Стереть твой номер (гет)

Яркое сентябрьское солнце слепило глаза, но не могло согреть Люмин. Она стояла у главных ворот университета, и огромная территория перед ней казалась чужой, незнакомой и немного враждебной. Гул сотен голосов, обрывки фраз, смех — все это сливалось в один тревожный фон.

Люмин сжала лямку рюкзака. С теплом и одновременно тяжестью на сердце она вспоминала шумные школьные коридоры, свою уютную парту у окна, беззаботный смех и дурацкие шутки, которые понимали только они.

Главной причиной тоски было отсутствие Кэ Цин. Ее лучшая подруга, ее опора и вечный источник гороскопических прогнозов (чаще всего неверных, но от этого не менее утешительных), поступила в другой университет, хотя и в том же городе, но Люмин уже сейчас чувствовала зияющую пустоту рядом. Здесь она была одна. Просто Люмин. Ничья подруга, ничья соседка по парте.

Она сделала неуверенный шаг вперед, вливаясь в пеструю толпу студентов. Все казались такими взрослыми, уверенными, в отличие от нее.

Внезапно поток людей перед ней расступился. Мимо проходила шумная компания. В центре шел парень. Его темно-синие волосы небрежно падали на лоб, на губах играла острая, почти хищная ухмылка, а взгляд был дерзким и оценивающим. На нем была простая черная толстовка, но даже в ней он выглядел так, будто сошел с обложки модного журнала.

Люмин, сама не зная почему, замерла и уставилась на него. Весь окружающий шум пропал. Остался только он — его самоуверенная походка, то, как он что-то бросил своим друзьям, вызвав волну смеха. Что-то в нем притягивало и пугало одновременно. Он был воплощением всего того, чем она не являлась: яркий, громкий, в центре всеобщего внимания.

И в этот самый момент он заметил ее. Его взгляд, до этого скользивший по толпе с превосходством, наткнулся на ее и замер на долю секунды. Ухмылка на его губах стала чуть шире, в глазах блеснул насмешливый интерес.

Щеки Люмин вспыхнули так, словно ей дали пощечину. Сердце ухнуло куда-то в пятки. Поймали. Застукали, как она пялится. Она тут же отвернулась, резко, словно ее ударило током. Ее мозг отдал одну-единственную команду: «Беги! Скройся! Исчезни!»

Она развернулась и почти бегом устремилась к широкой лестнице, ведущей к главному корпусу, не разбирая дороги. Лишь бы уйти подальше от этого прожигающего взгляда.

Нога неловко соскользнула с края ступеньки. На одно ужасное мгновение Люмин потеряла равновесие, неловко взмахнула руками, пытаясь ухватиться за воздух, и с глухим стуком рухнула на каменные плиты. Острая, жгучая боль пронзила коленку.

Гул на мгновение стих, а потом сменился тихими смешками, сочувственными вздохами и любопытными перешептываниями. Весь мир, казалось, остановился и уставился на нее — девушку, растянувшуюся у подножия лестницы. Кто-то смотрел с откровенной насмешкой, пара девушек участливо охнула, но большинство просто наблюдало с любопытством, как на бесплатное цирковое представление.

Унизительный жар залил ее лицо, шею, дошел до самых кончиков ушей. Хотелось провалиться сквозь землю.

Собрав всю волю в кулак, Люмин поспешно поднялась на ноги, отряхивая юбку, которая на самом деле была чистой. Это было инстинктивное движение, попытка сделать вид, что все под контролем.

* * *

Первый день нового семестра — какая несусветная скука. Скарамучча шел по главной аллее университета, окруженный своей привычной свитой. Слева трещал без умолку Тома, уже обсуждая планы на первую вечеринку года. Справа ухмылялся Итто, лениво сканируя толпу первокурсников, словно хищник, выбирающий самую беззащитную жертву. Синобу шла чуть позади, скрестив руки на груди, с таким видом, будто вся эта суета ниже ее достоинства. Но она всегда была с ними. Привычка. Тиори рядом с ней — вещала о модных трендах осени и упрямо подсовывала ей посмотреть пиджак, который она себе присмотрела в одном из магазинчиков.

— Посмотри на этих птенцов, — протянул Итто, кивнув на стайку испуганных девушек. — Готов поспорить, половина из них уже гуглит твое расписание, Скара.

Скарамучча лишь криво усмехнулся. Еще бы. Третий год подряд одно и то же. Восхищенные взгляды, глупые хихиканья, «случайные» столкновения в коридорах. Девушки были предсказуемыми. Легкими. И оттого невероятно скучными. Он менял их чаще, чем перчатки, просто потому что мог, и ни одна из них не вызывала в нем ничего, кроме мимолетного интереса, который угасал на следующее утро.

Его взгляд скользил по толпе с ленивым превосходством, пока не зацепился за одну фигуру.

Она стояла одна, в стороне от всех шумных компаний. Маленькая, светлые волосы, в глазах — тоска и растерянность. Она выглядела как потерявшийся щенок посреди волчьей стаи. Жалкое зрелище. Он уже собирался отвернуться, как вдруг ее взгляд метнулся в его сторону. И замер.

Скарамучча на долю секунды замер и сам. Он привык, что на него смотрят. Но так на него не смотрели давно. В ее широко распахнутых глазах не было ни заискивания, ни привычного женского флирта, ни расчета. Был чистый, неподдельный… ступор. Смесь испуга и какого-то странного, почти гипнотического восхищения. Будто она увидела не просто популярного парня, а какое-то мифическое существо.

Интересно.

Он позволил своей фирменной ухмылке появиться на губах — острой, насмешливой. Это был его способ сказать: «Да, это я. Смотри, я разрешаю».

И тут сработал триггер. Девушка вздрогнула, словно ее ударили. Щеки вспыхнули таким ярким румянцем, что это было видно даже с такого расстояния. Она резко отвернулась и, не разбирая дороги, бросилась бежать в сторону главного корпуса.

Ага. Попалась.

Внутри у него что-то довольно мурлыкнуло. Он знал этот эффект. Он только что поймал ее взгляд, и ее реакцией было паническое бегство. Не попытка подойти, не кокетливая улыбка, а именно бегство. Это было… Забавно.

— Ого, — хмыкнула Тиори рядом. — Кажется, ты ее до смерти напугал.

— Ахаха, вы это видели?! — громыхнул Итто. — Она рванула так, будто за ней великолепный Аратаки Итто с дубиной гонится!

И в этот самый момент, на пике их насмешек, произошло нечто восхитительное. Девушка, в своем паническом порыве скрыться от него, не посмотрела под ноги. Ее нога соскользнула, и она нелепо упала на лестнице. На секунду воцарилась тишина, а потом Итто взорвался оглушительным хохотом.

— Вот это вход в универ! Я аплодирую стоя!

Тиори не смеялась в голос, но его плечи тряслись, а на губах играла ядовитая усмешка.

— Кажется, кто-то слишком сильно впечатлился твоим величием, Скара. Буквально упала к твоим ногам, хоть и с небольшого расстояния.

Даже Синобу, вечно серьезная, не сдержала тихого фырканья, хотя тут же сделала вид, что поправляет волосы.

— Идиоты. Девушка упала, а вы ржете.

— Может быть, ей нужна помощь, — сочувствующе пролепетал Тома.

Но Скарамучча их почти не слушал. Он наблюдал. Наблюдал, как она, залитая краской унижения, поспешно поднялась, сделав вид, что ничего не произошло и нырнула в здание.

Жалкая. Неуклюжая. И до смешного предсказуемая в своих эмоциях. И почему-то именно это его и зацепило. Настоящая паника, настоящий стыд, настоящее унижение. И причиной всему был он. Один его взгляд.Это было пьянящее чувство.

«Девочка-катастрофа», — мысленно окрестил он ее.

— Пойдем, — бросил он своим друзьям, отрывая взгляд от двери, в которой она исчезла. — Представление окончено.

Но про себя он подумал совсем другое: «Нет. Представление только начинается. И я хочу посмотреть, что будет дальше».

Он запомнил ее лицо. И решил, что обязательно найдет эту неуклюжую первокурсницу. Просто из любопытства. Просто чтобы посмотреть, как она снова вспыхнет и попытается сбежать, когда он подойдет к ней вплотную. Это обещало быть куда более интересным развлечением, чем все вечеринки этого семестра вместе взятые.

* * *

Заскочив внутрь здания, Люмин почти нырнула в первую попавшуюся дверь с табличкой «WC». Только здесь, в холодной тишине пустого женского туалета, она позволила себе опереться о холодную плитку стены и выдохнуть. Ее плечи поникли. Маска невозмутимости стекла с лица, оставив после себя лишь растерянность и жгучий стыд.

Она посмотрела вниз. В районе колена расползалось маленькое, но заметное темно-красное пятно. Коленка была содрана в кровь, кожа саднила и горела. Но физическая боль была ничем по сравнению с унижением, которое охватило ее ледяными тисками.

«Какой кошмар, — пронеслось в голове. — Начать первый день в университете вот так. Идеально. Теперь все будут помнить меня как ту дурочку, что растянулась на главной лестнице. И он... он тоже видел».

Мысль о том парне заставила ее зажмуриться. Его заинтересованный, чуть насмешливый взгляд все еще стоял у нее перед глазами. Наверное, он смеялся громче всех.

Первые часы учебного дня она провела, стараясь быть тенью. Она пряталась на задних партах, передвигалась по коридорам, прижимаясь к стенам, и молилась, чтобы ее никто не узнал.

В столовой она выбрала самый отдаленный уголок. Она думала, что тут она точно останется незамеченной. Но как же она ошибалась: вдруг на ее стол упала тень.

— Это было впечатляющее выступление. Решила начать учебный год с акробатического номера?

Голос был низким, с отчетливыми бархатными, но в то же время ядовитыми нотками. Люмин замерла, не смея поднять головы. Она узнала этот голос, хоть и слышала его лишь мельком.

Медленно, словно боясь, что резкое движение снова приведет к катастрофе, она подняла глаза.

Перед ней стоял он. Тот самый парень. Темные волосы, фиалковые глаза, которые смотрели на нее с откровенным любопытством и толикой издевки. Он небрежно оперся рукой о ее стол.

Люмин почувствовала, как кровь снова прилила к щекам. Она ничего не ответила, лишь впилась взглядом в свою тарелку.

— Молчишь? — он хмыкнул, и уголок его губы изогнулся в ухмылке. — Я Скарамучча. А ты, как я понимаю, местная звезда падений.

— Люмин, — прошептала она, и ее собственный голос показался ей чужим и писклявым.

— Люмин, — повторил он, пробуя имя на вкус. — Красиво. Но тебе стоит быть осторожнее. Не все лестницы здесь такие снисходительные. Так можно и сломать себе что-нибудь.

Она ожидала чего угодно: откровенной насмешки, презрения, того, что он сейчас позовет друзей, чтобы поиздеваться над ней. Но он просто стоял и смотрел на нее. И в его взгляде не было злости. Было что-то другое… что-то изучающее. Словно она была не жертвой нелепой случайности, а любопытной головоломкой.

— Ты не ушиблась? — спросил он вдруг, и этот вопрос выбил ее из колеи своей неожиданностью.

— Н-нет. Все в порядке, — соврала она, инстинктивно пытаясь выпрямить больную ногу под столом.

Он заметил это движение. Его взгляд скользнул вниз и вернулся к ее лицу.

— Врешь.

Он не стал развивать тему. Просто выпрямился, сунул руки в карманы и, бросив на нее последний долгий взгляд, развернулся.

— Увидимся, Люмин. Постарайся больше не падать.

Люмин смотрела ему вслед, и в ее душе смешались стыд, страх и совершенно неуместное чувство… будто ее заметили, когда она была в мантии-невидимке.

Прошло несколько дней. Университетская жизнь потихоньку засасывала в свою рутину. Профессор по истории искусств, пожилой мужчина, задал подготовить доклад. Он сразу предупредил, что скачанные из интернета «готовые работы» будет вычислять с порога и карать нещадно, снижая оценку на два балла. «Только первоисточники, молодые люди! Только хардкор!» — заявил он, сверкая стеклами очков.

Поэтому Люмин, смирившись со своей судьбой отличницы-зануды, отправилась в единственное место, где можно было найти первоисточники — в библиотеку.

Она устроилась за большим дубовым столом в дальнем углу. Перед ней высилась внушительная стопка тяжелых книг по искусству эпохи Возрождения. Экран ноутбука светился пустым листом Word, на котором одиноко мигал курсор. Воздух был пропитан запахом бумаги и пыли — запах, который Люмин находила успокаивающим. Здесь она чувствовала себя в своей стихии.

Она как раз углубилась в чтение, когда эту священную тишину грубо разорвал громкий, раздраженный голос.

— Да что тебе еще надо? Я сказал, что приеду!

Люмин вздрогнула и подняла голову. В библиотеку, нарушая все мыслимые и немыслимые правила, ввалился Скарамучча. Он не шел, а скорее несся, прижимая телефон к уху. Его шаги гулко отдавались в звенящей тишине зала. Пожилая библиотекарша в очках метнула в его сторону испепеляющий взгляд и грозно приложила палец к губам, издав громкое «Ш-ш-ш!».

Он проигнорировал ее. Пройдя между стеллажами, он плюхнулся на стул за столом прямо напротив Люмин. Он бросил на стол ключи от машины и свой телефон с такой силой, что стопка книг опасно покачнулась, и Люмин пришлось придержать верхний том рукой.

— Да понял я, буду. Вечером. Перестань названивать, — прорычал он в трубку и с силой нажал на кнопку сброса.

Затем он откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди, и тяжело выдохнул. И только тогда его взгляд сфокусировался на Люмин, которая, затаив дыхание, смотрела на него широко раскрытыми глазами.

Он ухмыльнулся. Та самая острая, ленивая ухмылка, от которой у неё внутри все переворачивалось.

— Что, никогда не видела, как люди разговаривают? Или в книжках такого не пишут?

Щеки Люмин мгновенно залил румянец. Она тут же опустила глаза, уставившись на страницу с репродукцией фрески, но буквы и линии расплывались перед глазами. Сердце колотилось так громко, что, казалось, его стук был слышен по всему залу.

— Здесь просто… тихо должно быть, — пробормотала она, не поднимая взгляда. Ее голос был едва слышен.

— Скука смертная, — фыркнул он. Его взгляд скользнул по стопке книг, открытому ноутбуку, ее сосредоточенной позе. — Опять зарылась в свои бумажки. Тебе самой не надоело?

Люмин не знала, что ответить. Она лишь сильнее сжала края толстой книги, костяшки пальцев побелели. Она чувствовала его взгляд на себе — изучающий, немного насмешливый, и это смущало до дрожи. Почему он сел именно сюда? В огромном, почти пустом зале было полно свободных мест.

— Что читаешь? — спросил он, подаваясь вперед и заглядывая в ее книгу.

— Материалы для доклада… по истории искусств, — выдавила она.

— М-м-м, как увлекательно, — протянул он с откровенной иронией. Он взял со стола ее карандаш и начал вертеть его в пальцах. — И что, реально будешь все это читать? Не проще скачать готовую работу?

— Профессор… он не разрешает. Снижает оценку.

Скарамучча хмыкнул и откинулся на стуле, закинув ногу на ногу.

— А ты, я смотрю, боишься плохих оценок. Правильная девочка.

В его голосе прозвучало что-то, что задело Люмин. Словно он назвал ее не «правильной», а «скучной» и «предсказуемой». Она набралась смелости и, наконец, подняла на него глаза.

— А ты, я смотрю, совсем не боишься, что тебя выгонят из библиотеки.

Его брови удивленно поползли вверх. Ухмылка стала шире, в фиалковых глазах блеснул огонек. Он не ожидал отпора, пусть и такого робкого.

— Ого, у Звездочки прорезались зубки, — сказал он тихо, но с явным удовольствием. — А знаешь, так даже интереснее.

Он перестал вертеть карандаш и положил его обратно на стол. Затем, наклонившись к ней через стол, он понизил голос до интимного шепота, от которого у Люмин по спине побежали мурашки.

— Ладно, правильная девочка Люмин. Делай свой доклад, — его телефон завибрировал, и Скарамучча отвлекся на сообщение.

Его пальцы забегали по экрану, и Люмин услышала тихие щелчки набираемого текста. На его лице появилась мимолетная улыбка, но адресована она была явно не ей. Скарамучча отправил сообщение, и его телефон тут же завибрировал ответным. Он снова улыбнулся, и эта улыбка была легкой и довольной. Люмин почувствовала укол раздражения — глупого, иррационального. Он сидит здесь, вторгается в ее личное пространство и отвлекает ее своим присутствием. И с кем-то там все так мило переписывается, наверняка с одной из своих многочисленных поклонниц.

— Ты мешаешь мне учиться, — набравшись смелости, выдавила Люмин. Ее голос прозвучал тише, чем она хотела, но в нем была отчетливая нотка отчаяния. — С девочками можно переписываться и за пределами библиотеки!

Как только слова сорвались с ее губ, она тут же прикусила язык. Внутренний критик в ее голове завопил от ужаса. Что она наделала? Это прозвучало так по-детски, так ревниво, так… жалко. Она снова стыдливо уставилась в книгу, желая слиться с ней воедино, превратиться в еще одну строчку.

Наступила тишина. Люмин не решалась поднять взгляд, но чувствовала, что Скарамучча смотрит на нее. Тишина затягивалась, становясь почти осязаемой, и с каждой секундой унижение Люмин росло. Сейчас он рассмеется. Сейчас он скажет что-нибудь язвительное, что-то, что заставит ее провалиться сквозь пол.

Но смеха не последовало. Вместо этого она услышала тихий звук — он отложил телефон на стол.

— С девочками? — его голос был тихим, но в нем слышалось неприкрытое удивление и что-то еще… что-то похожее на веселье. — Ты ревнуешь, Звездочка?

Сердце Люмин пропустило удар. Она так резко вскинула голову, что у нее хрустнуло в шее.

— Нет! — вырвалось у нее слишком громко и поспешно. — С чего бы мне ревновать? Ты просто… мешаешь. Здесь нельзя шуметь.

Скарамучча оперся локтями о стол и наклонился к ней через стопку книг, сокращая дистанцию до минимума. Его глаза изучали ее с пристальным, почти хищным интересом. Ухмылка вернулась на его лицо, но теперь она была другой — не насмешливой, а довольной. Словно он только что выиграл в какой-то никому не известной игре.

— Неужели? А по-моему, ты очень даже ревнуешь. У тебя это на лице написано, — Скарамучча протянул руку и кончиком указательного пальца едва коснулся ее пылающей щеки.

Люмин отшатнулась, как от огня. Его прикосновение было мимолетным, но оно оставило на ее коже горящий след.

— Не трогай меня.

— А то что? Пожалуешься библиотекарше? — он хмыкнул, но в его глазах не было злости. Он явно наслаждался ситуацией. Наслаждался ее смущением, ее неуклюжей попыткой защитить свои границы. — Знаешь, Люмин, ты довольно забавная. Вся такая правильная, тихая, а внутри, оказывается, черти водятся.

Скарамучча откинулся на спинку стула, но взгляда с нее не сводил.

— Ладно. Допустим, я тебе поверю. Я не буду тебе мешать. Но с одним условием.

— Каким еще условием? — с подозрением спросила Люмин.

— Сходишь со мной попить кофе как-нибудь, — сказал он так просто, будто просил одолжить ручку.

Люмин застыла. Это шутка? Очередная издевка? Она искала подвох в его глазах, но видела лишь уверенность и вызов.

— Я… мне нужно делать доклад.

— Я же сказал «как-нибудь», а не сейчас, так что не волнуйся, посягать на твою гениальную работу не буду.

— Хорошо, — выдохнула она, чувствуя, как сдается.

Улыбка Скарамуччи стала шире. Он победил.

— Отлично. Я тебя найду, в конце концов, сделать это будет чертовски просто. Мало кто бродит по университету, уткнувшись в книгу, — он хмыкнул, а затем поднялся, подхватив со стола ключи и телефон.

— Удачной работы над докладом, — бросил Скарамучча через плечо напоследок, направляясь к выходу так же уверенно и шумно, как и вошел.

Выйдя из библиотеки, Скарамучча почувствовал прилив легкого, довольного удовлетворения. Воздух на улице показался ему свежее, чем обычно.

Приревновала. Кто бы мог подумать? Эта заучка, которая выглядит так, будто ее жизнь состоит из библиотеки и учебников, оказалась не такой уж и простой.

«С девочками можно переписываться и за пределами библиотеки!» — до сих пор слышится ее возмущенный шепот. И ведь покраснела так, что можно было картошку жарить на щеках.

Он прошел несколько шагов, и ухмылка растянулась на его лице. Эта робость, эта попытка быть строгой, когда внутри всё кипит… да, очень забавно. Особенно то, как быстро она сдалась. Один вопрос про кофе — и всё, правильная девочка поплыла.

«Это будет интересно. Она, наверное, придет вся такая напряженная, будет говорить про искусство или историю, а я… я просто посмотрю, как она будет реагировать. У нее такие выразительные глаза, когда она смущена. И губы…» — Скарамучча чуть заметно облизнул свои.

Он достал телефон, но уже не было никакого желания кому-то звонить. Сообщение, которое его так отвлекло в библиотеке, казалось теперь таким незначительным.

* * *

Он ушел.

Звенящая тишина, которую он так бесцеремонно нарушил, снова обрушилась на библиотеку, но теперь она казалась не успокаивающей, а оглушающей. Люмин сидела неподвижно, глядя на пустое место напротив. Воздух все еще, казалось, вибрировал от его присутствия, от его низкого голоса, от его самоуверенной энергии.

Ее щека горела. Горела так, словно он оставил на ней не мимолетное касание, а настоящий ожог. Сердце все еще колотилось о ребра, как обезумевшая птица, запертая в клетке.

«Что. Это. Было?»

Первая мысль была панической: «Отказать. Немедленно найти его и сказать, что она передумала. Что у нее нет времени. Что ей неинтересно. Что угодно, лишь бы не идти».

Голос разума включился на полную мощность. Он кричал, приводил доводы, раскладывал все по полочкам.

«Люмин, очнись! Ты же видишь, кто он такой. Самовлюбленный, наглый тип, который привык получать все, что захочет. Для него это игра. Развлечение. Наверняка он поспорил со своими дружками, что сможет затащить на свидание самую скучную зубрилку в университете. И ты — идеальная кандидатура».

Она живо представила, как он будет рассказывать об этом девочкам или тому громиле Итто. Как они будут смеяться над ней. Над ее смущением, над ее глупой ревностью, над тем, как легко ее удалось «купить» за одно приглашение на кофе.

«Ты для него — очередная галочка. Экзотический трофей. «Правильная девочка», которую так забавно сбить с пути истинного. Он поиграет и бросит, а ты останешься с разбитым сердцем и чувством полного унижения. Ты уже один раз унизилась перед ним, упав на лестнице. Хочешь повторить?»

Аргументы были железными. Логичными. Правильными. Она должна была согласиться с ними, вцепиться в них, как в спасательный круг.

Но…

Была и другая часть ее сознания. Тихая, робкая, но настойчивая. Та часть, которая до сих пор ощущала фантомное прикосновение его пальца к щеке. Та, которая снова и снова прокручивала в голове его слова: «Ого, у Звездочки прорезались зубки».

