать девять?

Образ Люмин, дрожащей в мокрой одежде, снова всплыл перед глазами. Вина, которую он так старательно давил, накрыла его с головой.

— Я… я вызову врача, — пробормотал он, растеряв весь свой запал. — Я куплю лекарства…

— Не трудись, — перебила Кэ Цин. — Лекарства уже есть. Еда тоже. И врач не нужен, я справляюсь.

— Кто? — глаза Скары сузились. — Кто привез лекарства? Тарталья?

Кэ Цин промолчала, но её молчание было красноречивее любых слов.

— Так значит, он все-таки лезет к ней! — заорал Скара, снова вспыхивая ревностью. — Я так и знал! Он пользуется моментом! Пусти меня к ней, я должен…

— Ты ничего не должен! — рявкнула Кэ Цин, и впервые в её голосе прорвалась ярость. Она шагнула вперед, заставив Скарамуччу отступить. — Тарталья, при всей его наглости, позаботился о ней, когда ты развлекался с Моной! Он привез помощь и ушел, чтобы не тревожить её. А ты? Ты приперся сюда только тогда, когда тебя прижали фактами!

Скарамучча открыл рот, чтобы возразить, но слов не было. Упоминание Моны добило его. Откуда она знает?

— Люмин спит, — сказала Кэ Цин, понизив голос до зловещего шепота. — И я не дам тебе её разбудить. У тебя был шанс, Скарамучча. Ты его профукал. Ты изменял ей, врал, а когда она оступилась — ты растоптал её. Всё, — она взялась за ручку двери. — Уходи. И не возвращайся. Если я увижу тебя здесь еще раз, я вызову охрану.

— Она простит меня, — прошептал Скарамучча, глядя на закрывающуюся дверь с отчаянием утопающего. — Она всегда прощает.

— Не в этот раз, — ответила Кэ Цин.

Дверь захлопнулась прямо перед его носом. Щелкнул замок. Скарамучча остался стоять в пустом коридоре. Он прижался лбом к холодному дереву двери.

За ней была Люмин. Больная, разбитая по его вине. И она принимала помощь от его врага, пока он сам разрушал все, к чему прикасался. Он медленно сполз по двери на пол, закрыв лицо руками.

Скарамучча просидел на полу еще минуту, глядя на закрытую дверь. Внутри все кипело. Стыд от слов Кэ Цин начал быстро трансформироваться в привычную, удобную злость.

«Она даже не вышла,» — подумал он, щурясь. — «Я приехал, я унижался, я стучал… А она просто спит? Или делает вид, что спит?»

Мысль о том, что Люмин приняла суп от Тартальи, но не открыла дверь ему, Скарамучче, жгла.

— Ну и ладно, — прошептал он, поднимаясь с грязного пола и отряхивая дорогие джинсы. — Ну и пошли вы.

Он пнул коврик у двери.

— Я пытался, — сказал он громче, обращаясь к закрытой двери, словно оправдываясь перед невидимым судьей. — Слышишь, Кэ Цин? Я пытался! Я пришел мириться! Но раз вы такие гордые… раз вам подачки рыжего важнее моих извинений… то и черт с вами!

Он развернулся и пошел к лестнице, с каждым шагом убеждая себя в своей правоте. Ей плохо? Ему тоже плохо! Его предали, его друзья над ним смеются, его выставили за дверь как побитую собаку. Почему он должен страдать в одиночестве?

Скарамучча вышел из общежития на морозный воздух и глубоко вдохнул. Мона.

Да, она дала ему пощечину утром. Да, она выгнала его. Но Мона — не Люмин. С Моной проще. Мону можно купить, можно уболтать, можно просто взять напором. Она злится, но она всегда пускает его обратно. У них больные, сломанные отношения, но сейчас именно это ему и было нужно. Никаких моралей, никакой Кэ Цин с её лекциями, никакого чувства вины. Он достал телефон. Экран был разбит, но работал.

«Еду к тебе. Захвачу виски», — отправил он Моне

Ему было плевать, ответит она или нет. Он знал, что она откроет. А Люмин… Люмин пусть полежит и подумает, кого она потеряла. Когда ей станет лучше, когда она поймет, что Тарталья — это просто временная блажь, она сама приползет.

* * *

Скарамучча нажал на звонок квартиры Моны, уверенно держа в руке пакет с виски. Он даже поправил волосы в отражении дверного глазка. Он был уверен: сейчас она поломается для вида, поворчит, но пустит.

Дверь открылась. Мона стояла на пороге в домашней одежде, скрестив руки на груди. Она не выглядела заплаканной или злой. Она выглядела… уставшей. И равнодушной.

— Ну и чего ты приперся? — спросила она ровным голосом, даже не взглянув на пакет с алкоголем.

Скарамучча улыбнулся своей самой «обаятельной» улыбкой, которая обычно работала безотказно.

— В смысле? — он шагнул вперед, но Мона не отошла, преграждая путь. — Я подумал… Я думаю, что с Люмин всё окончательно. Я пытался, но там глухая стена. Так что… — он пожал плечами, словно делая ей одолжение. — Мы могли бы попробовать. По-настоящему. Как ты хотела.

Он ждал, что её лицо просветлеет. Ждал триумфа в её глазах. Вместо этого Мона грустно усмехнулась и покачала головой.

— Знаешь, — тихо начала она, глядя ему прямо в глаза. — Я тут думала… Я поняла, что тогда, когда мы разговаривали у фонтана, ты был прав.

— Прав? Ну конечно я был прав, я же говорил, что мы…

— Мы были детьми, — перебила она его. — Детьми со своим школьным романом. Наивными и глупыми. Тогда это казалось вечным.

Она вздохнула, и в этом вздохе было прощание с целой эпохой.

— Я вернулась в этот город, думая, что приеду и встречу того парня, с которым рассталась вынужденно из-за переезда. Я гонялась за призраком, Скара. Я лезла в твои отношения с Люмин, потому что думала, что мы просто поставили любовь на паузу.

— Так давай снимем с паузы! — нетерпеливо сказал Скарамучча. — Я здесь. Я свободен.

— Нет, — Мона посмотрела на него с жалостью, которая ударила больнее любой пощечины. — Того парня больше нет. Теперь мы взрослые. И вместо того милого, немного дерзкого мальчика, я вижу перед собой нарцисса, который не может определиться, чего он хочет. Ты мечешься, врешь, ломаешь людей. Ты пустой, Скара.

— Что ты несешь? — прошипел он. — Я выбрал тебя!

— Ты никого не выбирал. Ты просто пришел туда, где, как ты думал, тебя погладят по головке, потому что в другом месте тебя послали, — Мона горько усмехнулась. — Подумать только, я была такой идиоткой… Я рушила чужую жизнь ради иллюзии, — она взялась за ручку двери. — Лучше бы ты остался в моей памяти идеализированным парнем из школы, с которым у меня когда-то была любовь-морковь. Реальность оказалась разочаровывающей.

— Мона, не тупи! — Скарамучча попытался схватить дверь. — Ты пожалеешь! Я второй раз предлагать не буду!

— Я надеюсь на это, — ответила она. — Прощай, Скара. Повзрослей уже.

Дверь захлопнулась перед его носом во второй раз за день. Щелкнул замок. Скарамучча остался стоять на лестничной клетке. С бутылкой дорогого виски в руке и абсолютной пустотой внутри. Его выгнали отовсюду. Его «гарем» распался. Он остался наедине с самым страшным человеком в своей жизни — с самим собой. И бежать больше было некуда.