Звездочка.

Он не просто посмеялся над ее падением. Он заметил, что она дала ему отпор. Он увидел в ней не только неуклюжую первокурсницу, но и кого-то, кто может ответить. И ему это… понравилось.

И эта мысль была пьянящей.

Всю свою жизнь Люмин была просто Люмин. Хорошая ученица. Тихая девочка. Надежная подруга. Никто никогда не смотрел на нее так. С таким пристальным, хищным, изучающим взглядом.

Да, разум кричал об опасности. Он твердил, что Скарамучча — это ходячая проблема в дорогой толстовке. Игрок. Циник. Человек, которому наскучили легкие победы и который решил развлечься, сломав новую, необычную игрушку. Вероятно, ее согласие было для него лишь вопросом эго, очередным подтверждением его неотразимости.

Но что-то в его реакции было… личным. Когда она огрызнулась, он не отмахнулся от нее, как от назойливой мухи. Он наклонился ближе. Его глаза загорелись. Он услышал ее.

И в этом заключалась главная, ужасающая и одновременно пьянящая правда. Впервые в жизни ее заметили не за то, что она все сделала правильно, а за то, что она сделала что-то не так. Сначала — нелепо упала. Затем — неуклюже возмутилась. И именно эти ее провалы, эти моменты жгучего стыда привлекли его внимание. Он увидел не прилежную ученицу, а искорку огня в тихом омуте.

Люмин вспомнила школу. Мальчики либо не замечали ее вовсе, либо видели в ней ходячую энциклопедию, у которой можно списать домашнее задание. Они видели ее оценки, ее аккуратные конспекты, ее поднятую на уроке руку. Они никогда не видели ее. Никто не пытался заглянуть ей в глаза, чтобы понять, о чем она думает на самом деле. Никто не дразнил ее так, чтобы это ощущалось почти как комплимент.

Она чуть не сгорела со стыда, когда он спросил про ревность. Это было так унизительно, так очевидно. Но он не высмеял ее. Он был… доволен. Доволен, как кот, поймавший мышку. Ее жалкая, детская вспышка ревности к какой-то безымянной девушке из его телефона доставила ему удовольствие. И это было странно, неправильно, но ее сердце пропустило удар не только от стыда, но и от чего-то еще. От осознания, что она, тихая, незаметная Люмин, смогла вызвать у него такую яркую эмоцию.

«Сходишь со мной попить кофе».

Это не было вопросом. Это было утверждение. Ультиматум. И она согласилась.

Аргументы разума казались такими серыми и безжизненными по сравнению с яркой, опасной вспышкой его внимания. Впервые за долгое время кто-то смотрел на нее и видел не пустое место, а девушку. Забавную, неуклюжую, колючую, но девушку. И это новое, незнакомое чувство тянуло к нему, как мотылька к огню. Она знала, что может обжечься. Но мысль о том, чтобы снова вернуться в прохладную, безопасную темноту, была еще невыносимее.

Люмин медленно опустила взгляд на открытую книгу. Ренессанс… Фрески… Первоисточники… Все эти умные, важные слова казались теперь бессмысленным набором букв. Он ворвался в ее упорядоченный, тихий мир, как ураган, и оставил после себя полный хаос.

Время от времени Скарамучча появлялся рядом и вставлял свои комментарии. «Звёздочка, ты решила все книги в библиотеке перечитать?» — говорил он, когда она шла с учебниками в обнимку по коридору.

«Опять в своих конспектах зарылась», — бросал Скарамучча, когда видел ее сидящей на подоконнике около аудитории и пытающейся повторирь лекции к устному опросу.

«Красивый почерк», — появлялся он у нее за спиной, заглядывая через плечо, пока она переписывала у олногруппницы то, что не успела записать на паре за преподавателем. Она всерьез начала напрягаться каждый раз, когда видела его, ожидая его комментариев и даже наосознанно старалась как можно незаметнее передвигаться по университету.

Столовая была для Люмин минным полем. Слишком много людей, слишком много шума, слишком много шансов случайно встретиться с ним. Поэтому она выработала стратегию: приходить в самый пик обеденного перерыва, когда все уже заняли свои места, быстро находить самый укромный столик в углу и прятаться за книгой.

Сегодня Люмин позволила себе маленькую роскошь — большой стаканчик латте с карамельным сиропом из кофейни на первом этаже. Сладкий, теплый напиток был ее единственным утешением в этом хаосе. Она поставила его рядом с подносом, на котором лежал диетический салат, и полностью погрузилась в чтение учебника по философии.

Внезапно общий гул в столовой изменился. Он не стал тише, но в нем появилась новая нотка — громкий смех, который Люмин уже научилась безошибочно узнавать. Она не подняла головы, но все ее тело напряглось. Он здесь. Его компания, как обычно, заняла самый большой стол в центре зала. Она чувствовала их присутствие, как чувствуешь приближение грозы.

Люмин сжалась еще сильнее, пытаясь буквально врасти в свою книгу.

«Только бы не заметил. Пожалуйста, только бы не заметил», — Люмин сделала маленький глоток кофе, стараясь, чтобы ее рука не дрожала.

Но ее мольбы не были услышаны. Боковым зрением она уловила движение. Темная фигура отделилась от центрального стола и направилась в ее сторону. Сердце ухнуло куда-то в район желудка. Это он. Он идет сюда. Зачем? Снова будет издеваться?

Она вцепилась в книгу так, что побелели костяшки пальцев. Страница перед глазами расплывалась, буквы прыгали. Она заставила себя не поднимать взгляд, делая вид, что полностью поглощена чтением.

Шаги приблизились. Скарамучча остановился. Прямо возле ее столика. Люмин затаила дыхание. Она чувствовала его присутствие физически — тень, упавшую на ее книгу, едва уловимый запах его парфюма, смешанный с запахами еды. Секунда тянулась, как вечность. Она ждала. Ждала насмешливого «Привет, Звёздочка» или какого-нибудь язвительного комментария по поводу ее салата.

Но Скарамучча молчал. Она чувствовала его взгляд на себе. А потом шаги возобновились. Он прошел мимо, направляясь к автоматам с напитками.

Когда она поняла, что он просто прошел мимо, Люмин медленно выдохнула. Воздух, который она не осознавала, что задерживала, вырвался из ее легких с тихим шипением. Напряжение, сковывавшее ее плечи, немного отступило.

Она украдкой посмотрела в его сторону. Скарамучча стоял у автомата, покупал воду, а затем так же небрежно пошел обратно к своему столу. Он даже не взглянул в ее сторону.

Люмин почувствовала облегчение. Но вместе с ним пришло и другое, совершенно нелогичное и постыдное чувство. Легкое, почти неощутимое разочарование.

Она тут же мысленно себя отругала: «Чему ты разочаровалась, идиотка? Радуйся, что тебя оставили в покое!»

Так проходили дни, и Люмин практически привыкла к его внезапным и ярким появлениям, однако каждый раз эти случайные и не очень встречи вызывали бурю эмоций.

Перерыв между второй и третьей парой. Коридоры университета гудели, как растревоженный улей. Студенты высыпали из аудиторий, спеша занять места в столовой или просто поболтать с друзьями. Люмин, крепко прижимая к себе сумку с конспектами, пыталась проскользнуть сквозь толпу к автомату с водой. И тут ее путь преградила знакомая фигура.

— Мы идём пить кофе, — Скарамучча появился из ниоткуда. Никакого приветствия и попытки проявить интерес, а сможет ли она вообще с ним куда-то пойти именно сейчас.

Он был одет в простую черную толстовку и джинсы, но даже так выделялся из толпы. Скарамучча не ждал ее ответа. Он просто взял ее за запястье. Его хватка была не грубой, но настойчивой и не терпящей возражений.

— Стой! Что ты делаешь? У меня скоро следующая пара!

— У тебя следующей парой — окно, — хмыкнул он, продолжая уверенно тащить ее за собой сквозь изумленную толпу. Некоторые оборачивались им вслед, кто-то узнавал Скарамуччу и провожал их любопытными взглядами. Люмин чувствовала, как ее щеки заливает краска. Это было похоже на похищение средь бела дня.

Следующей парой у нее действительно было окно, и, видимо, Скарамучча специально изучил ее расписание, чтобы не было возможности прикрыться учебой.

Они вышли из главного корпуса на улицу. Скарамучча подвел ее к своей машине, припаркованной на стоянке. Он открыл перед ней пассажирскую дверь.

— Садись.

— Я не поеду с тобой, — пыталась воспротивиться Люмин.

Он вздохнул, смерив ее тяжелым взглядом.

— Люмин, не усложняй так всё. Я не собираюсь тебя похищать и продавать на органы. Я просто хочу выпить с тобой кофе, как и обещал. Можно, конечно, пойти в нашу убогую студенческую столовую, но я предпочитаю места, где не пахнет отчаянием и дешевыми булочками. Так что садись. Пожалуйста.

Последнее слово прозвучало почти насмешливо, но оно подействовало. Люмин нерешительно села в машину. Салон пах его парфюмом. Она чувствовала себя так, будто попала в другой мир.

Они поехали в небольшую, стильную кофейню в центре города с панорамными окнами и тихой музыкой. Скарамучча заказал себе эспрессо, а ей — латте с карамельным сиропом, даже не спросив.

— Откуда ты знаешь, что я люблю? — удивилась Люмин, уставившись на стаканчик с напитком как на нечто невозможное.

— Я наблюдательный, — усмехнулся Скарамучча. — А ты предсказуемая. Девочки вроде тебя всегда любят что-нибудь сладкое.

Это был сомнительный комплимент, а может, и не комплимент вовсе, но Люмин промолчала. Они сидели за столиком у окна. Впервые они были наедине в спокойной обстановке.

— Ну? Говори, — голос Скарамуччи прорезал тишину, и Люмин чувствовала, как он не сводит с нее взгляда.

— Что говорить? Это ты меня сюда притащил.

— Расскажи о себе. Кроме того, что ты одержима учебой и боишься смотреть мне в глаза, я ничего о тебе не знаю.

— И вовсе я не боюсь! — Люмин хотела смело поднять взгляд, но попытки не увенчались успехом.

Он смотрел на нее пристально, без своей обычной ухмылки. И Люмин, сама от себя не ожидая, начала говорить. Она рассказала ему про школу, про то, как они с Кэ Цин всегда были вместе, про то, как ей одиноко в университете. Она говорила сбивчиво, неуверенно, но он не перебивал. Он просто слушал, изредка кивая.

И, что самое удивительное, его телефон все это время лежал на столе экраном вниз. Он ни разу его не взял. И Люмин сделала из этого вывод, что Скарамучче действительно интересно ее слушать.

В кофейне они провели около сорока минут, за которые Люмин рассказала о себе столько, скольким давно не делилась ни с кем. Она была уверена до последнего, что Скарамучче вовсе неинтересно слушать о ее школьных буднях, забавных случаях на уроках и переменах, волнении перед контрольными или экзаменами, но он слушал, ни разу не отвлекшись на телефон. Он же рассказывал о своих друзьях, посиделках, вечеринках и прогулках, и Люмин даже стало немного неловко за то, что такой экстравертированный парень тратит время на такую как она, но по какой-то причине не хочет прекращать это делать.

Скарамучча остановил свою машину у главных ворот университета. Вокруг было тихо, большинство студентов были еще на паре.

— Спасибо за кофе, — тихо сказала Люмин, отстегивая ремень безопасности.

— Это было не бесплатно, — ровно ответил Скарамучча, не глядя на нее, уставившись на дорогу.

Люмин тут же напряглась. А вот и подвох, хотя и странный — такими темпами она и сама могла купить себе кофе, чем через посредников. Она тут же начала рыться в своей сумке в поисках кошелька.

— Сколько я тебе должна? — взволнованно спросила она.

Скарамучча наконец повернул к ней голову. На его лице появилась усмешка, он наслаждался ее замешательством. Он издал тихий, низкий смех, от которого у Люмин по спине пробежали мурашки.

— Я не про деньги, Звёздочка, — сказал он с легкой насмешкой, подчеркивая ее наивность. — Думаешь, я бы стал мелочиться из-за чашки кофе?

— Тогда… что? — растерянно спросила Люмин, не понимая, чего он хочет и в то же время пугаясь этого.

Скарамучча заглушил мотор. Звук стихающего двигателя сделал тишину в салоне почти оглушительной. Он полностью развернулся к ней, вторгаясь в ее личное пространство, заставляя ее чувствовать себя в ловушке.

— Твой номер телефона, — спокойно произнес Скарамучча, но в его тоне звучит не просьба, а требование.

— Зачем он тебе? — инстинктивно защищаясь, спросила она.

— Чтобы в следующий раз, когда я решу тебя похитить, я мог хотя бы предупредить, — ответил он с игривой интонацией, но его взгляд остался серьезным. — И чтобы убедиться, что ты не сбежишь на другой конец города, чтобы спрятаться от меня.

Люмин колебалась. Она понимала, что это важный шаг, который даст ему доступ к ее жизни вне университета. В ее голове боролись страх и любопытство.

«Я должна сказать «нет» и выйти из машины. Зачем ему такая как я? Он просто играет… Но зачем ему тогда быть таким внимательным к деталям — какой кофе я люблю и какое у меня расписание? Возможно, я все-таки небезразлична кому-то, пусть даже этот «кто-то» такой нахал».

Люмин медленно достала свой телефон, принимая поражение, но пытаясь сохранить хоть какой-то контроль над ситуацией.

— Диктуй свой, — сдержанно сказала она. — Я запишу.

— Как скажешь, — снисходительно ответил он.

Он четко протиктовал одиннадцать цифр. Люмин быстро ввела их в телефон, сохраняя контакт под официальным «Скарамучча».

— Готово, — коротко доложила она.

— А теперь позвони мне, — потребовал он, глядя в экран своего смартфона. — Чтобы я сохранил твой.

Люмин вздохнула и подчинилась, нажимая на кнопку вызова. Тут же завибрировал телефон.

— Отлично, теперь ты официально в моей телефонной книге. Поздравляю, это большая честь, — он самодовольно улыбнулся и убрал мобильный в карман. — А теперь иди, а то опоздаешь на пару.

Люмин выскользнула из машины, чувствуя, как горят щеки. Она захлопнула дверь и пошла к входу в университет, не оборачиваясь. Но она чувствовала его взгляд на своей спине, пока его машина не тронулась с места.

Люмин сидела на своей кровати, прокручивая в голове прошедший день, в особенности, поход в кофейню. Уголки ее губ дрогнули в попытке улыбнуться, но улыбка получилась вымученной.

Она не была уверена в искренности его внимания, потому что вся ее жизнь до этого момента учила ее обратному. Парни никогда не смотрели на нее так.

В школе Люмин не была изгоем или забитой серой мышкой. Напротив, их класс был на удивление дружным. Все так или иначе общались между собой. Мальчики разговаривали с ней, иногда даже сидели с ней за одной партой. Но между их общением и тем, как они общались с другими девочками, была пропасть.

Люмин была словно мозгом класса, центром знаний, была той, к кому бежали за пять минут до контрольной по химии с отчаянным шепотом: «Люмин, спасай. Можешь еще раз объяснить формулу?». Она была той, чей вариант на экзамене по математике считался «счастливым билетом», и все старались сесть поближе, чтобы хоть что-то подсмотреть.

Ее одноклассники ценили ее. Но их благодарность была сродни благодарности за хороший инструмент. После удачной контрольной на ее парте, словно по волшебству, появлялась шоколадка. Не врученная смущенной улыбкой и взглядом в пол, а просто оставленная, как оплата за услугу. Это была их «валюта благодарности».

Они ее защищали. Если кто-то из параллельного класса пытался ее задирать или отбирать тетрадь, ее одноклассники тут же вставали стеной. «Эй, не трогай нашу Люмин, — грозно говорил самый рослый парень в классе. — Нам еще контрольную по физике с ней пережить надо!». В этой фразе было все: и защита, и истинная причина этой защиты. Они оберегали не ее, а свой доступ к правильным ответам.

Она видела, как другие девочки получали иное внимание. Им дарили цветы, неловко спрятанные за спиной. Им подсовывали записки с глупыми стихами. Их звали в кино, краснея и запинаясь. Люмин же звали только для того, чтобы «помочь разобраться с домашкой».

Однажды у нее была первая, робкая влюбленность. Парень из ее класса, веселый и добрый, вдруг начал оказывать ей знаки внимания. Он подсаживался к ней на переменах, спрашивал, как дела, смеялся над ее рассказами. Сердце Люмин трепетало. Может быть, это оно? Может, он видит в ней не только ходячую энциклопедию?

Она провела с ним несколько вечеров, выполняя большой проект по литературе. Она вложила в него всю душу, объясняя, направляя, почти делая работу за двоих. В день сдачи они получили высший балл. Он был на седьмом небе от счастья. Вечером он подошел к ней, и Люмин затаила дыхание.

Он протянул ей большую и дорогую коробку конфет и большую плитку шоколада.

— Спасибо! — искренне сказал он. — Ты лучшая! Я бы без тебя не справился!

А потом он развернулся и, подойдя к самой популярной девочке в классе, громко и радостно предложил ей пойти в кино, чтобы «отметить свой успех».

В тот вечер, съедая в одиночестве этот горько-сладкий шоколад, Люмин окончательно все поняла. Она была отличным другом. Прекрасным помощником. Незаменимым одноклассником. Но она не была девушкой. Девушкой, которой можно восхищаться просто так, а не за ее ум. Девушкой, которую можно позвать на свидание, а не для решения задач.

И вот теперь появился Скарамучча. Он не просил у нее помощи. Он не приносил ей шоколадки в благодарность. Он покупал ей кофе просто так. Он не нуждался в ней, но почему-то искал ее общества. Его внимание не было функциональным. Оно было беспричинным.

И именно это пугало Люмин до смерти. Ее мозг, приученный к определенной модели поведения, не мог обработать эту информацию. Он искал подвох. Какова его цель? Что ему нужно? Это какая-то сложная, изощренная насмешка? Он хочет ее унизить так, как никто до этого?

Он смотрел на нее так, будто она — самая интересная загадка в этом университете. А она смотрела на него и видела лишь отражение своего многолетнего опыта: «Не верь. Так не бывает. По крайней мере, не с тобой».

Так продолжилось в университете. За пару недель учебы одногруппники заметили, что Люмин всегда получает высший балл. Сначала к ней подсела девушка и завела разговор, но беседа свелась к «Можно, пожалуйста, списать у тебя домашнее задание? Я понимаю, что ты потратила много времени, но с меня шоколадка». И как только Люмин согласилась, одногруппница потеряла к ней какой-либо интерес. Вскоре так начали делать многие из ее группы и даже ребята из параллели.

И Скарамучча видел это. И чем больше он смотрел, тем сильнее в нем росло раздражение.

Он видел это в библиотеке. Люмин сидит, углубившись в книгу. К ней подсаживается девушка, щебечет пару минут, а потом уходит с тетрадкой Люмин. Через час возвращает, оставляя на столе пакетик мармелада, и исчезает. Люмин вздыхает и убирает мармелад в сумку.

Он видел это у аудитории после сложного теста. К ней подходят несколько ребят из ее группы.

— Люмин, как ты решила третье задание?А в пятом какой ответ?.

Она терпеливо объясняет, чертит что-то на листке. Один из парней сует ей в руку пару сотен:

— Это тебе на кофе, спасибо, ты нас спасла!.

Люмин пытается отказаться, но он настаивает. Она сдается и смущенно прячет деньги.

Скарамучча видел это почти каждый день. Она была для них не человеком, а ресурсом. Удобным, безотказным сервисом по предоставлению правильных ответов. А они откупались от нее мелкими подачками — шоколадками, печеньем, деньгами на кофе. Они не пытались узнать ее, не звали ее с собой на обед или прогулки. Они просто брали то, что им нужно, и оставляли плату, чтобы очистить свою совесть и обеспечить себе доступ к «сервису» в будущем.

Скарамуччу это бесило. Он, который жил в мире, где все постоянно пытались что-то от него получить — его статус, его деньги, его связи — видел в ней доведенную до абсурда, карикатурную версию этого же мира. Но если он научился ставить на место и отшивать таких людей, то она, в своей наивности, позволяла этому происходить. Она принимала эти подачки за дружбу или благодарность, не видя их истинной, унизительной природы.

«Они даже не пытаются скрыть, что используют ее. Они делают это в открытую. А она… она смотрит на них своими огромными глазами и думает, что они добры к ней. Глупая, наивная звёздочка».

Вот и сегодня Скарамучча сидел за своим обычным столом в центре зала. Вокруг него — его свита. Итто в очередной раз пытается доказать, что оникабуто — идеальное домашнее животное. Тиори о чем-то щебечет с Синобу, а Тома пытается разбавить атмосферу анекдотами. Сам Скарамучча лишь делал вид, что слушает, откинувшись на спинку стула. Его внимание было приковано к дальнему углу столовой.

Там, за своим одиноким столиком, сидела она. Люмин. Его «Звёздочка». К ее столику подошел какой-то парень. Высокий, светловолосый, с глуповатой улыбкой. Скарамучча мгновенно напрягся, его пальцы чуть сильнее сжали стакан с соком. Кто это?

Парень что-то проговорил Люмин. Она подняла на него глаза — сначала удивленно, потом узнала его и… улыбнулась. Робкой, но искренней улыбкой.

Скарамучча почувствовал, как внутри поднимается волна иррационального раздражения. Он не мог заставить ее улыбнуться ему так просто. Она от него шарахалась, злилась, смущалась. А этому недоразумению она улыбается?

Одногруппник продолжал что-то говорить, активно жестикулируя. Люмин слушала, кивала, а затем открыла свою сумку и достала толстую тетрадь — свой драгоценный конспект — и протянула ему. Парень благодарно кивнул, схватил тетрадь и, бросив на прощание еще пару слов и оставив плитку молочного шоколада, ушел.

Вся сцена заняла не больше минуты.

Скарамучча откинулся на спинку стула, и напряжение отпустило его так же быстро, как и нахлынуло.

— Эй, Скара, — голос Тиори вырвал его из раздумий. — Ты чего на первокурсницу так пялишься? Влюбился, что ли? Не твой типаж.

Итто, услышав это, тут же встрял:

— О-о-о! Наша ледяная королева заинтересовалась кем-то? Это та самая девчонка, что на лестнице упала? Она милая! Похожа на белого кролика! Скара, не обижай ее!

— Она вообще-то очень хорошая и милая, — прокомментировал Тома. — Моя подруга учится с ней в одной группе, она ей сложную тему объяснить смогла!

— Заткнитесь, — лениво бросил Скарамучча. — Просто забавный экземпляр. Не более.

— Ну да, ну да, — хихикает Тиори. — «Забавный экземпляр». Так все и начинается. Смотри, а то твой «экземпляр» кто-нибудь другой из-под носа уведет. Вон, к ней уже женихи на поклон ходят. Тебе бы не на неё смотреть, а оглянуться вокруг: столько классных девушек.

Кажется, Тиори намекала на себя, но Скарамучча пропустил всю её тираду о девушках мимо ушей.

— Он ходил не на поклон, а за домашкой, — отрезал Скарамучча с легким раздражением. — И никто ее никуда не уведет.

И, не говоря больше ни слова, он резко встал из-за стола. Стул с неприятным скрежетом отодвинулся назад.

— Эй, ты куда? — кричал ему вслед Итто, но Скарамучча уже не слушал.

Он шел быстрым, уверенным шагом хищника, заметившего дичь. Он пересек столовую, игнорируя удивленные взгляды. Его цель — тот самый светловолосый парень, который уже почти дошел до выхода, довольно прижимая к себе тетрадь Люмин как трофей.

Скарамучча догнальего в два шага и без предисловий схватил за плечо, резко разворачивая к себе.

— Эй, ты чего?! — испуганно пролепетал тот, узнавая Скарамуччу.

Скарамучча не ответил, он просто вырвал тетрадь из его ослабевших рук.

— Это не твое, — ледяным тоном произнес он.

— Да мне Люмин сама дала! Мне только на вечер, я завтра верну! — пытаелся оправдаться парень.

— «На вечер», — передразнил его Скарамучча с презрительной усмешкой. — Чтобы перекатать все под чистую и снова сдать на пятерку, ничего не делая? Сам своей головой думать не пробовал?

Он развернулся и направился обратно, оставляя ошарашенного студента стоять посреди столовой с открытым ртом. Вся столовая наблюдала за этим представлением в гробовой тишине. Друзья Скарамуччи смотрели на него с изумлением. Синобу же прикрыла рот рукой, чтобы скрыть улыбку.

Люмин, которая все это видела, застыла от ужаса. Она хотела провалиться сквозь землю. Он идет прямо к ее столу. Скарамучча подошел и с громким хлопком бросил тетрадь на стол прямо перед ней. Звук эхом разнесся по притихшему залу.

— Так и будешь позволять себя использовать? — его голос тихий, но в нем столько яда и злости, что Люмин съежилась. — Питая жалкую надежду на то, что с тобой подружатся, если ты будешь хорошей девочкой?

Он смотрел на нее в упор, а она не могла поднять на него глаза.

— Пусть сами учатся, — продолжил Скарамучча. Его взгляд упал на маленькую шоколадку, которую парень оставил на ее столе в качестве «оплаты». — А эта шоколадка, что он тебе принес…

Он брезгливо взял шоколадку двумя пальцами, подошел к ближайшей мусорке и демонстративно выбросил ее.

— Я тебе лучше куплю, — возвратился он к столу и наклонился к ней так, что их лица оказываются совсем близко. Скарамучча говорил почти шепотом, чтобы слышала только она. — Да хоть целую коробку шоколада. И не за домашку. А просто так. Потому что я так захотел.

Он выпрямился, бросил последний уничтожающий взгляд на притихших студентов, и, не оглядываясь, вернулся за свой стол, как будто ничего не произошло.

Щеки Люмин горели от стыда. Он унизил того парня, унизил ее, выставив беспомощной жертвой на всеобщее обозрение. И что самое ужасное — где-то в глубине души она чувствовала правоту его жестоких слов.

Но стыд быстро сменился гневом. Вспышка ярости была такой сильной, что затмила страх. Она резко поднялась со своего места, ее стул с грохотом отодвинулся. Она схватила свою тетрадь и сумку и, не раздумывая, направилась к его столу.

Все снова затихли. Итто перестал жевать и размахивать руками, Тиори посмотрела с пренебрежением.

Люмин подошла к их столу и со всей силы хлопнула своей тетрадью по столешнице прямо перед Скарамуччей.

— Ты что себе позволяешь?! — ее голос дрожал, но был на удивление громким. Все ее попытки быть незаметной испарились.

Скарамучча медленно поднял на нее глаза. На его лице не было ни удивления, ни раскаяния. Только хищное любопытство.

— Ого, котенок решил выпустить коготки, — протянул он с усмешкой.

— Кто дал тебе право вмешиваться в мои дела? Кто ты такой, чтобы решать, кому я даю свои конспекты? Это была моя тетрадь и мое решение!

— Плохое решение, — спокойно парировал он, даже не меняя позы. — Ты позволяешь себя использовать, а я просто указал тебе на это. Должен же кто-то открыть тебе глаза.

— Мне не нужна твоя помощь! И тем более не в такой унизительной форме! Ты выставил меня посмешищем перед всей столовой!

Скарамучча хмыкнул и лениво откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди. Он окинул ее снисходительным взглядом с ног до головы.

— Посмешищем? Звёздочка, ты выглядишь как посмешище, когда позволяешь каждому встречному вытирать о тебя ноги в обмен на дешевую шоколадку. Я, в отличие от них, ценю твой труд. И тебя. Поэтому и не позволю его обесценивать.

Его слова были как яд, завернутый в сладкую оболочку. Он переворачивал все с ног на голову: его агрессия — это забота, его жестокость — это проявление уважения.

— Это… Ты не похоже на то, что ты что-то «ценишь»! Это унижение! — запротестовала Люмин, но ее уверенность уже пошатнулась.

— Правда? — он приподнял бровь. — А по-моему, унижение — это когда тебя ценят не за то, кто ты, а за то, что у тебя можно взять. Я же, заметь, ничего у тебя не прошу. Наоборот, предлагаю.

Он сделал паузу, давая своим словам впитаться.

— Или тебе нравится быть для всех «удобной»? Нравится, когда тебе улыбаются только тогда, когда от тебя что-то нужно? Если да, то можешь забрать свою тетрадь, догнать того бедолагу и отдать ему. Я не буду мешать. Позволю тебе и дальше быть всеобщей спасительницей.

Он смотрел на нее в упор, и его взгляд был полон язвительности. Он поставил ее перед выбором, в котором любой вариант был проигрышным. Если она отступит — она признает его правоту. Если продолжит спорить — будет выглядеть глупо, защищая свое право быть использованной.

Люмин открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Он обезоружил ее своей извращенной логикой. Она стояла посреди столовой, под взглядами десятков студентов, и чувствовала себя загнанной в угол.

Она сжала кулаки, бросила на него последний полный ненависти взгляд, схватила свою тетрадь со стола и, не сказав больше ни слова, почти бегом вылетела из столовой. Скарамучча проводил ее взглядом.

— Ну ты и мразь, Скара, — протянула Синобу, когда Люмин скрылась из виду.

— Зато теперь она будет думать не о том, какой я плохой, — он усмехнулся и взял со стола свой стакан. — А о том, что я, возможно, был прав.

Люмин просидела остаток пары как на иголках. Она не слышала ни слова из того, что говорил преподаватель. В голове эхом отдавались язвительные фразы Скарамуччи и гул столовой. Она чувствовала себя униженной, злой и, что самое худшее, сбитой с толку.

Когда прозвенел звонок, она не спешила выходить в коридор. Она дождалась, пока аудитория почти опустеет, надеясь избежать лишних взглядов и, главное, его. Собрав вещи, она вышла в коридор, намереваясь найти самый тихий и безлюдный уголок, чтобы переждать перемену.

Но он уже ждал ее. Скарамучча стоял, прислонившись к стене прямо напротив выхода из ее аудитории. В руке он держал не телефон, а элегантную, дорогую плитку темного шоколада в золотистой обертке. Такую не купишь в университетском автомате.

Он увидел ее и, оттолкнувшись от стены, направился прямо к ней. Люмин инстинктивно сделала шаг назад.

— Что тебе еще нужно? — холодно спросила она, даже не пытаясь скрыть свою враждебность.

— Я же обещал, — он протянул ей шоколад. — Держи.

Люмин скрестила руки на груди, демонстративно отворачиваясь, как надутый ребенок.

— Мне не нужно. Забери.

— Я сказал, держи, — повторил он, его голос стал жестче. Он попытался вложить плитку ей в руки, но она их не разжимала.

— Я не хочу от тебя ничего брать! — отрезала она, глядя куда-то в сторону.

Скарамучча вздохнул с преувеличенным нетерпением. Он явно не привык к отказам, особенно в таких мелочах.

— Люмин, перестань вести себя как пятилетний ребенок, у которого отобрали игрушку. Хотя, постой, в нашем случае я как раз вернул тебе твою «игрушку», — он кивнул в сторону ее сумки, где лежала тетрадь. — Бери шоколад.

— Нет.

Эта короткая, но твердая нота сопротивления, кажется, вывела его из себя. Он на мгновение замер, а потом на его лице появилась дьявольская ухмылка.

— Не хочешь по-хорошему?

Прежде чем Люмин успела среагировать, он сделал резкое движение. Он выхватил у нее из рук сумку. Она была тяжелой от учебников, и он едва не уронил ее.

— Эй! Отдай! — воскликнула Люмин, пытаясь забрать свое имущество, но он легко увернулся, держа сумку вне ее досягаемости.

— Отдам, отдам, — он усмехнулся, одной рукой расстегивая молнию на ее сумке. — Только сначала сделаю то, что должен.

Он небрежно засунул плитку шоколада внутрь, среди ее аккуратно сложенных тетрадей и книг, а затем с издевательской вежливостью протянул сумку обратно ей.

— Вот. Все на месте. Плюс небольшой бонус.

Люмин выхватила у него сумку, прижимая ее к себе, как спасенного ребенка. Ее щеки пылали от гнева и бессилия. Он снова сделал все по-своему, не оставив ей даже права на отказ.

— Ты невыносим! — прошипела она.

— Я знаю, — он улыбнулся своей самой обезоруживающей и самой раздражающей улыбкой. — Но согласись, со мной гораздо интереснее, чем с теми, кто пускает слюни на твои конспекты. Можешь съесть эту шоколадку, можешь выбросить или молиться на нее — мне все равно, она твоя.

Он подмигнул ей и, засунув руки в карманы, не спеша пошел по коридору, оставляя ее одну. Люмин вошла в аудиторию, где должна была состояться следующая пара. Внутри уже собралась почти вся ее группа. Они сидели небольшими кучками, переговариваясь и смеясь. После инцидента в столовой на нее смотрели с любопытством, но никто не решался подойти и что-то спросить. Она чувствовала себя экспонатом под стеклом.

Гнев и унижение все еще клокотали внутри, но к ним примешалось что-то еще — холодная решимость. Она не будет ни плакать, ни прятаться. И она точно не оставит этот шоколад у себя.

Она подошла не к своему обычному месту в углу, а к столу в центре, где сидела самая большая группа ее одногруппников. Они удивленно замолчали, когда она к ним подошла. Люмин молча достала из сумки ту самую дорогую плитку шоколада в блестящей золотистой обертке.

— Угощайтесь, — сказала она громко и спокойно, положив шоколадку на стол.

Все удивленно переглянулись.

— Ого, Люмин, ты чего это? — спросила одна из девушек. — В честь чего такая щедрость?

Люмин обвела взглядом своих одногруппников. Среди них был и тот светловолосый парень, которому она давала конспект. Он сидел, вжав голову в плечи, и старался не смотреть ей в глаза.

— Просто так, — ответила Люмин, и в ее голосе прозвучали нотки иронии, которые были адресованы невидимому зрителю. — Один мой… знакомый… решил, что мне нужно поднять настроение. Но я подумала, что хорошее настроение лучше делить со всеми. Правильно?

— Точно! — радостно подхватила другая девушка, разрывая обертку. — Спасибо, Люмин!

Они начали с шумом и смехом ломать плитку и делиться кусочками. Кто-то протянул кусочек и ей.

— Нет, спасибо, — вежливо отказалась она. — Я не голодна.

Люмин наблюдала, как дорогой, «особенный» подарок Скарамуччи, за считанные секунды исчезает, разделенный на двадцать равных, незначительных частей.

Скарамучча был уверен, что его ход с шоколадом был безупречен. Он поставил ее на место, продемонстрировал свою щедрость. Он ожидал, что она будет дуться, избегать его, но в итоге съест этот шоколад в одиночестве, в своей комнате, думая о нем.

Он столкнулся с ней в тот же день, после последней пары. Он подкараулил ее у выхода из корпуса, намеренно преграждая ей путь. На его лице играла самодовольная ухмылка.

— Ну что, Звёздочка? — начал он своим бархатным, чуть насмешливым тоном. — Шоколад был вкусный?

Он ожидал любой реакции: что она покраснеет и промолчит, что снова начнет злиться или что-то невнятно пробормочет. Но он точно не ожидал того, что произошло.

Люмин остановилась и подняла на него глаза. В них не было ни страха, ни гнева. Только спокойствие и едва заметные смешинки. Она улыбнулась. Не робкой, смущенной улыбкой, а легкой, уверенной и немного язвительной. Точно такой же, как у него.

— Знаешь, — сказала она медленно, словно смакуя каждое слово. — Тебе лучше спросить об этом у моих одногруппников.

— Что? — переспросил Скарамучча, не уверенный, что правильно ее понял. Ухмылка на его лице застыла.

— Я говорю, — продолжила Люмин, ее улыбка стала шире, — что тебе стоит провести опрос в моей группе. Думаю, отзывы будут в основном положительные.

На мгновение в глазах Скарамуччи промелькнуло чистое, незамутненное изумление. Он прокручивал ее слова в голове, пытаясь осознать их смысл. Она… раздала его подарок? Она не просто отвергла его дар, она его обесценила, распылила, превратила в ничто.

— Ты… что сделала? — выдавил он, и в его голосе впервые за все время их знакомства прозвучала растерянность.

— Поделилась, — просто ответила Люмин. — Меня с детства учили делиться.

Она обошла его, ошеломленного и молчащего, и пошла к выходу. Уже у самых дверей она обернулась и бросила через плечо:

— Но если решишь повторить свой щедрый жест, бери молочный с орехами. Его больше любят, кажется, в моей группе.

И она ушла, оставив его стоять одного посреди пустеющего коридора. Самодовольная ухмылка давно сползла с его лица. Ее сменило выражение, которое Люмин никогда раньше у него не видела — смесь злости, удивления и… уважения.

«Черт. Этот котенок не просто выпустил когти. Он умеет ими пользоваться. Становится все интереснее».

Люмин старалась убедить себя, что все это ей просто кажется. Но мир вокруг нее, такой привычный и серый, начал покрываться странными, яркими мазками, и у всех этих мазков было одно имя — Скарамучча. Он не названивал ей и не заваливал сообщениями. Его тактика была куда более изощренной и действенной.

Люмин, как обычно, нашла самый дальний и неприметный столик в углу, надеясь спокойно съесть свой салат и дочитать главу для семинара. Но ее уединение было нарушено. К ее столику подошел высокий старшекурсник из спортивной команды, чьего имени она не знала, но чью репутацию задиры слышала не раз.

— Эй, первоклашка, — протянул он, нагло усаживаясь напротив. — Слышал, ты шаришь в истории. Мне тут реферат задали, а у меня лапки. Поможешь красивому парню?

Люмин вжала голову в плечи, ее щеки залил румянец. Одно дело дать списать, а другое — сделать чужую работу, потратив своё время.

— Я… я очень занята, извини.

— Да ладно тебе ломаться, — парень наклонился над столом, его голос стал неприятно-масляным. — Мы можем договориться. Может, сходим куда-нибудь, и ты по пути мне все расскажешь?

Он протянул руку, чтобы коснуться ее, и в этот момент на его запястье легла чужая ладонь.

— Она сказала, что занята, — голос Скарамуччи был обманчиво спокойным, но в столовой вокруг их стола будто похолодало. Он возник из ниоткуда, держа в руке поднос со своим обедом. — Или тебе нужно персональное приглашение, чтобы свалить?

Старшекурсник побледнел, узнав его.

— Скара… я не знал, что она…

— Что она со мной? — Скарамучча слегка сжал его запястье, и парень дернулся. — Теперь знаешь. Проваливай.

Парень, не говоря больше ни слова, пулей вылетел из-за стола. Скарамучча с легким стуком поставил свой поднос на стол и сел на место, которое только что освободилось. Он посмотрел на застывшую Люмин, на ее нетронутый салат и раскрытую книгу.

— Научись давать отпор, звёздочка, — бросил он, лениво подцепив вилкой кусок своего стейка. — А то сожрут.

Он не стал ее утешать. Не спросил, все ли в порядке. Он просто сел рядом и начал есть, словно пометил территорию и теперь лениво ее охранял. А Люмин сидела, не в силах проглотить кусок, и чувствовала, как фраза «Она со мной», брошенная для другого, намертво впечатывается в ее сознание.

После того случая в столовой Люмин еще усерднее зарылась в учебу. Это был ее способ сбежать от мыслей, которые роем кружились в голове. Было поздно, библиотека почти опустела. Она сидела, склонившись над конспектами, и терла уставшие глаза.

Тихий стук заставил ее вздрогнуть. Рядом с ее стопкой книг стоял бумажный стаканчик. Тот самый. С карамельным латте. Она подняла глаза. Скарамучча стоял, засунув руки в карманы, и с насмешкой смотрел на ее рабочее место.

— Ты… откуда ты знаешь, что я здесь? — прошептала она.

— Ты всегда здесь, — он пожал плечами, будто это был самый очевидный факт во вселенной. — Еще немного, и от твоих мозгов пойдет дым. Пей.

Он не спрашивал, хочет ли она кофе. Он не спрашивал, какой именно. Он просто принес то, что она любила, поставив это перед ней как неоспоримый факт. Это была забота, обернутая в приказ.

— Спасибо, — пролепетала она, обхватывая пальцами теплый стаканчик.

— Не стоит, — он уже развернулся, чтобы уйти. У самого выхода он обернулся и добавил с ухмылкой: — Просто уставший вид тебе не идёт.

И ушел, оставив ее в оглушительной тишине, наедине с дурманящим ароматом карамели и его последними словами.

А через пару дней началось вообще что-то с чем-то. Люмин пришла в аудиторию на первую пару раньше всех, как она любила. На ее привычном месте, на краю парты, лежал небольшой шоколадный батончик, тот самый, дорогой, который она сама себе никогда не покупала. Никакой записки. Никаких свидетелей. Она огляделась. Пусто. Сердце забилось чаще. Она спрятала батончик в сумку, словно украла его.

На следующий день, в библиотеке, вернувшись за свой стол после того, как ходила за книгой, она обнаружила рядом со своими вещами маленькую упаковку мармеладных мишек.

Это превратилось в игру. В его игру. Он никогда не делал этого при ней. Вкусняшки просто появлялись на ее пути: на подоконнике у аудитории, где у нее будет следующая пара; на ее столике в библиотеке; один раз она даже нашла пакетик с орешками в боковом кармане своего рюкзака, и понятия не имела, как он умудрился его туда подсунуть.

Это были крошечные, молчаливые вторжения в ее личное пространство. Каждое такое подношение было маленьким сообщением: «Я знаю, где ты. Я думаю о тебе. Я здесь, даже когда ты меня не видишь».

Она тонула в этом океане внимания, состоящем из крошечных, но таких пьянящих капель. И чем дальше, тем меньше ей хотелось спасаться.

На этот раз это был моти со вкусом клубники. Он лежал на ее парте, аккуратно упакованный, в той самой аудитории, где через пять минут должна была начаться лекция. Люмин смотрела на него, и что-то внутри нее, долго и мучительно натягиваемое, наконец лопнуло. Хватит. Хватит этой пытки неизвестностью, этих крох, брошенных с царского плеча. Хватит чувствовать себя подопытным животным в его странной игре.

Ее сердце колотилось с бешеной скоростью, ладони вспотели. Но вместо страха она впервые почувствовала что-то похожее на злость. Она схватила моти, засунула его в карман толстовки и, игнорируя удивленные взгляды одногруппников, выскочила в коридор.

Она знала, где его искать.

Скарамучча, как и ожидалось, стоял в центре своей свиты у большого окна. Он что-то рассказывал, лениво жестикулируя, и его друзья, как всегда, смеялись. Он был в своей стихии — бог этого маленького университетского мирка.

Люмин на трясущихся ногах подошла к их компании. Все разговоры мгновенно стихли. Девушки смерили ее презрительными взглядами, парни — любопытными. Она проигнорировала их всех. Ее взгляд был прикован только к нему. Не говоря ни слова, она схватила его за рукав дорогой черной куртки. Хватка была слабой, почти жалкой, но в ней была вся ее решимость.

— Нам надо поговорить, — ее голос прозвучал тихо, но твердо.

На лице Скарамуччи отразилось искреннее удивление, которое тут же сменилось его фирменной насмешливой ухмылкой. Он окинул взглядом ее дрожащую руку на своем рукаве.

— Ого, опять показываешь зубки? — сказал он так, чтобы слышали все. Затем он повернулся к друзьям. — Прогуляйтесь.

Свита неохотно, перешептываясь, отошла на несколько шагов. Скарамучча, не дожидаясь, пока она потащит его дальше, сам сделал шаг в сторону, увлекая ее за собой в более уединенный закуток коридора. Он оперся спиной о стену, засунул руки в карманы и выжидающе посмотрел на нее сверху вниз. Люмин вытащила из кармана моти и протянула ему на ладони.

— Зачем ты это делаешь?

Он лениво скосил глаза на угощение, потом снова на ее лицо.

— Делаю что?

— Это! — она почти встряхнула рукой. — Кофе. Конфеты. То, что ты сказал тому парню в столовой. Зачем?

Он молчал секунду, словно наслаждаясь ее смятением. Уголок его губ дернулся.

— Показываю, что ты мне интересна? — его голос был ровным и издевательским. — Как думаешь, когда парень это делает по отношению к девушке?

Эти слова ударили по ней, как пощечина. Именно этого она боялась, и именно в это она не могла поверить. Воздух вышел из ее легких.

— Я не поверю, что нравлюсь тебе, — выдохнула она, смотря ему прямо в глаза. В ее взгляде смешались отчаяние и вызов. — Таким, как ты, не нравятся такие, как я. Это какая-то шутка? Спор? Скажи мне правду, пожалуйста. Я просто хочу знать.

Она ожидала чего угодно: что он рассмеется, признается в розыгрыше, скажет что-то унизительное. Но Скарамучча не смеялся. Он подался вперед, сокращая расстояние между ними до минимума. Его лицо оказалось так близко, что она могла рассмотреть фиолетовые искорки в его темных глазах.

— А почему нет? — его голос стал тихим, почти интимным, и от этого еще более опасным. — Потому что ты так решила?

Может, мне надоели куклы, которые вешаются на шею и смеются над каждой моей несмешной шуткой, — продолжил он шепотом, не отрывая от нее взгляда. — Может, мне стало интересно попробовать завоевать сердце такой девушки как ты. Если ты не веришь, то это твои проблемы. Но раз уж ты набралась смелости, чтобы вытащить меня сюда… Может, поверишь, если я приглашу тебя на свидание? Настоящее. В субботу.

Он не дожидался ответа. Развернувшись, он бросил через плечо:

— Я напишу время. Увидимся, звёздочка.

И он ушел, оставив ее прислоненной к стене, с гулко бьющимся сердцем и одним-единственным словом, эхом звучащим в голове: «звездочка».

* * *

Всю субботу Люмин провела как в тумане. Она перемерила весь свой скромный гардероб раз десять, в итоге выбрав простые джинсы и уютный кремовый свитер — наряд, в котором она чувствовала себя наименее незаметной. Сообщение от него пришло ровно в пять: «В семь. У входа в центральный парк».

Скарамучча уже был там, когда она подошла, робея и опаздывая на три минуты. Он не стоял, уткнувшись в телефон. Он просто наблюдал за людьми, засунув руки в карманы черной кожаной куртки. Увидев ее, он небрежно кивнул.

— Неплохо для начала, звездочка. Я думал, ты не придешь.

— Я… я думала об этом, — честно призналась она.

— Я знаю, — усмехнулся он. — Поэтому и пришел. Пошли.

Их свидание было странным. Он не тащил ее в дорогой ресторан или шумный клуб, как она себе представляла. Они просто гуляли по вечернему парку. Он купил им по горячему шоколаду и слушал ее сбивчивый рассказ о сложностях перевода древних текстов. К ее удивлению, он не перебивал и не зевал. Скарамучча задавал вопросы — едкие, насмешливые, но по существу. Он заставлял ее защищать свою точку зрения, спорить, и Люмин, сама того не замечая, начала увлекаться, забывая о своей стеснительности. Когда окончательно стемнело, он вдруг остановился.

— Прогулка — это, конечно, мило, но я хочу показать тебе кое-что получше.

Скарамучча повел ее по городским улицам, и вскоре они оказались перед высоким, современным жилым домом. Его домом. У Люмин внутри все похолодело.

— Мы… мы к тебе?

— Не совсем, — его глаза хитро блеснули в свете фонаря. — Я хочу тебе показать звезды. А в этом городе их лучше всего видно с этого места.

Они поднялись на лифте на последний этаж. Дальше шла неприметная дверь на лестничную клетку. Темная, пыльная лестница вела наверх, к тяжелой металлической двери с огромным навесным замком и табличкой «ВЫХОД НА КРЫШУ СТРОГО ВОСПРЕЩЕН».

— Вот, — сказал он. — Пришли

— Но… тут замок, — прошептала Люмин, чувствуя, как паника ледяной волной подкатывает к горлу. — И написано, что нельзя. Нас могут поймать, будут проблемы…

Это было против всех ее правил. Против всей ее натуры. Скарамучча посмотрел на нее, потом на замок, и тихо рассмеялся.

— Люмин, вся твоя жизнь состоит из правил. «Нельзя», «запрещено», «так не принято». Неужели тебе не интересно узнать, что находится по ту сторону?

Он достал из кармана связку ключей, на которой, помимо обычных, болтался один странный, явно не от квартиры. Пара ловких движений, и замок со щелчком открылся.

— Я не… я боюсь, — ее голос дрожал.

Он не стал ее уговаривать. Он просто открыл дверь и протянул ей руку.

— Я же с тобой, — сказал он тихо, и в его голосе не было ни капли насмешки. Только спокойная, непоколебимая уверенность. — Никто нас не поймает. Доверься мне.

Люмин смотрела на его протянутую ладонь, потом на его лицо, едва различимое в полумраке. Это был выбор. Остаться внизу, в привычном и безопасном мире правил, или сделать шаг в неизвестность за этим невыносимым, самовлюбленным, но почему-то надежным парнем.

Она медленно, нерешительно вложила свою ладонь в его. Его пальцы тут же крепко сжались вокруг ее, теплые и сильные.

Скарамучча вывел ее на крышу. И она замерла, забыв как дышать. Весь город лежал у их ног, переливаясь миллионами огней, словно кто-то рассыпал драгоценные камни. А над головой раскинулось бездонное, бархатно-черное небо, на котором, вдали горели сотни ярких холодных звезд.

Они подошли к самому краю. Ветер трепал ее волосы, и она инстинктивно шагнула ближе к нему.

— Ну что? — спросил он, не отрывая взгляда от горизонта. — Стоило того, чтобы нарушить одно маленькое правило?

Люмин не могла ответить. Она просто смотрела на звезды, чувствуя тепло его руки и понимая, что в этот момент ей совершенно не страшно. Она была на крыше с самым невозможным парнем на свете.

— Это мое тайное и любимое место… Все еще не веришь, что нравишься мне? — тихо спросил Скарамучча, нарушив молчание.

Она повернула к нему голову. В его темных глазах отражались далекие звезды, и в них не было ни грамма лжи.

— Я… — начала она, — …стараюсь поверить.

Он провел пальцем по ее щеке. Его прикосновение было легким, почти невесомым, но по коже Люмин пробежали мурашки. Она замерла, боясь спугнуть этот хрупкий момент. Ветер играл с прядями ее волос, и она инстинктивно убрала их за ухо, чувствуя, как горят щеки.

— Старайся лучше, звездочка.

Она замерла, боясь спугнуть этот хрупкий момент, когда его обычная колючая ирония сменилась чем-то другим, чем-то теплым и настоящим. Ветер играл с прядями ее волос, и она инстинктивно поежилась.

Скарамучча заметил это. Молча сняв свою кожаную куртку, он накинул ее ей на плечи. Куртка была тяжелой, прохладной снаружи, но все еще хранящей его тепло внутри. Она утонула в ней, и ее окутал его запах — терпкий парфюм, смешанный с едва уловимым ароматом озона и ночного города.

— Спасибо, — прошептала она, кутаясь в куртку, словно в защитный кокон.

— Ты замерзнешь, а мне потом тебя лечить, — привычно съязвил он, но его взгляд был мягким.

Он отошел к парапету и сел на него, закинув ногу на ногу с той же небрежной грацией, с которой делал все остальное. Он выглядел как темный силуэт на фоне светящегося города — воплощение уверенности и контроля.

— Иди сюда, — позвал он, хлопнув ладонью по парапету рядом с собой. — Отсюда вид еще лучше.

— Я… я боюсь высоты, — призналась она шепотом.

— Я же тебя не уроню. Или ты думаешь, я протащил тебя сюда, чтобы сбросить вниз? Слишком много мороки.

Его слова были колкими, но почему-то успокаивали. Это было так в его стиле — обезоруживать страх сарказмом. Люмин сделала несколько неуверенных шагов и, держась за край, осторожно присела рядом. Не так близко, чтобы соприкасаться, но достаточно, чтобы чувствовать его присутствие.

Они молчали несколько минут. Тишина не была неловкой. Она была наполнена гулом далекого города и шелестом ветра. Люмин украдкой посмотрела на его профиль. В свете городских огней его черты казались еще более резкими и красивыми. Он не смотрел на нее, его взгляд был устремлен куда-то вдаль, на переплетение светящихся дорог.

— Почему «звездочка»? — тихо спросила она, сама удивившись своей смелости.

Скарамучча повернул к ней голову. Уголок его губ дернулся в знакомой ухмылке.

— Потому что ты звезда падений, конечно же, но такая маленькая и незаметная, что пришлось использовать уменьшительно-ласкательное, — кажется, Скарамучча был очень доволен этим объяснением, но увидел, как Люмин скривилась. — Совсем не романтично, да? Тогда другой вариант. Потому что ты, как и они, — он кивнул на небо, — вроде бы на виду, но так далеко, что никто не пытается разглядеть тебя поближе. Все смотрят на Луну. Яркую, самодовольную, которая просто отражает чужой свет, — он сделал паузу, и его взгляд стал серьезнее. — А до звезд нужно тянуться.

Люмин сглотнула. Она никогда не думала о себе в таком ключе. Незаметная, серая, тихая — да. Но не далекая звезда.

— А ты? Ты Луна? — спросила она.

Он рассмеялся, на этот раз искренне, и от этого звука у нее что-то екнуло в груди.

— О, нет. Я черная дыра, звездочка. Затягиваю все, что оказывается слишком близко. Тебе стоило бы держаться подальше.

— Но я уже здесь, с тобой, — вырвалось у нее прежде, чем она успела подумать.

Скарамучча перестал смеяться и снова посмотрел на нее. Долго, изучающе, словно пытался прочитать что-то между строк. Он медленно наклонился к ней, и Люмин затаила дыхание. Мир сузился до пространства между их лицами. Она чувствовала его дыхание на своей коже.

— Да, — прошептал он, его взгляд скользнул к ее губам. — Ты уже здесь. И что мне теперь с тобой делать?

Он не поцеловал ее. Он остановился в миллиметре, давая ей возможность отстраниться, сбежать. Это было еще одно испытание, еще одна игра. Но Люмин не отстранилась. Она завороженно смотрела в его темные глаза, в которых, как и на небе, отражались звезды.

И тогда, очень медленно, она сама подалась вперед, сокращая последнее, самое мучительное расстояние. Ее губы коснулись его. Это был неловкий, почти детский поцелуй — ее первый. Но Скарамучча не оттолкнул ее и не высмеял. Он мягко ответил, углубляя поцелуй, превращая ее неуверенное прикосновение в нечто требовательное и пьянящее. Его рука легла ей на затылок, пальцы запутались в волосах, притягивая ее ближе, не позволяя отступить.

Когда он наконец отстранился, Люмин тяжело дышала, чувствуя, что земля уходит из-под ног, хотя они сидели на твердом бетоне.

Скарамучча смотрел на нее, и в его взгляде больше не было ни насмешки, ни самодовольства. Только что-то темное, собственническое, отчего по ее спине пробежал холодок.

— Вот что, — выдохнул он, словно отвечая на свой же вопрос.

Он встал и протянул ей руку, чтобы помочь спуститься с парапета.

— Пойдем, звездочка. Тебе пора домой. Иначе превратишься в тыкву, а я — в заботливого принца. Последнее мне не идет.

Его тон снова стал привычно-колючим, но теперь Люмин слышала в нем и другие ноты. Она взяла его руку, и ее пальцы больше не дрожали. Спускаясь с крыши в тишине, она понимала, что ни на секунду об этом не пожалела: ни об этом свидании, ни о походе на крышу, ни о том, что на ней произошло…

После той ночи на крыше Люмин жила в странном, подвешенном состоянии. Каждый раз, когда ее телефон вибрировал, сердце ухало куда-то вниз. Она ждала. Сообщения. Звонка. Хоть какого-то знака, который подтвердил бы, что все это ей не приснилось. Что его куртка, пропахшая его парфюмом и до сих пор висящая в ее шкафу, — не плод ее воображения.

Но Скарамучча молчал.

Прошел понедельник. Вторник. В университете она видела его лишь мельком, в окружении его вечной свиты. Он ловил ее взгляд, кривил губы в своей фирменной усмешке и отворачивался, продолжая разговор. Никаких тайных подношений. Никаких разговоров в коридоре. Ничего. Словно ничего и не было.

К вечеру среды хрупкая вера, зародившаяся на той крыше, начала трескаться и осыпаться, как старая штукатурка. Может, она и правда все себе напридумывала? Может, для него это была просто игра? Еще одна галочка в списке побед. «Задачка со звездочкой решена, можно выкидывать».

Не в силах больше выносить эту пытку неизвестностью, Люмин набрала единственный номер, который мог ей помочь.

— Кэ Цин? У тебя есть минутка? — голос Люмин был тихим и надломленным.

— Для тебя — всегда! — бодро отозвалась она на том конце провода. — Что стряслось? Судя по тону, кто-то умер.

— Хуже, — вздохнула Люмин, зарываясь лицом в подушку. — Я, кажется, умерла от передозировки глупости.

Она сбивчиво, перескакивая с одного на другое, рассказала все. Про Скарамуччу, его знаки внимания, свидание в парке, про крышу, про звезды, про поцелуй. И, конечно, про его куртку, висящую в шкафу как самый ценный и самый болезненный артефакт.

Кэ Цин слушала внимательно, не перебивая.

— Так, подожди, я правильно поняла? — уточнила она, когда Люмин закончила свой трагический монолог. — Главный плейбой факультета, который ни на кого не смотрит дольше пяти минут, тащит тебя на крышу, несет какую-то романтическую чушь про звёзды, отдает свою куртку, а ты считаешь, что это ничего не значит? Люмин, ты серьезно?

— Но он молчит! Уже третий день! — простонала Люмин. — Он ведет себя так, будто меня не существует! Он даже больше не подсовывает мне шоколадки!

— О, небеса! Трагедия вселенского масштаба! Он перестал тебя подкармливать, как бездомного котенка! — саркастически воскликнула Кэ Цин. — А ты не думала, что он, может быть, ждет шага от тебя? Он свою часть сделал. Показал тебе звезды, открылся — ну, насколько такой тип, как он, вообще способен открыться. Он передал мяч на твою половину поля.

— На мою половину? — не поняла Люмин. — Но я… я не знаю, как играть в эту игру! Что я должна сделать? Подойти и спросить: «Эй, а мы теперь встречаемся?»

— Именно! — без колебаний заявила подруга. — Ну, может, не такими словами. Но суть верна. Люмин, пойми, парни вроде него привыкли, что девушки сами на них вешаются. Твоя неприступность — это то, что его зацепило. Но если ты будешь вечно сидеть в своей норе, он решит, что тебе это просто не нужно, и забьет.

— Но это так унизительно… — прошептала Люмин. — А вдруг он рассмеется мне в лицо? Скажет, что я все неправильно поняла?

— А вдруг нет? — голос Кэ Цин стал серьезнее. — Послушай, у тебя есть два варианта. Первый: сидеть, страдать, нюхать его куртку и до конца жизни гадать, «что, если». Второй: собрать всю свою смелость в кулак, подойти к нему и просто спросить, что все это значило. Да, есть риск, что он окажется козлом. Но тогда ты будешь это знать и сможешь спокойно жить дальше. А есть шанс, что ты получишь ответ, который ждешь.

На том конце провода повисла тишина. Люмин обдумывала слова подруги. Они были логичными, правильными и до ужаса страшными.

— Поговори с ним, — настойчиво повторила Кэ Цин. — Просто поговори. Хватит строить теории и читать знаки в том, как он посмотрел или не посмотрел. Ты умная девочка, Люмин. Ты анализируешь древние тексты. Проанализируй уже, наконец, свою собственную жизнь. Подойди к нему. Завтра.

Люмин глубоко вздохнула, чувствуя, как холодная решимость начинает вытеснять страх.

— Хорошо, — сказала она, сама удивляясь твердости в своем голосе. — Я поговорю с ним. Завтра.

Обещание, данное подруге, горело в груди Люмин ярче, чем поцелуй на крыше. Всю ночь она репетировала фразы. Простое «Привет, как дела?». Более смелое «Спасибо за субботу, мне очень понравилось». Или совсем отчаянное «Мы можем поговорить?». К утру в ее голове была каша из сценариев, каждый из которых заканчивался ее полным и унизительным провалом.

День превратился в пытку. Первая попытка поговорить была перед парами. Она увидела его у входа в корпус. Скарамучча стоял один, прислонившись к стене и лениво пролистывая что-то в телефоне. Идеальный момент. Никаких друзей, никакой толпы. Люмин сделала глубокий вдох, шагнула в его сторону… и тут же отступила обратно за угол. Ее сердце колотилось с такой силой, что, казалось, его стук слышен по всему холлу. Нет. Она не может. Не сейчас.

Вторую попытку она сделала после первой пары. Люмин специально вышла из аудитории последней, чтобы не столкнуться с ним в потоке студентов. Она знала, что его следующая лекция в соседнем крыле, и быстрым шагом направилась туда, надеясь «случайно» его перехватить. Но коридоры были уже почти пусты. Она не нашла его. Вероятно, Скарамучча ушел раньше. Облегчение смешалось с острым разочарованием.

После второй пары все студенты как обычно двинулись в столовую. Люмин заметила его за столиком в центре зала. Скарамучча сидел в окружении своей обычной свиты — смех, шум, оживленная беседа. Люмин с подносом в руках застыла у входа. Подойти туда? К ним? Чтобы все эти идеально ухоженные девушки и самодовольные парни уставились на нее? Чтобы прервать их веселье своим жалким «привет»? Она почувствовала, как к горлу подкатывает тошнота. Развернувшись, она практически сбежала из столовой, так и не притронувшись к еде.

К концу третьей пары Люмин была полностью разбита. Она провалила свою миссию. Она трусиха. Кэ Цин будет разочарована. А Скарамучча… он, наверное, уже и забыл о ее существовании. Понуро брела она по опустевшему коридору, мысленно проклиная свою нерешительность.

— Забавно смотреть, как ты весь день крутишься вокруг и не решаешься подойти.

Голос раздался прямо за ее спиной. Люмин застыла на месте, как пойманный на месте преступления воришка. Она медленно обернулась.

Скарамучча стоял, прислонившись к стене, и смотрел на нее с хорошо знакомой насмешливой ухмылкой. В его руках не было телефона, он не разговаривал с друзьями. Он просто стоял и наблюдал. За ней. Весь день.

— Я… я не… — начала лепетать она, щеки вспыхнули от стыда. Его проницательность была обезоруживающей.

— Не крутилась? — он выгнул бровь. — Утром у входа. После первой пары в другом крыле. После второй пары в столовой. Хочешь, продолжу?

Люмин молчала, вжав голову в плечи. Ей хотелось провалиться сквозь землю. Он оттолкнулся от стены и сделал несколько шагов к ней, сокращая расстояние. Его ухмылка стала мягче, в ней проскальзывало что-то похожее на снисхождение.

— Поэтому я решил облегчить твои страдания.

Скарамучча остановился прямо перед ней, так близко, что ей пришлось поднять голову, чтобы посмотреть ему в глаза.

— Хватит играть в шпионов, звездочка, — его голос понизился, стал тише, интимнее. — Если хочешь меня видеть — просто подойди. Если хочешь что-то сказать — скажи. Я не кусаюсь, — он сделал паузу, и его глаза хитро блеснули. — Почти.

Он протянул руку и легким, почти невесомым движением убрал с ее лица выбившуюся прядь волос, задержав пальцы у ее виска на долю секунды.

— Так что ты хотела мне сказать? — спросил Скарамучча, и в его голосе не было и тени насмешки. Только чистое, неподдельное ожидание.

И Люмин поняла. Он дал ей шанс проявить инициативу, а когда увидел, что она не справляется, просто убрал все препятствия с ее пути, взяв все в свои руки. Как и всегда.

Его вопрос — «Так что ты хотела мне сказать?» — повис в воздухе, лишая ее последних путей к отступлению. Стены коридора словно сдвинулись, оставляя ее одну, беззащитную, под его внимательным, изучающим взглядом. Все отрепетированные фразы вылетели из головы. Осталась только звенящая, паническая честность.

— Я… — Люмин сглотнула, чувствуя, как горит лицо. Взгляд метнулся к его руке, которая все еще была непозволительно близко. — Я хотела спросить… то есть, я не знала… после субботы…

Она замолчала, слова застревали в горле. Говорить было так же трудно, как дышать под водой. Скарамучча не торопил. Он просто ждал, его темные глаза не отрывались от ее лица, фиксируя каждую смену эмоций, каждый оттенок румянца на ее щеках.

Люмин сделала глубокий, дрожащий вдох, зажмурилась на секунду и выпалила на одном дыхании, боясь остановиться и потерять остатки смелости:

— Ты ничего не писал и не подходил, и я подумала, что… что все это ничего не значило. Что это была просто… ну, просто одна встреча. А поцелуй… он был ошибкой, или шуткой, или ты просто… я не знаю! Я подумала, что, может, ты поспорил с друзьями, или тебе стало скучно, и ты решил развлечься, а теперь тебе больше не интересно, и я… я чувствую себя полной дурой, потому что я, кажется, все себе напридумывала!

Люмин замолчала, тяжело дыша, словно пробежала марафон. Ее голос к концу фразы сорвался до отчаянного шепота. Она вцепилась пальцами в ремешок своей сумки так, что побелели костяшки, и уставилась в пол, не в силах вынести его взгляд. Вот и все. Она сказала это. Выставила на всеобщее обозрение свои самые жалкие, самые унизительные страхи. Теперь Скарамучча точно рассмеется и уйдет, оставив ее одну с ее глупостью. Желание развернуться и сбежать было почти невыносимым.

В коридоре повисла тишина. Тягучая, плотная. Люмин слышала только стук собственного сердца. А потом она услышала тихий, низкий смешок. Не злой, не издевательский. Скорее, уставший и капельку изумленный.

— Господи, Люмин, — выдохнул он. — Какая же каша у тебя в голове.

Она рискнула поднять на него глаза. Скарамучча смотрел на нее, и на его лице была сложная смесь эмоций: легкое раздражение, удивление и что-то еще, что она не могла расшифровать. Что-то теплое.

— Поспорил с друзьями? — он медленно покачал головой, словно не веря своим ушам. — Ты серьезно думаешь, что мне нужно спорить, чтобы поцеловать девушку? И что из всех возможных вариантов для спора я бы выбрал самую упрямую и пугливую мышку на всем факультете?

Его слова, хоть и были колкими, несли в себе странное успокоение. Скарамучча сделал еще один шаг, и теперь их разделяли считанные сантиметры. Он наклонился, заставив ее снова поднять голову, и заговорил тише, так, чтобы его слова достигали только ее.

— Я не писал, потому что ждал, когда ты сама решишься. Мне не нужна ручная зверушка, которая делает только то, что ей прикажут. Мне нужна та, кто сможет сделать шаг навстречу. Я не подходил, потому что наблюдал, как ты борешься сама с собой. И, признаюсь, это было чертовски мило.

Его рука снова поднялась к ее лицу, но на этот раз он не убрал прядь волос. Он мягко провел большим пальцем по ее пылающей щеке.

— А поцелуй, звездочка… — его голос стал хриплым. — Был одной из вещей за тот вечер, которая не была шуткой. И единственной ошибкой было то, что он был всего один.

Он замолчал, его взгляд опустился на ее губы, и Люмин затаила дыхание. Весь мир сузился до этого пустого коридора и пространства между ними. Ее страхи, сомнения, чувство неловкости — все это улетучилось, вытесненное его близостью и его словами.

— Поняла? — тихо спросил он, возвращая взгляд к ее глазам. — Или мне нужно нарисовать схему и повесить в деканате, чтобы до тебя дошло?

И Люмин, глядя в его темные, как ночное небо на той самой крыше, глаза, наконец, позволила себе улыбнуться. Смущенно, робко, но искренне.

— Кажется… поняла.

Ее робкая улыбка, кажется, удовлетворила его. Но лишь на мгновение. Он чуть нахмурился, словно решил, что простых слов и намеков для этой особо сложной «задачки» недостаточно. Нужны были факты. Железобетонные и неоспоримые.

— И чтобы до тебя точно дошло, — Скарамучча понизил голос, и в нем зазвучали стальные, не терпящие возражений нотки. Он чуть наклонил голову, глядя на нее сверху вниз, и каждое его слово было четким и весомым. — Ты моя девушка. Если у тебя, конечно, нет возражений.

Люмин ошеломленно моргнула, пытаясь переварить услышанное. Моя. Девушка. Эти два слова никак не хотели складываться в единую картину в ее сознании.

Он, видя ее замешательство, слегка цокнул языком.

— ДЕ-ВУ-ШКА.

С каждым слогом он легонько, но настойчиво, тыкал указательным пальцем ей в лоб. Раз. Два. Три. Это было так неожиданно и по-детски, что сбивало с толку еще больше.

— Забей это в эту свою умненькую головку и не забывай, — закончил он, убирая палец, но оставляя на ее коже фантомное ощущение своего прикосновения. — Вопросы? Предложения? Жалобы?

Скарамучча выпрямился, скрестив руки на груди, и смерил ее вызывающим, почти деловым взглядом. Словно они не чувства обсуждали, а подписывали контракт, и сейчас он зачитывал ей самый главный пункт.

— Ну так что? — он выгнул бровь, на его губах снова заиграла тень самодовольной ухмылки. — Возражения есть?

Люмин стояла, ошарашенная, с пылающими щеками и следом от его пальца на лбу. Он не спросил, хочет ли она быть его девушкой. Он не предложил ей встречаться. Он просто поставил ее перед фактом. В своей неподражаемой, наглой, самоуверенной манере. Он не оставил ей пространства для сомнений, для ее вечных «а что, если» и «может быть». Он просто взял и решил все за нее.

И это было… идеально. Это было именно то, что ей было нужно. Не намеки, которые можно было неверно истолковать, не вопросы, на которые она бы побоялась ответить «да». А утверждение. Факт. Неоспоримая истина, исходящая от него.

Люмин посмотрела ему в глаза, и впервые за все время их знакомства в ее взгляде не было страха. Только удивление, облегчение и что-то еще, очень похожее на счастье. Она медленно, почти торжественно, покачала головой.

— Нет, — ее голос прозвучал тихо, но на удивление твердо. — Возражений нет.

Уголки его губ дрогнули и поползли вверх в полноценной, довольной улыбке. Той самой, от которой у первокурсниц подкашивались колени. Но сейчас эта улыбка была предназначена только ей.

— Вот и отлично, — сказал Скарамучча. — Тогда не теряйся больше, звездочка. И не прячься. А теперь, с твоего позволения, я побежал на пару. Увидимся.

* * *

Статус «девушка Скарамуччи» оказался тяжелой ношей. Теоретически, Люмин все поняла. Практически — она понятия не имела, что с этим делать.

Как ведут себя девушки таких парней, как он? Нужно ли теперь постоянно быть рядом? Держать его за руку? Ждать после пар? А что, если она ему помешает? Что, если его друзья будут смеяться над ней? Что, если он сам поймет, что совершил ошибку, связавшись с такой, как она?

Эти вопросы роились в ее голове, парализуя волю. Весь следующий день она снова избегала его, прячась за книгами и углами, но теперь к привычной неуверенности добавилось острое чувство вины. Он же сказал ей «не теряйся». А она опять теряется.

Последняя пара закончилась. Студенты шумной толпой вывалились в коридор. Люмин увидела его — он закинул рюкзак на одно плечо и в своей обычной расслабленной манере направился в сторону выхода, к раздевалкам.

Или сейчас, или никогда. Ее тело отказывалось подчиняться. Ноги словно вросли в пол. «Ты его девушка, — твердил внутренний голос, который почему-то говорил интонациями Кэ Цин. — Ты имеешь на это право».

Она заставила себя сделать шаг. Потом еще один. Сердце колотилось о ребра, как птица о прутья клетки. Люмин догнала его, когда он был уже почти у лестницы. Ее рука на долю секунды дернулась, чтобы коснуться его локтя, но в последний момент она ее отдернула.

— Скарамучча?

Он остановился и обернулся. Его лицо было непроницаемым. Он просто смотрел на нее, ожидая. Люмин сглотнула. Все отрепетированные фразы снова испарились. Осталось только то, что было на сердце — робкая, почти детская просьба.

— А можно… я пойду домой с тобой? — выпалила она, тут же заливаясь краской. Чтобы ее слова не прозвучали совсем уж жалко, она торопливо добавила, глядя куда-то ему в плечо: — Нам вроде в одну сторону…

Она замерла, ожидая чего угодно: насмешки, снисходительного вздоха, отказа. Она уже была готова пробормотать «ой, извини, глупость сказала» и сбежать. Скарамучча молча смотрел на нее несколько долгих секунд. Потом уголок его губ медленно пополз вверх в знакомой ухмылке.

— Можно, — сказал он. И эта ухмылка стала шире. — Странный вопрос.

Скарамучча не стал ждать, пока она переварит его ответ. Он просто протянул руку, перехватил ремешок ее тяжелого рюкзака и с легкостью закинул его себе на второе плечо. Теперь он нес и свой рюкзак, и ее.

— Эй! — запротестовала она. — Он тяжелый, я сама…

— Я знаю, что тяжелый, — перебил он, даже не посмотрев на нее. — Поэтому и несу. Пошли, звездочка, а то так и будешь столбом стоять до утра.

Он развернулся и пошел к лестнице, не проверяя, идет ли она за ним. Он просто знал, что пойдет. А Люмин, ошарашенная этим простым, но таким значимым жестом, поспешила за ним. Ее рюкзак на его плече выглядел до странности правильно. Он не просто разрешил ей пойти с ним. Он без лишних слов убрал то, что ей мешало, и показал, что теперь они идут вместе. И ее ноша — это и его ноша тоже.

Она догнала его на лестничной площадке, и когда он на мгновение обернулся, чтобы убедиться, что она рядом, она несмело улыбнулась. На этот раз в ее улыбке было чуть меньше страха и чуть больше уверенности.

Вечер прошел в тумане. Они дошли до развилки, где их пути расходились. Он молча снял ее рюкзак со своего плеча и протянул ей.

— Увидимся завтра, звездочка, — сказал он и, не дожидаясь ответа, развернулся и ушел.

А Люмин осталась стоять, прижимая к себе лямки рюкзака, который все еще хранил тепло его плеча. Облегчение от того, что она смогла подойти, быстро сменилось новой, еще более мощной волной паники.

Что дальше? Это теперь будет так всегда? Она должна каждый раз проявлять инициативу? А что, если она сделает что-то не так?

Добравшись до своей комнаты, она бросила рюкзак на пол и, не раздеваясь, схватилась за телефон. Ее пальцы сами набрали номер Кэ Цин

— Кэ Цин! — выпалила она в трубку, едва подруга ответила, не дав ей и шанса поздороваться. — Я не знаю, как вести себя как девушка Скарамуччи!

На том конце провода послышался тяжелый вздох.

— Так, Люмин, глубокий вдох. Выдох. Что случилось на этот раз?

— Нет! Все было… хорошо! — голос Люмин был на грани истерики. — Я заставила себя подойти к нему после пар. Спросила, можно ли пойти с ним. Он… он взял мой рюкзак и нес его всю дорогу!

— И это… плохо? — в голосе Кэ Цин слышалось искреннее недоумение. — По-моему, это уровень романтики, запредельный для такого циника, как он. Звезды сегодня благоволили тебе.

— Дело не в том, что он сделал, а в том, что ТЕПЕРЬ должна делать Я! — Люмин начала мерить шагами свою маленькую комнату. — Это что, теперь моя обязанность? Каждый раз подходить первой? А что, если я подойду, а он будет с друзьями? Что мне делать, стоять в сторонке, как идиотка? А если они начнут надо мной смеяться? А за руку… мы должны держаться за руку? А кто должен первый ее взять? А если я попробую, а он отдернет? А мне нужно писать ему первой? А о чем? «Привет, как дела?» — это так глупо! Я ничего не знаю, Кэ Цин! Я чувствую себя самозванкой! Как будто я надела чужое платье, которое мне велико, и оно вот-вот свалится, и все увидят, какая я на самом деле скучная и нелепая.

Поток слов оборвался, Люмин тяжело дышала, вцепившись в телефон. Кэ Цин помолчала, давая подруге выдохнуть.

— Так, стоп, — ее голос был спокойным и твердым, как скала. — Останови этот ураган самобичевания. А теперь слушай меня внимательно, Люмин. Очень внимательно.

— Во-первых, нет никакой инструкции «Как быть девушкой Скарамуччи», издание первое. Ее не существует. Во-вторых, и это самое главное, — Кэ Цин сделала паузу для пущего эффекта. — Вспомни, кого он выбрал. Он выбрал тебя. Тихую, умную, неуклюжую Люмин, которая сидит в библиотеке, краснеет от каждого взгляда и не знает, о чем говорить с парнями. Он не выбирал королеву бала, которая щебечет без умолку и знает все правила светского флирта. Ты поняла?

— Но…

— Никаких «но»! — отрезала Кэ Цин. — Он прекрасно видел, кого выбирал. Ему почему-то нужна именно такая, как ты. Со всеми твоими «не знаю» и «боюсь». Так что твой главный козырь — это быть собой.

— Быть собой? — прошептала Люмин. — Но это же… скучно.

— Для него, очевидно, нет, — хмыкнула Кэ Цин. — Так что вот тебе мой прогноз и совет. Хочешь подождать его после пар? Подожди. Не хочешь или боишься — не жди. Он достаточно наглый, чтобы найти тебя самому, если захочет. Хочешь взять за руку? Просто протяни свою, когда будете идти рядом. Если он захочет, он ее возьмет. Хочешь написать? Напиши о какой-нибудь глупости, которую вычитала в книге, или скинь смешную картинку. Не пытайся быть «интересной». Ты ему уже интересна. Тебе не нужно играть роль, Люмин, — закончила она уже мягче. — Тебе нужно просто быть. Просто быть рядом с ним. И позволить ему быть рядом с тобой. Перестань думать о том, как ты выглядишь со стороны, и начни чувствовать, что происходит между вами.

— Просто быть… — повторила Люмин, как мантру. — Звучит так просто и так сложно одновременно.

— Все гениальное просто, моя дорогая, — усмехнулась Кэ Цин. — А теперь иди выпей чаю с ромашкой и ложись спать. Твоим нервным клеткам нужен отдых. Завтра новый день, и новые возможности для твоего очаровательного невроза. И, Люмин… просто дыши.

Повесив трубку, Люмин еще долго сидела на краю кровати. «Просто быть». Может, подруга права? Может, ей и правда не нужно ничего из себя строить? Может, достаточно просто… быть его звездочкой? Эта мысль была одновременно пугающей и невероятно освобождающей.

* * *

Совет Кэ Цин «просто быть» оказался сложнее, чем любая теорема. Люмин отчаянно пыталась, но ее многолетние привычки и неуверенность постоянно брали верх. Это выливалось в серию «глупостей», как их про себя называл Скарамучча, которые одновременно раздражали и умиляли его.

Однажды Скарамучча стоял, прислонившись к стене, и разговаривал с одним из парней из своей компании. Люмин, как и договаривались, ждала его после пары. Она нерешительно топталась в нескольких метрах, боясь подойти и прервать их разговор. Наконец, парень ушел, и Скарамучча повернулся к ней.

— Чего стоишь там? — спросил он, выгибая бровь.

— Я не хотела мешать, — пролепетала она, подходя ближе.

— Ты не мешаешь. Ты ждешь меня. Это разные вещи.

Она кивнула, глядя в пол. Они молча пошли к выходу. Люмин теребила ремешок сумки, судорожно соображая, о чем говорить. Наконец, она набралась смелости.

— Скарамучча…

— М?

— А… можно я… сегодня сяду с тобой в столовой?

Он резко остановился и посмотрел на нее так, словно она спросила разрешения дышать.

— Что?

— Ну… ты обычно сидишь с друзьями, и я не знаю, можно ли мне…

Его лицо на мгновение стало непроницаемым, а потом он издал тихий, почти беззвучный смешок.

— Люмин, — он шагнул к ней и легонько щелкнул ее по носу. — Хватит спрашивать разрешения на то, что принадлежит тебе по праву. Ты моя девушка. Ты можешь сидеть со мной, стоять со мной и даже танцевать на столе, если захочешь. Хотя с последним лучше повременить. Поняла?

Она ошарашенно кивнула, чувствуя, как горит кончик носа. Она правда села с его друзьями, но они, кажется, ее даже не заметили. Люмин чувствовала себя очень неловко, поэтому наспех запихнула в себя свой обед и убежала.

Вечером Скарамучча готовился к какому-то важному зачету. Люмин знала это и пообещала себе не отвлекать его. Но ее тревожность не дремала. Ей хотелось написать ему. И слова Кэ Цин «хочешь написать — напиши» еще больше подтолкнули к действию. Взяв телефон, она написала:

Люмин

Привет. Не отвлекаю?

Скарамучча

Уже отвлекла. Что хотела?

Его краткость заставила ее сердце сжаться. Она тут же начала печатать извинения.

Люмин

Ой, прости, пожалуйста! Я не хотела! Просто хотела спросить, все ли у тебя хорошо.

Скарамучча

Было хорошо, пока ты не начала извиняться за то, что написала.

Люмин

Прости! Я больше не буду. Просто… могу я написать тебе завтра утром? Или лучше не стоит?

В этот момент ее телефон зазвонил. На экране высветилось «Скарамучча». Она в панике приняла вызов.

— Люмин, — его голос в трубке был смертельно спокойным, и это было хуже, чем если бы он кричал. — Если ты сейчас же не перестанешь спрашивать у меня разрешения на каждое сообщение, я приеду и утоплю твой телефон в унитазе. Ты хочешь мне что-то написать? Пишешь. Хочешь позвонить? Звонишь. Если я буду занят — я не отвечу. Это ясно?

— Д-да, — пролепетала она.

— Вот и отлично. Делай давай домашку. И не смей больше извиняться.

В выходные он потащил ее в кофейню. Они сидели за столиком, и он рассказывал какую-то смешную историю про их преподавателя. Люмин слушала, улыбалась, но чувствовала себя скованно.

— Что с тобой? — прервал он свой рассказ. — Ты сидишь так, будто между нами стеклянная стена.

— Все в порядке, — соврала она.

— Не ври, — отрезал он. — В чем дело?

— Просто… твои друзья… они за тем столиком. И они смотрят на нас.

Скарамучча медленно повернул голову. Действительно, в другом конце зала сидела пара его приятелей и открыто пялились на них. Он снова повернулся к Люмин.

— И что?

— Ну… я не знаю. Мне неловко. Может, они думают, что я тебе не пара.

— А мне плевать, что они думают, — его голос стал жестким. — Почему тебе не плевать?

Она не нашлась что ответить. Он вздохнул, его взгляд смягчился. Скарамучча протянул руку через стол и накрыл ее ладонь, лежавшую на столешнице. Его прикосновение было теплым и уверенным.

— Люмин. Посмотри на меня. — Она подняла на него глаза. — Единственный человек, чье мнение о нас должно тебя волновать, — это я. А мое мнение ты знаешь. Все остальные могут идти лесом. Договорились?

Он слегка сжал ее пальцы, и она почувствовала, как невидимая стена между ними рушится. Она робко кивнула.

— А теперь, — он отпустил ее руку и откинулся на спинку стула, — можно я задам тебе глупый вопрос?

— Какой? — удивилась она.

— Могу я съесть твой круассан? А то ты на него так смотришь, будто боишься его обидеть.

Люмин посмотрела на свой нетронутый десерт и впервые за весь день рассмеялась — свободно и искренне. Он улыбнулся в ответ. Кажется, он только что скопировал её, и это выглядело… Забавно.

* * *

После очередного «воспитательного» разговора со Скарамуччей и поддерживающей беседы с Кэ Цин, Люмин пришла к выводу, что так больше продолжаться не может. Она либо научится быть рядом с ним, либо ее тревожность просто сведет ее с ума, а его — выведет из себя окончательно.

Она дала себе установку: сегодня. Сегодня она сделает то, чего боится больше всего. Она увидела их после пар, у выхода из корпуса. Классическая сцена: Скарамучча в центре, пара его друзей и две девушки, одна из которых, особенно красивая и яркая, что-то оживленно ему рассказывала.

У Люмин внутри все похолодело. Старый инстинкт кричал: «Беги! Спрячься! Ты здесь лишняя!». Она уже почти развернулась, чтобы уйти, но тут ее взгляд встретился со взглядом Скарамуччи. Он заметил ее. На его лице не дрогнул ни один мускул, он не подал ей никакого знака, просто продолжил слушать щебечущую девушку.

Но Люмин поняла. Это был тест. Негласный вызов. «Ну, давай, звездочка. Покажи, на что способна».

Сделав глубокий вдох, который обжег легкие, она пошла вперед. Каждый шаг отдавался гулким эхом в ее ушах. Чем ближе она подходила, тем громче становился их смех и тише — ее уверенность. Она чувствовала себя маленькой серой мышкой, добровольно идущей в клетку с гепардами.

Она остановилась в паре шагов от компании. Разговор смолк. Все пять пар глаз уставились на нее. Наступила оглушительная тишина. Люмин сфокусировала все свое внимание на нем, игнорируя остальных.

— Привет, Скарамучча! — ее голос прозвучал на удивление ровно, хоть и немного выше, чем обычно.

Он медленно повернул к ней голову. На его лице было выражение крайнего удивления, которое он, впрочем, тут же скрыл за маской насмешливой незаинтересованности.

— Привет, — протянул он, словно они были едва знакомы.

Люмин заставила себя не отвести взгляд. Один из парней, здоровяк по имени Аратаки Итто, хмыкнул, но скорее недоуменно, чем зло. Она перевела его на остальных. Второй парень, Тома, смотрел с любопытством, а девушки — с откровенной, ледяной неприязнью.

— И вам… — она сглотнула, чувствуя, как щеки начинают гореть. — Тоже… Привет…

Ее приветствие повисло в воздухе, неловкое и неуместное. Один из парней хмыкнул. Красивая девушка скривила губы.

— Скара, ты не познакомишь нас со своей… знакомой? — протянула она, и слово «знакомой» прозвучало как оскорбление.

Прежде чем Люмин успела испариться от стыда, Скарамучча лениво взял Люмин за руку.

— Это Люмин, — его голос был ровным, но в нем прозвучала сталь. — Моя девушка.

В компании на секунду воцарилась гробовая тишина. Итто удивленно присвистнул. Вторая девушка округлила глаза. А первая, которую, как выяснилось, звали Тиори, скривила свои идеально очерченные губы в подобии улыбки.

— Девушка? — переспросила она с вежливым недоверием. — Надо же. А мы и не знали, что тебе нравятся… такие.

Чтобы разрядить обстановку, Итто громко хлопнул себя по колену.

— Кстати, Скара, ты идешь в субботу к Кадзухе на вечеринку? Говорят, будет нечто! Вся элита собирается!

Вторая девушка, Куки Синобу, тут же подхватила тему, повернувшись к Люмин с покровительственной улыбкой.

— Ой, Люмин, ты, наверное, не знаешь, Кадзуха — он с нашего потока. Устраивает лучшие вечеринки в городе.

Люмин почувствовала, что должна что-то сказать. Просто кивать и молчать было бы еще хуже. Она судорожно цеплялась за знакомые слова, пытаясь вставить их в чужой, непонятный разговор.

— Вечеринки… — тихо начала она, и все взгляды снова обратились к ней. — Когда много людей, шум, музыка… Я читала, что такие массовые мероприятия — это на самом деле способ борьбы с экзистенциальной пустотой и страхом одиночества.

Наступила такая тишина, что, казалось, было слышно, как в другом конце коридора пролетел комар. Итто непонимающе почесал в затылке. Тиори замерла на секунду, а потом издала короткий, резкий смешок.

— Экзистенциальная пустота? — переспросила она, глядя на Люмин как на диковинное насекомое. — Милая, мы просто идем пить и танцевать. Не усложняй.

Щеки Люмин вспыхнули так, будто ей дали пощечину. Она сказала глупость. Несусветную, претенциозную глупость. Ей захотелось провалиться сквозь землю, исчезнуть, раствориться. Она вжала голову в плечи, готовая к новой порции насмешек. Но их не последовало.

— Хватит, Тиори, — голос Скарамуччи был тихим, но от него повеяло холодом.

Он повернулся к Люмин, полностью игнорируя остолбеневших друзей. Его лицо было, как всегда, непроницаемым, но в глубине глаз мелькнуло что-то похожее на… веселье?

— Пойдем, — сказал он, и это был не вопрос. — У меня от их пустой болтовни разболелась голова.

И прежде чем кто-либо успел что-то сказать, он взял Люмин за руку. Просто взял ее холодную, дрожащую ладонь в свою — теплую и сильную. Это был жест, который говорил громче любых слов. Публичный. Собственнический. Окончательный.

Он повел ее прочь от застывшей компании. Они отошли на приличное расстояние, прежде чем Люмин смогла выдавить из себя хоть слово.

— Прости… — прошептала она, не поднимая головы. — Я сказала такую глупость…

— Это была не глупость. Но в следующий раз, — он чуть крепче сжал ее руку, — когда захочешь сказать что-то умное, говори это мне. Им бесполезно.

Он снова потянул ее за собой, и Люмин, идя рядом с ним и чувствуя тепло его ладони, впервые поняла одну простую вещь. Ей не нужно было нравиться его друзьям. Ей не нужно было ничего им доказывать. Ей нужно было просто быть рядом с ним. А он позаботится обо всем остальном.

Люмин не была немой или косноязычной. Наедине с Кэ Цин она могла долго говорить о всяких глупостях и сплетнях, или с преподавателем на консультации она могла часами обсуждать сложные концепции. Ее проблема была в другом. Как только на нее обращалось внимание больше одного человека, особенно если это были незнакомые или «крутые» люди, в ее голове будто щелкал тумблер. Слова застревали в горле, мысли путались, а голос становился тихим и неуверенным. Она начинала говорить, но делала это так, словно заранее извинялась за то, что занимает чужое время. И компания Скарамуччи стала для нее идеальным полигоном для провалов.

Они сидели в кофейне. Тома рассказывал о смешном случае, который произошел с ним на подработке. Все смеялись. Когда смех утих, Скарамучча, заметив, что Люмин хочет что-то сказать, неожиданно обратился к ней.

— Люмин, а у тебя было что-нибудь забавное в последнее время?

Все взгляды тут же сфокусировались на ней. Этого было достаточно, чтобы запустить механизм паники.

— Ну… да, было, — начала она, и голос ее прозвучал на полтона выше, чем нужно. — Я на днях шла из библиотеки… и… э-э-э… там, знаете, есть такой небольшой сквер…

Она сделала паузу, пытаясь собрать мысли в кучу. Итто уже начал нетерпеливо барабанить пальцами по столу.

— И вот… я иду, а навстречу мне бежит белка, — продолжила Люмин, ее голос стал еще тише. — Совершенно ручная, видимо. И она… она подбежала ко мне и…

— Ой, кстати, о белках! — громко перебила ее Тиори, не выдержав затянувшейся паузы. — Скара, помнишь, как мы в прошлом году в парке кормили их орешками, а одна залезла Итто на голову и не хотела слезать?

Компания тут же оживилась, переключившись на новую, более динамичную историю. Все, кроме Скарамуччи, забыли, что Люмин вообще что-то начинала рассказывать. Она сжалась, чувствуя себя невидимкой, и уставилась на свою чашку с остывшим кофе. Скарамучча ничего не сказал, но его взгляд, брошенный на Тиори, стал ледяным.

Разговор плавно зашел о новом, нашумевшем фильме, который все посмотрели, и эмоции от просмотра требовали выхода.

— Полная чушь! — безапелляционно заявил Итто. — Два часа потраченного времени.

— А мне понравилось, — возразила Куки Синобу. — История трогательная.

— А ты что думаешь, Люмин? — спросил Тома, пытаясь вовлечь ее в разговор. Тома тут был добрее всех, как казалось Люмин.

— Мне кажется, фильм… он довольно многослойный, — начала она, запинаясь. — С одной стороны, да, сюжет кажется простым, но если посмотреть… эм… на символизм… например, сцена с дождем… она ведь не просто так… это как бы… метафора…

Она говорила медленно, неуверенно, постоянно делая паузы, словно нащупывая слова в темноте. Ее потуги не выдержал Итто.

— Да какой символизм, Люмин! Просто дождь пошел, потому что по сценарию нужен был драматичный момент! — он махнул рукой. — Ладно, проехали с фильмом. Кто идет завтра на нашу игру в баскет? Нам нужна поддержка!

Тема снова была уведена. Мнение Люмин утонуло, не успев сформироваться. Она поджала губы, чувствуя знакомое жжение в глазах. Ее просто не слушают. Будто ее слова не имеют веса.

Скарамучча молчал. Он видел все. Он видел, как она тушуется, как теряет нить повествования, как ее голос затихает, стоит кому-то проявить нетерпение. Он видел, как легко ее перебить и проигнорировать.

Позже, когда они шли домой вдвоем, он нарушил молчание.

— Почему ты позволяешь им это делать? — спросил он без предисловий.

— Что делать? — не поняла она.

— Перебивать тебя. Не слушать.

— Они не со зла… — Люмин пожала плечами, глядя себе под ноги. — Наверное, я просто скучно рассказываю.

— Ты не скучно рассказываешь, — отрезал он. — Ты рассказываешь так, будто сама не веришь в то, что говоришь. Говоришь тихо, делаешь длинные паузы. Ты сама даешь им понять, что тебя можно прервать.

Его слова были жестокими, но правдивыми. Люмин даже не была уверена, стала бы она слушать сама себя.

— Я… я не могу по-другому, — прошептала она. — Когда все на меня смотрят, я теряюсь.

Они дошли до ее дома. Скарамучча остановился и повернулся к ней, дабы передать сумку, которую он помогал ей нести.

— Значит, будем учиться, — сказал он.

— Учиться? Чему?

— Говорить так, чтобы тебя слушали, — он усмехнулся, но в его глазах не было насмешки. — Завтра в той же кофейне. Ты расскажешь мне историю про белку от начала и до конца. И если кто-то посмеет тебя перебить… — он сделал паузу, — …он об этом пожалеет. А ты… ты просто будешь говорить. Громко и четко. Как будто рассказываешь самому важному человеку в мире. Мне, — он наклонился и легко коснулся губами ее лба. — Поняла, звездочка?

Люмин смотрела на него, и сквозь пелену страха и неуверенности в ней зарождалась крошечная, но упрямая решимость. Может, у нее и правда получится. Если он будет рядом.

На следующий день Люмин шла в кофейню как на эшафот. Всю ночь она репетировала историю про белку, доводя ее до абсурдного совершенства. Она продумала интонации, паузы, даже жесты. Но чем ближе она подходила к месту встречи, тем сильнее ее охватывал ледяной ужас.

Компания была в сборе. Скарамучча сидел во главе стола, как король на троне, и лениво помешивал ложечкой свой эспрессо. Он поднял на нее глаза, когда она подошла, и едва заметно кивнул на пустое место рядом с собой. Люмин села, чувствуя себя овцой, добровольно пришедшей в волчье логово.

— Ну что, все в сборе, — протянул Итто. — Я как раз рассказывал, как мы вчера с парнями…

— Помолчи, Итто, — прервал его Скарамучча, даже не повысив голоса. В его тоне была такая ледяная власть, что здоровяк тут же захлопнул рот. Скарамучча повернулся к Люмин. Весь стол затих, наблюдая за ними.

— Люмин, — сказал он громко и четко, так, чтобы слышали все. — Вчера ты не закончила рассказывать историю про белку. Мне интересно.

Люмин почувствовала, как кровь отхлынула от ее лица. Он делает это. Прямо сейчас. На глазах у всех. Она посмотрела на него с немой мольбой, но его взгляд был твердым и выжидающим. Он не отступит. Она сделала судорожный вдох.

— Да, так вот… — начала она, ее голос предательски дрожал. — Я шла из библиотеки… и…

Она вспомнила его слова: «Говори так, будто рассказываешь мне». Она сфокусировалась на его лице, на том, как внимательно он ее слушает, и попыталась игнорировать остальных.

— …и навстречу мне выбежала белка. Она остановилась, посмотрела на меня, а потом… начала делать что-то странное. Она бегала кругами и как будто кланялась. Я подумала, может, она голодная, но у меня с собой ничего не было.

Она говорила чуть громче, чем вчера, стараясь не делать длинных пауз. История была глупой, но она продолжала, потому что он ее об этом попросил.

— Я присела на корточки, и она подбежала совсем близко. И я увидела, что у нее в зубах…

— Ой, да кому интересны эти белки! — громко и нетерпеливо воскликнула Тиори, закатив глаза. Она взяла свой латте, украшенный пышной шапкой взбитых сливок. — Давайте лучше обсудим, куда пойдем в пятницу. Есть предложение сходить в новый караоке-бар…

Дальше произошло то, чего не ожидал никто. Скарамучча не сказал ни слова. Его движения были плавными, быстрыми и абсолютно безжалостными. Он протянул руку через стол, взял стаканчик с латте из руки Тиори, и, прежде чем она успела среагировать, спокойно и методично перевернул его ей на колени.

Горячий кофе хлынул на ее дорогие дизайнерские джинсы, взбитые сливки шлепнулись на бедро нелепым белым пятном. Тиори вскрикнула — от неожиданности и от обжигающего тепла. Весь стол замер в гробовом молчании. Все смотрели на мокрое, липкое пятно на джинсах Тиори, а потом — на совершенно спокойное, даже скучающее лицо Скарамуччи.

— Ой, — произнес он с притворной небрежностью, глядя на испорченную одежду. — Кажется, я тебя перебил. Неприятно, правда?

Он отпустил пустой стаканчик, который с глухим стуком упал на стол, и достал из кармана несколько купюр, бросив их на стол рядом с девушкой.

— Это на химчистку. И на новые джинсы.

Затем он повернулся к Люмин, которая сидела с широко раскрытыми глазами, не в силах поверить в происходящее. Его лицо мгновенно смягчилось.

— Прости, мы отвлеклись, — его голос был мягким, контрастируя с жестокостью его поступка. — Так что у нее было в зубах?

Тиори сидела, униженная, с дрожащими губами и мокрыми джинсами, не в силах выдавить ни слова. Итто и Тома смотрели на Скарамуччу со смесью страха и восхищения. Они знали, что он может быть резким, но такая публичная и холодная расправа была чем-то новым.

— Скарамучча… — прошептала Люмин, ей было одновременно страшно и почему-то дико… защищенно.

— Я слушаю, — повторил он, полностью игнорируя назревающую драму. Для него существовала только она и ее незаконченная история.

Люмин посмотрела на него, на то, как далеко он готов зайти, чтобы ее услышали. Это было шокирующе. Это было неправильно. Но это работало. Он не просто создал для нее безопасное пространство — он выжег его огнем и мечом посреди вражеской территории.

Она сделала глубокий вдох, ее голос, на удивление, прозвучал твердо и чисто в оглушительной тишине.

— У нее в зубах был маленький блестящий фантик от конфеты. Она принесла его и положила мне на ботинок. А потом убежала. Наверное, это был ее подарок.

— Вау! Иногда белки бывают такими забавными! — искренне восхитился Итто, когда Люмин закончила рассказ.

Она посмотрела Скарамучче в глаза. Он слегка улыбнулся, и в этой улыбке было абсолютное удовлетворение. Тиори, всхлипнув, поднялась и, схватив свою сумку, выбежала из кофейни, оставляя за собой шлейф из запаха кофе и унижения. Скарамучча проводил ее скучающим взглядом и снова повернулся к Люмин.

— Видишь? — сказал он тихо. — Ничего сложного. Нужно просто правильно объяснить людям правила.

Люмин молчала. Она не знала, восхищаться им или бояться его. Но одного она теперь точно не боялась — того, что ее кто-то перебьет.

Сначала это было похоже на волшебство. Стоило Люмин начать говорить, как за столом воцарялась благоговейная тишина. Итто откладывал телефон, Тома переставал ерзать на стуле, даже Синобу смотрела на нее с преувеличенным вниманием. Никто больше не перебивал. Никто не уводил тему. Они слушали.

Но очень скоро Люмин поняла, что это не волшебство. Это был страх. Они слушали ее не потому, что им было интересно. Они слушали, потому что боялись последствий. В их глазах, устремленных на нее, она видела не интерес, а напряженное ожидание. Они смотрели не столько на нее, сколько на Скарамуччу, который сидел рядом, как молчаливый судья, готовый в любой момент вынести приговор.

Ее голос, который должен был окрепнуть, наоборот, стал казаться ей чужим и фальшивым. Каждое слово, произнесенное в этой искусственной тишине, казалось ей глупым и натянутым. Она чувствовала себя актрисой на сцене, которую заставили играть главную роль в плохой пьесе перед залом, полном заложников.

Это осознание обрушилось на нее во время очередного похода в кофейню. Она рассказывала о книге, которую только что дочитала.

— …и в конце главный герой понимает, что все это время искал не сокровища, а самого себя, — закончила она свой короткий пересказ.

— Вау, Люмин, это так… глубоко, — с неестественным энтузиазмом произнес Тома.

— Да, очень интересно! — тут же поддакнул Итто, нервно поглядывая на Скарамуччу.

Люмин опустила глаза. Эта фальшивая похвала была хуже, чем их прежнее безразличие. Она чувствовала себя глупо. Не просто глупо — унизительно. Ее голос, ее мысли, ее интересы — все это было неважно. Важен был лишь гнев Скарамуччи, который служил им поводом для молчания. Ее слово имело вес только потому, что было подкреплено его силой.

Вечером, когда они со Скарамуччей остались одни, она не выдержала. Они сидели на скамейке в парке, и тишина между ними была комфортной, настоящей. Той самой, которой ей так не хватало в компании его друзей.

— Скарамучча?

— М?

— Не делай так больше, пожалуйста.

Он повернулся к ней, его лицо было непроницаемым в сумерках.

— Не делать что?

— Не заставляй их слушать меня, — ее голос дрогнул. — Не наказывай их.

— Они тебя не уважали, — он нахмурился. — Я научил их уважению. В чем проблема?

— Это не уважение! — она посмотрела ему в глаза, и в ее взгляде была мольба. — Это страх. Они смотрят на меня, но видят тебя. Они слушают меня, но боятся тебя. Каждое слово, которое я говорю, кажется мне… пустым. Как будто это не я говорю, а ты, моим голосом, — она сделала глубокий вдох. — Я не хочу, чтобы меня слушали, потому что боятся. Я хочу… я хочу, чтобы им было интересно. А если им неинтересно, то пусть лучше не слушают совсем. Пусть перебивают, пусть игнорируют. Это честнее, чем то, что происходит сейчас. Я чувствую себя… твоей дрессированной собачкой, которую все боятся тронуть, потому что у нее злой хозяин.

Ее слова повисли в воздухе. Скарамучча долго молчал, глядя куда-то в темноту. Он не ожидал такого. Он думал, что решает ее проблему, дает ей то, чего она хочет — право голоса. А оказалось, что он лишь усугубил ее внутренний конфликт, заменив одну проблему на другую, более сложную.

— То есть, ты хочешь, чтобы я позволил им снова вести себя как стадо баранов? — наконец спросил он, и в его голосе прозвучало разочарование.

— Я хочу сама научиться, — тихо, но твердо сказала Люмин. — Я хочу, чтобы мой голос имел значение сам по себе, а не из-за тебя. Может, у меня не получится. Может, я всегда буду для них скучной и незаметной. Но я хочу попробовать сама. Без твоей… защиты. Пожалуйста.

Он снова замолчал. Мысль о том, чтобы позволить кому-то снова проявить неуважение к ней, была ему отвратительна. Это противоречило всем его собственническим инстинктам. Но, глядя на ее серьезное, решительное лицо, он понимал, что для нее это было важно. Это было частью той самой «задачки со звездочкой», которую он взялся решать.

— Хорошо, — наконец выдохнул он, и это слово далось ему с трудом. — Я не буду вмешиваться, — он откинулся на спинку скамейки, засунув руки в карманы. — Но если ты не справишься, — добавил он, и в его голосе снова прозвенела сталь, — мы вернемся к моим методам. И они им очень не понравятся.

* * *

Люмин пришла в кофейню на десять минут раньше. Она увидела компанию Скарамуччи за их обычным большим столом у окна. Самого Скарамуччи еще не было. Она собиралась подойти, но остановилась за колонной, когда услышала свое имя.

— ...и он опять ее приведет, вот увидишь, — устало говорила Синобу. — И снова начнется: сядем и будем делать вид, что нам дико интересно слушать про скандинавскую мифологию.

— Да ладно тебе, — вступился Тома. — Она же не со зла. Просто… ну, такая она.

— Вот именно! — подхватила Синобу. — Она умная, я не спорю. Начитанная девушка. Но она как будто из другого мира. Скарамучча достал таскать ее к нам. Это как прийти на вечеринку и начать читать вслух научную диссертацию. Все вежливо кивают, но в душе мечтают, чтобы ты поскорее заткнулся.

Итто громко хмыкнул в знак согласия. Люмин стояла за колонной, и каждое слово било по ней, как удар хлыста. Но сквозь обиду пробивалось и странное чувство… понимания. Они не ненавидели ее. Они просто ее не понимали. И устали притворяться.

Она сделала глубокий вдох, проглотив ком в горле. Она могла бы уйти. Могла бы дождаться Скарамуччу и устроить сцену. Могла бы расплакаться. Но вместо этого она поправила ремешок сумки, вышла из-за колонны и с самой спокойной улыбкой, на которую была способна, подошла к их столу.

— Всем привет.

Все трое замерли, как будто их ударило током. На их лицах был написан такой откровенный ужас, что это было бы смешно, если бы не было так грустно. Люмин как ни в чем не бывало села на свободный стул.

— Вы все время обсуждаете какой-то сериал, — сказала она ровным, дружелюбным тоном. — Про вампиров-подростков, кажется? Скажете название? Я бы тоже посмотрела. Может, тогда мне будет проще поддерживать разговор.

Тишина была оглушительной. Итто сглотнул. Синобу побледнела. А Тома, самый совестливый из них, смотрел на нее с абсолютным, неприкрытым ужасом.

— Ты… — прошептал он, его голос дрожал. — Ты все слышала?

Люмин встретилась с ним взглядом. Она не стала лгать или увиливать.

— Слышала, — просто кивнула она. — Про диссертацию на вечеринке. Это довольно точное сравнение.

Тома вжал голову в плечи. В его глазах читалась одна мысль: «Скарамучча об этом узнает, и тогда нам всем конец».

— Люмин, прости, мы не хотели… — начал он лепетать.

— Все в порядке, Тома, — мягко прервала его Люмин, и в ее голосе не было ни капли злости. — Вы правы. Я и правда не очень вписываюсь. И заставлять вас слушать то, что вам неинтересно, — это невежливо с моей стороны.

Они смотрели на нее, совершенно сбитые с толку. Они ожидали слез, обвинений, угроз позвать Скарамуччу. Но никак не такого спокойного, взрослого принятия.

— Поэтому я и спросила про сериал, — она улыбнулась. — Я не прошу вас полюбить Достоевского. Но, может, я смогу полюбить ваших вампиров.

В этот момент к столу подошел Скарамучча. Он окинул взглядом напряженные лица друзей, бледную Люмин и тут же нахмурился.

— Что здесь происходит?

Все замерли. Тома выглядел так, будто вот-вот упадет в обморок. Люмин повернулась к Скарамучче.

— Ничего особенного. Ребята как раз советовали мне новый сериал посмотреть. Говорят, интересный.

Она посмотрела на Тому, Синобу и Итто, и в ее взгляде была молчаливая просьба — подыграть. И Тома, глядя на эту тихую девушку, которая только что услышала о себе не самые приятные вещи, но вместо того, чтобы мстить, попыталась навести мосты, почувствовал укол стыда.

— Да! — слишком громко и поспешно сказал он. — Сериал! Очень крутой. Мы как раз обсуждали последнюю серию.

Скарамучча с подозрением посмотрел на своих друзей, потом на Люмин. Он чувствовал, что что-то упустил, но не мог понять, что именно. А Люмин впервые в этой компании почувствовала себя не объектом защиты или раздражения, а субъектом. Тем, кто сам управляет ситуацией. И это было гораздо лучше, чем любая навязанная тишина.

После инцидента с сериалом атмосфера в компании неуловимо изменилась. Напряжение спало, сменившись настороженным любопытством. Друзья Скарамуччи все еще не знали, как вести себя с Люмин, но теперь в их взглядах читалось не только опасение, но и доля уважения.

Люмин, в свою очередь, сдержала слово. Она нашла тот самый сериал про вампиров. Он оказался предсказуемым и немного глупым, но она честно посмотрела несколько серий. И в следующий раз, когда Итто начал обсуждать любовный треугольник главной героини, Люмин смогла вставить:

— Мне кажется, вампир-бунтарь ей подходит больше. У них больше «химии».

Итто уставился на нее с открытым ртом, а потом расплылся в широкой улыбке.

— Вот! И я о том же! А Тома топит за того унылого оборотня!

Это был маленький, но важный прорыв. Они сидели в кофейне уже в третий раз после того разговора. Скарамучча, хоть и делал вид, что ему все равно, внимательно наблюдал за этой новой динамикой. Он видел, как Люмин старается, и как его друзья, хоть и неуклюже, отвечают ей тем же.

Но одного человека за их столом не хватало. С того дня, когда Скарамучча вылил на нее кофе, Тиори в их компании не появлялась. Она избегала их в коридорах и делала вид, что не замечает.

Люмин, помешивая ложечкой свой латте, обвела взглядом стол и тихо, почти для себя, произнесла:

— Тиори… Она снова не придет?

Вопрос повис в воздухе. Итто, Тома и Синобу переглянулись. Эта тема была для них негласным табу. Они все чувствовали себя виноватыми: кто-то за то, что спровоцировал ситуацию, кто-то за то, что не заступился.

— Э-э… ну, она… обиделась, наверное, — промямлил Тома, бросив быстрый взгляд на Скарамуччу.

Скарамучча фыркнул.

— Сама виновата. Получила то, что заслужила.

Люмин посмотрела на него, потом на остальных. Она видела их неловкость.

— Но… это было из-за меня, — тихо сказала она. — То, что ты сделал… это было слишком жестоко.

— Она тебя унизила. Я ее проучил. Все честно, — Скарамучча нахмурился.

— Нет, — Люмин покачала головой, и в ее голосе появилась неожиданная твердость. — Это нечестно. Выгонять человека из компании, унижать его перед всеми… никто такого не заслуживает. Даже она, — она повернулась к Синобу. — Вы ведь были подругами, да? Она, наверное, скучает.

Синобу, самая сдержанная и прагматичная из них, удивленно посмотрела на Люмин. Она ожидала чего угодно: злорадства, безразличия, но точно не сочувствия.

— Мы… да, были, — неохотно признала она. — Но она сама виновата, Люмин. Она всегда была такой… язвительной.

— Может быть, — согласилась Люмин. — Но, может, кто-то должен сделать первый шаг? — она снова посмотрела на Скарамуччу, и в ее взгляде не было страха, только упрямство. — Ты должен перед ней извиниться.

Если бы в этот момент в кофейню ударила молния, это произвело бы меньший эффект. Итто поперхнулся своим молочным коктейлем. Тома выронил вилку. Скарамучча застыл, глядя на нее так, словно она предложила ему полететь на Луну.

— Что? — переспросил он ледяным тоном. — Я. Должен. Извиниться. Перед ней?

— Да, — спокойно кивнула Люмин. — Ты был неправ. Твой поступок был ужасным. И если ты не извинишься, она никогда не вернется. А вы, — она обвела взглядом остальную компанию, — потеряете друга. Из-за меня. А я этого не хочу.

Скарамучча смотрел на нее, и в его глазах бушевала буря. Никто. Никогда. Не смел говорить ему, что он должен делать. Никто не смел называть его поступки неправильными. А эта тихая, упрямая девушка делала это прямо сейчас, на глазах у всех его друзей. И самое ужасное было то, что в глубине души он понимал, что она права. Его метод был эффективным, но уродливым. Внутри него бушевал ураган. Гнев, уязвленное самолюбие и — самое отвратительное — крупица правоты, которую он не мог игнорировать. Извиниться? Он? Перед Тиори? Абсурд.

— Ну ты даешь, Люмин, — присвистнул Итто — Пойти против самого Скары… это надо иметь стальные нервы.

— Она права, — неожиданно тихо сказала Синобу. — Тиори была невыносима, но… Скара, ты перегнул палку.

Скарамучча метнул в нее испепеляющий взгляд.

— И ты туда же?

— Я понимаю, — сказала Люмин тихо, но так, чтобы слышали все. — Тебе сложно. Извиняться — это не в твоем стиле. Это бы разрушило твой образ, твою репутацию, — она сделала паузу, набирая в легкие побольше воздуха. — Хорошо. Тогда давай так. Я могу извиниться перед Тиори. За тебя. Вместо тебя.

Тишина, воцарившаяся за столом, стала абсолютной. Даже бариста за стойкой перестал взбивать молоко. Тома посмотрел на Люмин так, словно она святая. Итто — как на восьмое чудо света. А Скарамучча… он просто застыл, его маска непроницаемости дала трещину. Он ожидал ультиматума, ссоры, обиды. Но он никак не ожидал такого… самопожертвования.

— Что? — переспросил он, его голос был хриплым.

— Я подойду к ней, — спокойно объяснила Люмин, глядя ему прямо в глаза. — Скажу, что это я попросила тебя так поступить. Что я была расстроена и пожаловалась тебе, а ты, как хороший парень, просто вступился за свою девушку, но немного перестарался. Скажу, что мы оба сожалеем о случившемся и очень хотим, чтобы она вернулась. Я возьму всю вину на себя. Твоя репутация не пострадает. А она, возможно, простит.

Она предлагала ему идеальный выход. Сохранить лицо, вернуть подругу в компанию и при этом не делать ничего, что противоречило бы его натуре. Она была готова пожертвовать своим хрупким авторитетом, выставить себя капризной интриганкой, чтобы исправить его ошибку и восстановить мир в его компании.

Это был не вызов. Это был акт невероятной, сокрушительной доброты. Скарамучча смотрел на нее и впервые в жизни не знал, что сказать. Все его циничные защиты, вся его броня из сарказма и жестокости оказались бесполезны против этого. Она не пыталась его сломать. Она пыталась его спасти. От самого себя.

— Не смей, — наконец выдавил он. Голос был тихим, но в нем слышался приказ.

— Почему? — так же тихо спросила она.

Он медленно поднялся из-за стола. Обошел его, подошел к ней и, взяв ее за руку, потянул за собой к выходу.

— Идем.

Скарамучча вывел ее на улицу, подальше от любопытных глаз. Он все еще держал ее за руку, его хватка была почти болезненной.

— Никогда, — сказал он, глядя на нее в упор, его темные глаза горели яростью и чем-то еще, похожим на отчаяние. — Никогда больше не предлагай брать на себя вину за мои поступки. Ты меня поняла? Это была моя ошибка, — процедил он сквозь зубы, и каждое слово давалось ему с видимым трудом. — Моя. И если кто-то и будет извиняться, то это буду я.

Он отпустил ее руку и запустил пальцы в волосы, взъерошив их. Он выглядел растерянным, злым и совершенно сбитым с толку.

— Черт бы тебя побрал, Люмин, — выдохнул он, глядя куда-то в сторону. — Что ты со мной делаешь?

Люмин не ответила. Она просто стояла рядом и ждала. Она знала, что он справится. И что бы он ни решил, это будет уже его собственное, настоящее решение. А не навязанное ею или кем-то другим. И это было самой большой победой.

На следующий день университет гудел. Новость о том, что Скарамучча публично унизил Тиори, разлетелась с невероятной скоростью. Сама девушка на занятия не пришла.

Скарамучча был мрачнее тучи. Он почти не разговаривал, отвечал односложно и испепелял взглядом любого, кто осмеливался на него посмотреть. Люмин ходила рядом, молчаливая и встревоженная, не зная, что он решил. После пар он сказал ей:

— Иди в библиотеку. Я найду тебя позже.

Люмин поняла. Он собирается что-то сделать. Один.

Скарамучча узнал у Синобу, где живет Тиори. Он поехал к ней. Но чем ближе он подъезжал к ее дому, тем сильнее чувствовал странное, незнакомое ему ощущение. Неуверенность. Он, который всегда шел напролом, который никогда не сомневался в своих словах и поступках, вдруг ощутил себя… как Люмин.

Он припарковал машину и вышел. Посмотрел на окна ее квартиры. Что он ей скажет? «Привет, я тут пришел извиниться за то, что вылил на тебя кофе»? Звучит жалко. Он постоял минут пять, прокручивая в голове фразы, и каждая казалась ему глупее предыдущей. В итоге он просто сел обратно в машину. «Позже», — решил он.

Через полчаса он снова вышел из машины. «Так, соберись, тряпка!» — мысленно приказал он себе. Он подошел к домофону и нашел нужный номер квартиры. Поднял палец, чтобы нажать на кнопку… и замер. А что, если она не откроет? Или откроет и пошлет его куда подальше? Или, что еще хуже, расплачется? Он ненавидел женские слезы. Он опустил руку.

— Нужно подготовиться получше, — пробормотал он и снова вернулся в машину.

Он чувствовал себя полным идиотом. Он, который мог заставить замолчать целую компанию одним взглядом, не мог нажать на одну-единственную кнопку. Он вдруг с поразительной ясностью понял Люмин. Ту ее панику в коридоре, ее нерешительность, ее страх показаться глупой. Это было унизительное, парализующее чувство.

Наконец, злость на самого себя пересилила. Он в третий раз вышел из машины, решительно подошел к двери, набрал номер и, не давая себе времени на раздумья, нажал кнопку вызова. После долгой паузы в динамике раздался настороженный голос Тиори:

— Кто?

Скарамучча замер. Все заготовленные фразы вылетели из головы.

— Это… — начал он и запнулся. — Это я. Скарамучча. — Мне нужно с тобой поговорить, — добавил он, и его голос прозвучал на удивление неуверенно.

— Мне с тобой не о чем говорить, — холодно ответила она.

— Тиори, пожалуйста, — вырвалось у него, и он сам поразился этому слову. — Просто открой. Пять минут.

Видимо, слово «пожалуйста» из его уст было таким шокирующим, что замок щелкнул. Он поднялся на ее этаж. Дверь была приоткрыта. Он вошел. Тиори стояла в коридоре, скрестив руки на груди. Ее глаза смотрели с вызовом.

— Ну? — сказала она. — Говори, что хотел, и проваливай.

Он стоял перед ней, и все его самообладание, вся его наглость куда-то испарились. Он чувствовал себя как Люмин перед ним в том коридоре — загнанным в угол, уязвимым.

— Я… — он откашлялся. — То, что произошло в кофейне… это было…

Он не мог заставить себя сказать «неправильно». Это было выше его сил.

— Это было из-за меня, — закончил он фразу по-своему. — Люмин тут ни при чем. Она… — он искал слова, — …она хорошая. И она не заслужила твоего отношения.

— А я заслужила, чтобы на меня выливали кофе?

— Нет, — он покачал головой, глядя куда-то ей за плечо. — Не заслужила. Это было лишнее. Я перегнул.

Это было не совсем «прости», но для Скарамуччи это было равносильно публичному покаянию. Тиори смотрела на него, и ее враждебность медленно таяла, сменяясь удивлением. Она никогда не видела его таким. Немного потерянным. Неуверенным. Человечным.

— И… — он заставил себя посмотреть ей в глаза. — Люмин просила передать, что она хочет, чтобы ты вернулась. Мы все хотим.

Он сказал это и замолчал, ожидая вердикта. Впервые в жизни он отдал контроль над ситуацией другому человеку. И это было ужасно.

— Ладно, — наконец сказала она, вздохнув. — Передай своей… Люмин… что я подумаю.

Это была победа. Когда Скарамучча пришел в библиотеку, Люмин сидела за столом в дальнем углу. Он подошел и молча сел напротив.

— Ну как? — тихо спросила она.

— Она подумает, — ответил Скарамучча, откидываясь на спинку стула. Он выглядел измотанным.

— Спасибо, — улыбнулась Люмин.

— Не за что, — он потер переносицу. — Больше никогда не заставляй меня делать ничего подобного. Это было унизительно.

Люмин тихонько рассмеялась:

— Добро пожаловать в мой мир.

* * *

Тиори вернулась. Ее появление в кофейне на следующий день было тихим и немного неловким. Она села за стол, бросила общее «привет».

Со Скарамуччей она вела себя так, будто инцидента с кофе никогда не было. Она снова смеялась над его шутками, участвовала в общих разговорах, но делала это с какой-то новой, показной легкостью. Словно пыталась доказать, что она выше всего этого. А вот по отношению к Люмин ее тактика изменилась. Она больше не перебивала и не отпускала язвительных комментариев. Вместо этого она практиковала вежливое игнорирование. Если Люмин что-то говорила, Тиори начинала с интересом разглядывать свой маникюр или что-то шептать на ухо Синобу. Она создавала вокруг Люмин вакуум, делая вид, что ее просто не существует. Это было тоньше и ранило сильнее, чем открытая враждебность.

Однажды Люмин подошла к кофейне и увидела, что вся компания, кроме Скарамуччи и Тиори, уже собралась за столиком на улице. Она замедлила шаг, собираясь с духом, и услышала обрывки их разговора.

— …просто не понимаю, что Тиори так взъелась на Люмин, — говорил Итто, с недоумением качая головой. — Да, она в начале была странной, как с другой планеты. Но сейчас вроде и о чем-то поговорить с ней можно. Даже про сериал этот дурацкий шарит! А Тиори ее будто не видит.

— Это уже даже не смешно, — согласился Тома. — Некрасиво как-то. Скара же видит, что она ее игнорирует. Еще немного, и он опять что-нибудь выкинет.

— Да что тут непонятного, — вздохнула Куки Синобу, и ее голос стал тише. — Скара ей нравится, вот и все. Она мне все уши прожужжала после того случая. Мол, «почему она, а не я?», «что он в ней нашел?», «я столько лет рядом, а он выбрал эту серую мышь». Классическая ревность.

— Серьезно? — удивился Итто. — Я думал, они просто друзья.

— О, Итто, ты такой наивный, — усмехнулась Синобу. — Она всегда на него вешалась. Просто сейчас, когда появилась реальная «соперница», это стало очевидно. Она злится не на Скару, потому что надеется, что он «одумается». А на Люмин злится, потому что считает, что та заняла ее место.

Люмин замерла. Все встало на свои места. Ледяное презрение, унизительные комментарии, теперь — это показательное игнорирование. Дело было не в ее заумных речах и не в ее неуверенности. Дело было в простом, уродливом чувстве — ревности.

Эта новость не принесла облегчения. Наоборот, Люмин почувствовала себя еще более неуютно. Она не хотела быть причиной чьей-то боли. Не хотела быть «соперницей», занявшей чужое место. Она просто хотела быть с парнем, который ей нравится. Она сделала глубокий вдох и подошла к столу.

— Привет.

Все трое вздрогнули, поняв, что она могла все слышать.

— Люмин! Привет! — засуетился Тома. — А мы тебя ждем!

В этот момент к ним подошли Скарамучча и Тиори. Он, как обычно, шел чуть впереди, а она семенила рядом, что-то оживленно ему рассказывая. Увидев Люмин, она тут же замолчала и села, сделав вид, что ужасно заинтересовалась узором на столешнице.

Скарамучча сел рядом с Люмин и лениво спросил:

— Что обсуждали?

— Сериал, — быстро соврал Итто.

Люмин посмотрела на Тиори. На ее красивом лице была маска безразличия, но Люмин теперь видела за ней затаенную боль и обиду. И, к своему удивлению, она почувствовала не злость, а укол сочувствия. Она повернулась к Тиори и, когда та на долю секунды подняла глаза, мягко улыбнулась ей. Не заискивающе, не с вызовом. Просто спокойной, понимающей улыбкой.

Тиори удивленно моргнула и тут же отвернулась, но Люмин заметила, как дрогнули уголки ее губ. Это не решило проблему. Но это был ее ответ. Она не собиралась бороться или что-то доказывать. Она просто будет здесь, рядом со Скарамуччей. И, возможно, однажды Тиори поймет, что ее враг — не Люмин, а ее собственные несбывшиеся надежды.

Осознав, что корень проблемы Тиори лежит в ревности, а не в ее личности, Люмин почувствовала странное облегчение. Это перестало быть ее виной. И это развязало ей руки. Она перестала отчаянно пытаться понравиться или заслужить одобрение. Вместо этого она выбрала другую тактику — тактику любопытного исследователя.

Она начала слушать. Не с целью вставить свое веское слово, а просто чтобы понять, чем живут эти люди. Все началось с того самого сериала про вампиров. Она честно досмотрела первый сезон. И когда в следующий раз Тома и Итто начали спорить о финале, Люмин смогла не просто вставить реплику, а задать вопрос по существу:

— А вы не думаете, что внезапное воскрешение главного злодея — это просто дешевый клиффхэнгер, чтобы продюсеры получили деньги на второй сезон?

Тома и Иттo переглянулись.

— Ну… вообще-то, да, — согласился Тома. — Но как эффектно!

— Вот именно! — подхватил Итто. — Мозгами я понимаю, что это глупо, но сердечко-то екнуло!

Они впервые говорили с ней на равных, обсуждая общую, понятную им всем тему. Потом они заговорили о каком-то нашумевшем боевике. Люмин, вместо того чтобы раскритиковать его за отсутствие глубины, на следующий же день пошла и посмотрела его. Она честно пыталась не анализировать, а просто получать удовольствие от взрывов. И когда Итто снова заговорил о нем, она сказала:

— Погоня на мотоциклах была снята невероятно круто. Я даже не заметила, как съела весь попкорн.

Итто просиял. Найти в лице «заумной» Люмин союзника по части экшена было для него настоящим открытием.

Синобу и Тиори часто обсуждали новые музыкальные группы и модные тренды. Люмин, чей плейлист состоял из классической музыки и саундтреков к фильмам, чувствовала себя здесь совершенно потерянной.

Но однажды, услышав, как Куки нахваливает новую инди-группу, Люмин вечером нашла их в сети и послушала пару треков. Музыка была непривычной, но довольно мелодичной. В следующий раз, когда Синобу упомянула эту группу, Люмин смогла сказать:

— Я послушала их. У песни «Летний дождь» очень интересный басовый рифф.

— Ого, ты заметила! Да, их басист просто гений! Хочешь я тебе скину плейлист из своих любимых песен?

Это был маленький мостик, перекинутый через пропасть их интересов.

Даже с Тиори произошел сдвиг. Как-то раз та пришла в новом, стильном пиджаке.

— Вау, какой крой! — сказала Люмин, искренне восхитившись вещью. — Я читала в одном блоге, что асимметричные лацканы — это сейчас главный тренд.

Тиори, хоть и не ответила, но Люмин заметила, как она на долю секунды с довольным видом оправила этот пиджак.

Люмин не предавала себя. Она не начинала любить глупые сериалы или слушать музыку, которая ей не нравилась. Она подходила к этому как к изучению иностранного языка. Чтобы общаться с людьми, нужно знать их язык. Она расширяла свой кругозор, находила в чужих увлечениях что-то, что могло зацепить и ее.

И компания это почувствовала. Она перестала быть «странной», «не от мира сего». Она стала своей. Да, у нее были свои интересы, о которых она по-прежнему увлеченно рассказывала Скарамучче, когда они были вдвоем. Но она показала, что способна и готова интересоваться и их миром тоже.

Скарамучча наблюдал за этой метаморфозой с плохо скрываемым весельем. Ему нравилась ее прежняя, «колючая» и нелюдимая версия. Но эта, новая Люмин — адаптивная, умная, использующая свой интеллект не для защиты, а для наведения мостов, — вызывала у него неподдельное восхищение.

Однажды вечером, когда они гуляли вдвоем, он спросил:

— Тебе не надоело смотреть все эти их дурацкие фильмы?

— Это как исследование. Очень увлекательно. К тому же, я теперь знаю, что оборотни влюбляются только раз в жизни, а вампиры блестят на солнце. Полезная информация.

Он рассмеялся и притянул ее к себе.

— Ты невыносима, звездочка.

Но в его голосе звучала нескрываемая гордость. Она не просто влилась в его компанию. Она сделала это на своих условиях, сохранив себя и при этом покорив их всех.

Метаморфоза Люмин повлекла за собой другую, совершенно неожиданную трансформацию — трансформацию самого Скарамуччи.

Когда Люмин начала уверенно обсуждать с Итто сюжетные повороты или спорить с Томой о том, кто победит в гипотетической битве — вампир или оборотень, — Скарамучча вдруг обнаружил, что ему нечего сказать.

Он никогда не смотрел эти сериалы. Не слушал ту музыку, которую обсуждали Куки и Тиори. Не интересовался последними трендами. Его роль в компании всегда была другой. Он был генератором хаоса, источником едких шуток, рассказчиком уморительных и часто злых историй про однокурсников и преподавателей. Он был центром внимания, потому что он создавал событие. С ним дружили, потому что с ним было весело, опасно и никогда не скучно. А теперь центр внимания сместился.

— …и тогда он ей говорит: «Я не могу быть с тобой, потому что я проклят!» А она ему: «Я буду любить тебя даже проклятым!» Ну не бред ли? — возмущался Итто.

— Это не бред, это романтика! — тут же вступала Люмин. — Это классический байронический герой, обреченный на страдания. Его отказ — это высшее проявление любви, попытка защитить ее от своей тьмы.

Итто, Тома и Куки вовлекались в спор, а Скарамучча сидел и молчал, лениво помешивая свой кофе. Он чувствовал себя немного… не у дел. Словно дирижер, у которого оркестр вдруг научился играть без него.

Поначалу его это раздражало. Он пытался вставить свои обычные саркастические комментарии, но они тонули в оживленной беседе. Его шутки про декана казались неуместными, когда все обсуждали, воскреснет ли в следующем сезоне главный вампир.

Потом его это начало забавлять. Он с тихим, скрытым удовольствием наблюдал, как его «звездочка» виртуозно лавирует в этих разговорах, как она нашла подход к каждому из его, казалось бы, таких простых друзей. Она не просто влилась в компанию — она стала ее новым, неожиданным клеем. Она заставила их не только смеяться, но и думать, спорить, анализировать ту чушь, которую они смотрели.

— Скара, а ты что думаешь? — как-то раз спросил его Тома. — Должна она остаться с вампиром?

Скарамучча посмотрел на Люмин, которая с интересом ждала его ответа.

— Я думаю, — протянул он, — что она должна была всадить им обоим по осиновому колу в сердце еще в первой серии и заняться учебой. Меньше драмы.

Все рассмеялись. Это была его старая, привычная роль. Но теперь она была не единственной. Вечером, когда они снова были вдвоем, Люмин спросила его:

— Тебе, наверное, скучно с ними в последнее время?

— С чего ты взяла? — он посмотрел на неё с удивлением.

— Ну… ты почти все время молчишь, — она пожала плечами. — Когда мы обсуждаем все эти сериалы.

— Я никогда их не смотрел, — он усмехнулся и откинулся на спинку скамейки. — Эту чушь смотрят только идиоты.

— Эй! — шутливо возмутилась она.

— …и гении исследований, — закончил он, глядя на нее с нежностью. — А я просто наблюдаю за вашим взаимодействием. Это гораздо интереснее любого сериала. Знаешь, я никогда не думал, что мне может быть с ними интересно, когда мы не пьем и не обсуждаем какую-нибудь глупость. Я думал, это все, на что они способны.

— Они не глупые. Просто… другие.

— Да, — кивнул он. — Ты мне это показала.

Он притянул ее к себе, и они сидели в тишине, глядя на огни ночного города. Впервые за долгое время ему не нужно было быть душой компании. Не нужно было шутить, язвить, привлекать к себе внимание. Рядом с ней он мог просто быть. Молчать. И это было самое большое облегчение. Она научила его друзей слушать. А его самого — молчать. И в этом молчании он находил гораздо больше, чем во всех своих громких шутках.

* * *

Прошло несколько недель с тех пор, как Люмин нашла свое место в компании. Все шло на удивление гладко. Настолько гладко, что это начинало казаться затишьем перед бурей. В один из вечеров Скарамучча, листая ленту в телефоне, небрежно бросил:

— В пятницу большая вечеринка у какого-то парня с экономического. Собираешься?

— Я? — удивилась Люмин. — А наши идут?

— Какая разница? — он пожал плечами. — Идем мы. Будет весело.

Люмин согласилась, хоть и с некоторой опаской. Вечеринки все еще не были ее стихией, но она научилась справляться, когда рядом были знакомые лица — Тома, Итто, Синобу. Или, в крайнем случае, Тиори.

Но в пятницу все пошло не по плану. У Итто оказались срочные семейные дела. Тома слег с простудой. А Синобу нужно было готовиться к важному тесту. В итоге на вечеринку они со Скарамуччей поехали вдвоем.

Дом был огромным, музыка гремела так, что вибрировал пол, а людей было столько, что протолкнуться было почти невозможно. Это была не уютная кофейня. Это был совершенно другой мир — шумный, яркий, агрессивный. Все те люди, которых Скарамучча называл «пустой болтовней», собрались здесь в одном месте.

Скарамучча был в своей стихии. Не успели они войти, как его тут же окружили знакомые, начали хлопать по плечу, протягивать стаканчики с напитками. Он тут же включился в игру: его смех стал громче, жесты — шире, а во взгляде появился знакомый хищный блеск. Он был королем этого хаоса.

А Люмин… Люмин снова стала невидимкой. Она пыталась. Честно пыталась. Она стояла рядом, улыбалась, кивала. Но никто не обращал на нее внимания. Все разговоры велись через ее голову, были полны внутренних шуток и имен, которые она слышала впервые. Она была просто молчаливым приложением к блистательному Скарамучче.

— Пойду возьму что-нибудь выпить, — сказала она ему, просто чтобы сбежать из этого круга.

— Давай, — бросил он, не отрываясь от оживленного спора.

Она с трудом пробралась к импровизированному бару, взяла стаканчик с соком и нашла себе место у стены, подальше от эпицентра веселья. Она чувствовала себя как на другой планете. Ее аккуратно выстроенная за последние недели уверенность рассыпалась в пыль. Здесь не было никого, с кем можно было бы обсудить сериал или новый музыкальный альбом. Здесь ценились громкий смех, дерзкие шутки и умение быть в центре внимания.

Она чувствовала себя экспонатом в музее. Девушкой, стоящей в углу. Несколько раз на неё бросали любопытные взгляды, но никто не подходил. Невидимая стена, которую она так старательно разбирала по кирпичику в компании его друзей, здесь выросла снова, став монолитной и непробиваемой. Наконец, Скарамучча пробился к ней. Он выглядел счастливым, раскованным, его щеки слегка покраснели.

— Эй, ты как? Нормально? — он говорил громче обычного, чтобы перекричать музыку.

Люмин кивнула, не в силах выдавить из себя связную фразу. «Нормально» было самым лживым словом в её лексиконе на данный момент.

— Что-то ты приуныла, — он нахмурился, но его тут же кто-то окликнул. — Ладно, я сейчас вернусь, не скучай!

Она сделала то, что делала всегда, когда чувствовала себя потерянной: заняла наблюдательную позицию у стены, сжимая свой стаканчик как спасательный круг. Она пыталась вычленить из общего гула хотя бы одну понятную тему, зацепиться за знакомое слово. Услышав рядом разговор о каком-то популярном фильме, она шагнула чуть ближе, готовая вставить реплику. Но разговор уже перескочил на обсуждение общей поездки, потом на преподавателя, которого она не знала, а потом компания просто растворилась в толпе, оставив её снова в одиночестве.

Прошло минут двадцать, показавшихся ей вечностью. Скарамучча снова материализовался рядом.

— Ты чего тут киснешь у стенки? — он выглядел искренне удивленным. — Всё нормально?

— Да, просто… шумно, — она слабо улыбнулась.

— Так в этом и смысл! — рассмеялся он. — Пойдем, я познакомлю тебя с ребятами.

Он потянул её за руку в центр комнаты, где стояла самая громкая компания.

— Ребят, это Люмин, — и на неё на секунду обратилось несколько пар любопытных глаз.

— О, привет, — бросила та самая девушка с яркими волосами и тут же вернулась к своему рассказу.

Никто не задал ей вопросов. Никто не попытался вовлечь её в разговор. Для них она была просто «+1» Скарамуччи, временное приложение к нему. И как только его внимание переключилось на общий спор, она снова стала невидимой. Она стояла посреди круга, но была абсолютно вне его. Ощущение было хуже, чем просто одиночество. Это было одиночество на глазах у всех.

Скарамучча, увлеченный разговором, кажется, совершенно забыл о ней. Он был в своей стихии: остроумный, громкий, яркий. Он сиял. А она стояла в его тени и чувствовала, как гаснет сама.

Музыка била по ушам, а десятки чужих голосов сливались в один неразборчивый гул. Люмин в очередной раз прислонилась к прохладной стене, чувствуя себя прозрачной. Она видела, как Скарамучча, словно центр гравитации, притягивает к себе людей. Он смеялся, что-то оживленно рассказывал, и весь его вид излучал абсолютную уверенность.

Он заметил её. Он, кажется, вспомнил. Вспомнил, что она не такая, как он. Что для неё это не весёлый хаос, а враждебная среда. Решительно отставив свой стакан, он направился к ней сквозь толпу.

— Эй, — он встал так близко, что на мгновение заглушил собой весь шум. — Хватит подпирать стену. Пошли.

— Куда? — растерянно спросила Люмин.

Вместо ответа он просто взял её за руку и потянул в центр комнаты, где пульсировало сердце танцпола.

— Танцевать, — крикнул он ей на ухо. — Со мной ты же не боишься?

Страх никуда не делся, но отказать ему, когда он так смотрел — с вызовом и одновременно с какой-то снисходительной нежностью — было невозможно. Она позволила увлечь себя в толпу.

Его руки легли ей на талию, притягивая ближе. Он двигался с ленивой грацией хищника, идеально попадая в рваный ритм трека. Люмин чувствовала себя рядом с ним деревянной. Все её движения были неуверенными и скованными, она отчаянно пыталась просто не наступить ему на ногу и не выглядеть совсем глупо. Скарамучча, казалось, не замечал этого. Он улыбался, что-то напевал и смотрел на неё сверху вниз так, будто они были одни в этом зале. На какое-то мгновение Люмин почти поверила в это. Ей даже показалось, что она сможет расслабиться. В этот момент мимо них, пританцовывая, прошла яркая девушка в блестящем топе. Она игриво толкнула Скарамуччу в плечо.

— Скара, ты сегодня просто огонь! — крикнула она, перекрикивая музыку.

Он на секунду отвлекся от Люмин, его губы растянулись в самодовольной ухмылке.

— Ага, — бросил он девушке в ответ, не понижая голоса. — Не то что некоторые, да?

Он не уточнил. Он не посмотрел на Люмин. Он просто бросил эту фразу в воздух, как небрежный комментарий, часть общего веселья, и тут же вернул всё своё внимание ей, продолжая вести в танце.

Но для Люмин всё рухнуло. Эта фраза ударила её хлеще пощёчины. Весь хрупкий кокон защищённости, который он создал вокруг них на эти несколько минут, лопнул. Музыка снова стала оглушающим шумом. Тепло его рук на её талии вдруг показалось чужим и холодным. «Не то что некоторые». Конечно, он говорил о ней. О тихой, скучной, неумелой ней, которая стоит тут истуканом, пока он «огонь». Он даже не пытался скрыть своего разочарования, просто высказал его в форме шутки для всех.

— Что-то не так? — спросил Скарамучча, заметив её застывший вид.

— Нет, всё в порядке, — голос прозвучал ровно, но пусто. — Я, наверное, поеду домой. Устала.

— Уже? Мы же только пришли, — он нахмурился, вглядываясь в её лицо.

— Голова разболелась от музыки, — нашлась она с отговоркой.

Он смотрел на неё еще пару секунд, словно пытаясь понять, в чём дело. Но вечеринка звала, музыка гремела, и друзья уже махали ему рукой. Он не стал уговаривать её остаться. Разбираться в её сложном настроении сейчас было слишком долго, слишком энергозатратно.

— Ладно, — кивнул Скарамучча, доставая телефон. — Сейчас вызову тебе такси.

Пока они ждали у выхода, он был немногословен. Он проводил её до машины, открыл дверь.

— Напиши, как доедешь, — сказал он. Это прозвучало как формальность. — Я еще немного потусуюсь.

— Хорошо, — ответила она и скользнула на заднее сиденье.

Дверь захлопнулась. Машина тронулась, и в боковом стекле Люмин увидела, как его силуэт на секунду задержался у входа, а потом развернулся и был поглощен огнями и звуками дома, в котором продолжалось веселье. Веселье, частью которого она так и не смогла стать. И, как ей теперь казалось, никогда и не сможет.

Тишина её комнаты оглушала. Всего полчаса назад она была в эпицентре шума, а теперь единственным звуком было её собственное прерывистое дыхание и гул крови в ушах. Люмин сбросила туфли у порога и, даже не включая свет, прошла вглубь комнаты и рухнула на кровать. Телефон в руке казался ледяным. Она нашла контакт «Кэ Цин» дрожащими пальцами. Гудки казались вечностью.

— Алло? Люмин? — раздался в трубке сонный, но встревоженный голос. Подруга всегда чувствовала, когда что-то не так.

— Кэ Цин? — голос Люмин сорвался, превратившись в сдавленный всхлип. Этого было достаточно.

— Так, что случилось? Ты где? Что он сделал? — она мгновенно проснулась, её тон стал четким и собранным.

Люмин сделала глубокий вдох, пытаясь унять дрожь.

— Я дома. С вечеринки… Она была ужасная. Я никого не знала, все такие… громкие. Я просто стояла у стены, как идиотка.

— Классика, — беззлобно хмыкнула подруга. — А где был твой прекрасный принц в это время?

— Он… он пытался, — честно призналась Люмин, кусая губу. — Он видел, что мне плохо. Он позвал меня танцевать.

— Ого. И что, ты пошла?

— Пошла, — шепотом ответила Люмин. — И всё было почти… нормально. Мы танцевали, он был рядом. А потом…

Она замолчала, снова переживая тот момент. Каждое слово отпечаталось в её памяти.

— Что «потом»? Люмин, не молчи!

— Какая-то девушка, — голос Люмин снова задрожал, — она ему крикнула, что он «огонь». А он… он ей ответил: «Ага, не то что некоторые, да?».

Тишина на том конце провода длилась всего секунду, но показалась Люмин ледяной пропастью.

— Кэ Цин, — отчаянно выдохнула она, вцепившись в телефон так, что побелели костяшки пальцев. — Он же имел в виду меня?!

На том конце провода послышался рассудительный вздох. Кэ Цин перешла в привычный ей режим «психоаналитика».

— Так, стоп. Давай без паники, включаем логику. Вариант первый, самый очевидный и который ты сейчас прокручиваешь в голове: да, он имел в виду тебя. Это был пассивно-агрессивный укол, потому что он был раздражен твоим поведением на вечеринке. Звучит в его стиле? Вполне. Но это самый пессимистичный сценарий.

Люмин шмыгнула носом.

— Вариант второй, — продолжила Кэ Цин, не давая ей утонуть в жалости к себе. — Теория «Пустого бахвальства». Он — Скарамучча. Он — павлин, распушивший хвост. Девушка делает ему комплимент, и его мозг автоматически выдает остроту, чтобы поддержать образ. Он мог иметь в виду кого угодно в этой комнате. Или вообще никого конкретно. Просто фраза для красного словца, чтобы показать, какой он крутой и дерзкий. Понимаешь?

Люмин немного успокоилась, слушая её ровный голос.

— Есть еще третий вариант, «Теория контекста», — добавила Кэ Цин. — Может, за какое-то время до этого он кого-то обсуждал или спорил с кем-то. Мы не знаем контекста. Он мог просто продолжить их предыдущий разговор.

Люмин молчала, обдумывая. Все теории подруги звучали правдоподобно. И каждая из них была лучше, чем её собственная, единственная версия.

— Я не знаю… Какая из них правильная? — тихо спросила она.

— А вот это, моя дорогая, главный вопрос, — тон Кэ Цин стал серьезнее. — Я могу накидать тебе еще десяток таких теорий. Можем даже выбрать ту, которая тебе больше нравится, и поверить в неё. Но это всё будет гадание на кофейной гуще. Есть только один человек на всей планете, который знает, что он имел в виду.

— Ты думаешь, я должна спросить его?

— Я думаю, ты должна перестать додумывать за него. Хватит решать эти уравнения в своей голове в одиночку. Ты имеешь право знать, что происходит. Просто спроси. Не «Ты меня имел в виду?!», а спокойно. «Скара, та фраза на вечеринке меня задела. Объясни, что ты хотел этим сказать». По его реакции ты поймешь гораздо больше, чем из всех моих теорий вместе взятых.

— Я боюсь.

— Я знаю, — голос Кэ Цин стал совсем мягким. — Но еще больше ты боишься этой неопределенности. Так что давай. Сейчас — чай и спать. А завтра ты решишь, готова ли ты услышать ответ. Каким бы он ни был. Договорились?

— Договорились, — слабо ответила Люмин.

* * *

Весь следующий день Люмин была как на иголках. Слова Кэ Цин придали ей решимости, но не избавили от страха. Она подкараулила Скарамуччу после его пары, когда он шел один, уткнувшись в телефон.

— Скара, — позвала она. Голос прозвучал тише, чем она хотела.

Он поднял голову, и его лицо мгновенно осветилось знакомой ухмылкой.

— О, привет. Пережила вчерашний вечер?

— Я… я хотела поговорить о нём, — начала она, сжимая ремешок своей сумки.

Он убрал телефон в карман и прислонился к стене, скрестив руки на груди. Его поза была расслабленной, но во взгляде читалось любопытство.

— Так, слушаю. Заседание клуба «Что опять надумала себе Люмин» объявляю открытым.

Его тон, как всегда, был на грани шутки и легкой провокации. Обычно Люмин это обезоруживало, но сегодня она была настроена серьезно.

— Та фраза… на вечеринке… она меня задела. Когда ты сказал «не то что некоторые», — она сделала паузу, собираясь с духом. — Что ты имел в виду?

Скарамучча удивленно вскинул бровь. Он на секунду задумался, явно восстанавливая события.

— А, та… — он хмыкнул, и в его глазах заплясали смешинки. — И ты всю ночь не спала и анализировала эту гениальную фразу?

— Я серьезно, Скара, — твердо сказала она, чувствуя, как начинает злиться на его легкомыслие.

— Ладно, ладно. Только не смотри на меня так, будто я совершил государственную измену. Отвечаю, как на допросе. Я говорил о парне той девчонки, Эми. За пять минут до этого она жаловалась мне, что он таскает её по скучным выставкам, а сам на вечеринках стоит с кислым лицом и молчит. Звучит знакомо?

Он подмигнул ей. Это был его способ сказать: «Видишь, ты не одна такая». Но Люмин пропустила этот намек мимо ушей, зацепившись за другое.

— То есть, ты не говорил обо мне?

— Люмин, — он подошел ближе и мягко щелкнул её по лбу. — Если бы я хотел сказать что-то о тебе, я бы сказал это тебе, а не какой-то левой девчонке на вечеринке. Ты же знаешь. У меня с прямотой проблем нет.

Это было правдой. Скарамучча никогда не ходил вокруг да около. Но облегчения Люмин почему-то не почувствовала. Вместо этого её захлестнула волна раздражения. В первую очередь, на саму себя.

— Тогда… тогда почему ты не сказал это вчера? Почему просто…

— Просто что? — он снова усмехнулся. — Люмин, ты ушла с вечеринки, потому что тебе было некомфортно. Это нормально. Но ты реально думаешь, что весь мир крутится вокруг тебя и каждая брошенная фраза — это шифр, который нужно разгадать? Ты иногда такая сложная. Просто до невозможности.

Он сказал это беззлобно, скорее как констатацию факта, как говорят о погоде. Но Люмин всё равно вспыхнула.

— Я не сложная! Я просто… чувствую!

— А я нет, по-твоему? — он вдруг стал серьезнее. — Я чувствую, что моя девушка вместо того, чтобы расслабиться и повеселиться со мной, стоит у стены с лицом мученицы и ищет в каждом слове тайный смысл. А потом сбегает. И на следующий день устраивает мне допрос с пристрастием из-за какой-то глупости, — он выдохнул, проводя рукой по волосам. — Честно? Это немного утомляет.

И вот это было то, что заставило Люмин замолчать. Не его шутки, не его объяснения, а это тихое, усталое признание. Она снова всё испортила. Навыдумывала, накрутила себя и в итоге заставила его оправдываться и чувствовать себя виноватым там, где его вины не было. Она опустила голову, пряча взгляд.

— Прости, — прошептала она. — Ты прав. Я опять… навыдумывала.

Скарамучча смотрел на неё секунду, а потом его лицо снова смягчилось. Он вздохнул и притянул её к себе, заключая в объятия.

— Эй, ну всё, проехали, — пробормотал он ей в макушку. — Просто… в следующий раз, когда твой мозг начнет генерировать теории заговора, попробуй сначала спросить меня, ладно? Это сэкономит нам обоим кучу нервных клеток.

Люмин кивнула, утыкаясь ему в грудь. Она злилась. На него — за то, что он такой легкий и не понимает её тревог. И на себя — за то, что она такая сложная и портит всё своей тревожностью. Но сейчас, в его объятиях, она чувствовала главное. Он был здесь. Он не оттолкнул её.

Стояла редкая для середины осени теплая и солнечная неделя. После пар они по обыкновению сидели в их любимом кафе. Люмин, уже чувствуя себя гораздо увереннее, даже поддерживала оживленный спор между Итто и Томой о том, что лучше — пицца с ананасами или вообще без пиццы.

— Нет, ну серьезно, — Итто театрально взмахнул руками, едва не опрокинув стакан Синобу. — Такая погода пропадает! Мы сидим в четырех стенах! Нужно на природу!

— Впервые за год Итто сказал что-то разумное, — не отрываясь от книги, заметила Синобу.

Тома тут же подхватил идею, его глаза загорелись.

— А что, это мысль! Можно устроить пикник в субботу. У меня как раз есть новый рецепт яблочного пирога, который я хочу опробовать.

— Только если твой пирог не будет таким же смертоносным, как твои прошлогодние кексы, — Скарамучча,

Пока они препирались, Люмин молча улыбалась, наслаждаясь этой привычной, уютной суматохой. Она уже привыкла быть здесь, но всё ещё ощущала себя скорее зрителем, чем полноправным участником. И тут Тома повернулся к ней.

— Люмин, ты как, пойдешь с нами? В субботу.

Вопрос был адресован лично ей. Не через Скарамуччу. Итто и Синобу тоже выжидающе посмотрели на неё. В этот момент она перестала быть просто «+1».

— Я? — переспросила она, и сердце радостно подпрыгнуло. — Да, конечно! Я свободна.

— Отлично! — хлопнул в ладоши Итто. — Тогда решено! Великий поход за едой и весельем!

Скарамучча с едва заметной гордой улыбкой наблюдал за этой сценой. Он положил руку на плечо Люмин, слегка сжимая его. Это был его безмолвный знак одобрения. Она справилась. Её приняли.

Только Тиори, сидевшая чуть поодаль, молча отпила свой чай, и на её лице промелькнуло сложное, непроницаемое выражение.

Суббота выдалась идеальной. Солнце заливало парк золотым светом, раскрашивая листья в яркие цвета. Когда Люмин и Скарамучча подошли к условленному месту, компания уже была в сборе. Тома расстилал на траве огромный клетчатый плед, Синобу раскладывала тарелки, а Итто с восторгом ребенка гонялся за падающим кленовым листом.

Люмин чувствовала себя немного скованно. Одно дело — посидеть час в кафе, и совсем другое — провести вместе целый день. Она нервно сжимала в руках корзинку, в которой лежал термос с её вкладом в общий стол — горячим шоколадом, сваренным по особому рецепту.

— О, а вот и наши голубки! — прокричал Итто, наконец поймав свой лист. — Люмин, что принесла? Надеюсь, не учебник по физике?

— Лучше, — улыбнулась она, осмелев. — Горячий шоколад.

— Горячий шоколад! Вот это по-нашему! — обрадовался Тома. — Ставь сюда. Пирог почти готов к вскрытию!

День проходил на удивление легко. Люмин обнаружила, что её «домашняя работа» приносит плоды. Она смогла обсудить с Итто новый эпизод того самого вампирского сериала. Она похвалила пирог Томы, и они минут десять говорили о тонкостях выпечки. Она даже поговорила с Синобу о сложностях совмещения учебы и подработок. Она чувствовала себя… на своем месте.

Скарамучча в основном наблюдал, изредка вставляя свои язвительные комментарии. Он лежал, положив голову на колени Люмин, и с ленивым удовольствием смотрел, как она, его тихая, вечно сомневающаяся Люмин, свободно общается с его друзьями.

Но идиллия не могла длиться вечно. Тиори, которая до этого больше общалась со Скарамуччей, подсела ближе к Люмин.

— Никогда бы не подумала, что ты любишь такие вылазки на природу, Люмин, — сказала она мягким, почти дружелюбным тоном. — Ты всегда казалась такой… домашней.

Люмин почувствовала укол. Слова были вежливыми, но подтекст читался ясно: «ты здесь чужая».

— Я люблю, когда тепло и солнечно, — нашлась Люмин с ответом.

— Да, — протянула Тиори, переводя взгляд на Скарамуччу. — Скара тоже любит. Мы в прошлом году ездили с палатками к озеру на три дня. Помнишь, Скара, как мы ночью жарили маршмэллоу и ты рассказывал ту историю про преподавателя?

Это был мастерский ход. Она не просто упомянула общее прошлое, в котором не было Люмин. Она создала интимный, эксклюзивный момент, напомнив всем, и в первую очередь Люмин, о своей давней связи со Скарамуччей. Скарамучча же лениво открыл глаза.

— Смутно. Уверен, я там был неотразим, как всегда.

Он ловко ушел от ответа, но Люмин всё равно почувствовала себя лишней. Её уютный мирок, который она с таким трудом выстраивала весь день, на секунду пошатнулся.

Комментарий Тиори повис в воздухе — легкий, как паутинка, но липкий и неприятный. Скарамучча своим язвительным ответом перевёл стрелки, но Люмин всё равно почувствовала, как её уютный кокон уверенности дал трещину. Она молча отпила свой горячий шоколад, чувствуя себя так, словно её только что вежливо, но твёрдо попросили отодвинуться.

К счастью, Итто обладал удивительной способностью не замечать социальных тонкостей. Для него тишина была просто тишиной — скучной и требующей немедленного заполнения.

— Так! Сидим, киснем?! — он вскочил на ноги, стряхивая с джинсов крошки от пирога. — Я взял бадминтон! Кто со мной? Проигравшие отжимаются!

Синобу оторвалась от книги и смерила его усталым взглядом.

— Я лучше посмотрю, как ты будешь отжиматься.

— А я за! — с энтузиазмом поддержал Тома. — Давно не играл.

Скарамучча лениво приподнялся с колен Люмин, потягиваясь, как кот на солнце.

— Ладно. Но только если я в паре с Люмин. Хоть кто-то должен в нашей команде использовать мозг.

Он подмигнул ей, и это был не просто выбор партнера. Это был безмолвный жест поддержки. Он не оставил её сидеть в стороне, а наоборот, демонстративно поставил рядом с собой. Люмин с благодарностью кивнула, хотя перспектива спортивной игры на глазах у всех вызывала у неё приступ паники.

— Отлично! — провозгласил Итто. — Тогда я с Томой! А вы двое против нас!

— Нас пятеро, гений, — холодно заметила Тиори, вставая. — Я тоже играю.

— Тогда… — Итто почесал в затылке. — Тогда Скара, ты с Люмин, а я… я буду в команде с Тиори! Мы вас уделаем! А Тома будет судьей и моральной поддержкой!

Тиори поджала губы. Быть в паре с Итто явно не входило в её планы, но отступать было поздно.

Игра началась. И первые несколько минут для Люмин были сущим кошмаром. Она неловко махала ракеткой, отбивая воланчик либо в сетку, либо куда-то в сторону деревьев. Итто хохотал, а Тиори, играя легко и грациозно, посылала мяч именно в сторону Люмин, зная, что это слабое звено.

— Цель в том, чтобы перекинуть его через сетку, гений, а не запустить на орбиту, — бросил Скарамучча после очередной неудачной подачи Люмин. Его тон был насмешливым, но в глазах не было злости. Он просто наблюдал.

Люмин закусила губу, чувствуя, как щеки заливаются краской. Она слышала сдержанный смех Тиори. И в этот момент в ней что-то щёлкнуло. Раздражение пересилило смущение.

Она перестала суетиться. Она остановилась и начала делать то, что умела лучше всего — анализировать. Она наблюдала за Тиори. Угол её замаха. Сила удара. Предпочтительное направление. Она следила за полётом воланчика, мысленно просчитывая его траекторию. Это была уже не игра. Это была задача по прикладной физике.

— Эй, твоя подача, — поторопил её Скарамучча.

Люмин кивнула. Она подбросила воланчик и ударила. Не сильно, но точно. Высокая подача полетела по идеальной дуге и опустилась точно за спиной Итто, который этого совершенно не ожидал.

— Очко! — крикнул Тома.

Итто удивлённо обернулся. Тиори бросила на Люмин быстрый, изучающий взгляд. Игра пошла по-другому. Люмин всё ещё была не самым атлетичным игроком, но теперь она двигалась с умом. Она не пыталась отбить каждый мяч силой, вместо этого она использовала точность, отправляя воланчик в неудобные для соперников точки. Скарамучча, заметив перемену, начал играть с ней в пас, доверяя ей прикрывать свою зону. Они стали настоящей командой.

Решающее очко. Счёт был равным. Тиори, явно разозлённая таким поворотом, подала мощный, резкий удар прямо на Люмин. Это был вызов. Проверка.

Люмин отступила на шаг, её глаза были прикованы к воланчику. Она не пыталась отбить его с лёту. Она пропустила его чуть ниже, и в самый последний момент, когда казалось, что он уже упадёт, сделала короткий, точный удар снизу. Воланчик, едва перелетев сетку, камнем упал на сторону противника, прежде чем кто-либо успел среагировать.

Тишина.

— ПОБЕДА! — взревел Скарамучча, победно вскидывая ракетку. Он подскочил к Люмин, схватил её в охапку и закружил. — Я же говорил! Мозги всегда бьют мускулы!

Итто честно отдал им честь, а Тома аплодировал. Синобу, сидевшая под деревом, оторвалась от книги и едва заметно улыбнулась.

Когда Скарамучча поставил Люмин на землю, её сердце бешено колотилось — и от игры, и от его реакции. Она посмотрела на Тиори. Та стояла с ракеткой в руке, и на её лице было написано откровенное недоумение. Она проиграла. Проиграла «домашней» девочке в её же, казалось бы, стихии.

Позже, когда они снова сидели на пледе, доедая пирог, Скарамучча наклонился к уху Люмин.

— Неплохая работа с векторами и параболами, профессор, — прошептал он. — Я почти впечатлён.

Люмин рассмеялась. В этот раз по-настоящему, легко и свободно. Она не просто пережила этот день. Она выиграла его. По своим правилам.

Солнце начало клониться к закату, окрашивая небо в персиковые и лиловые тона. После бадминтона Итто увлёк Тому и Скарамуччу с Люмин к ручью — запускать «кораблики» из коры деревьев. Их громкий смех и споры доносились издалека.

Тиори, отказавшись от «детских забав», с подчёркнуто скучающим видом вернулась к пледу. Она села рядом с Синобу, которая всё так же невозмутимо читала свою книгу. Некоторое время они сидели в тишине. Тиори буквально кипела от сдерживаемого раздражения. Наконец, она не выдержала.

— Не могу поверить, — тихо, но ядовито прошипела она, так, чтобы слышала только Синобу. — Просто выскочка.

Синобу не отреагировала, даже не перевернув страницу. Это молчание подстегнуло Тиори ещё больше.

— Ты видела? Сначала сидела тихо, как мышь, хлопала глазами. А теперь что? И в сериалах она разбирается, и в кулинарии шарит, и в бадминтон играет, как чемпионка мира. Пытается быть идеальной для него. Это же так жалко выглядит.

Она бросила быстрый, презрительный взгляд в сторону ручья, куда ушла вся остальная компания. Синобу медленно закрыла книгу, положив палец на то место, где остановилась. Она повернула голову и посмотрела на Тиори своим спокойным, пронзительным взглядом.

— А что в этом жалкого? — спросила она ровным, безэмоциональным голосом.

— Что? — Тиори на секунду опешила от прямого вопроса. — Ну… это же неискренне! Она просто подделывается под нас, под него! Она не такая на самом деле.

— А какая она на самом деле? — так же спокойно продолжила Синобу. — Та, что боится сказать слово? Или та, что учится говорить? Ты думаешь, ей это легко даётся?

— Ой, не надо делать из неё мученицу, — Тиори фыркнула. — Она просто хочет втереться в доверие к Скаре. Использует свои методы.

— Она не «использует методы», — голос Синобу стал чуть жестче. — Она старается. И, в отличие от некоторых, её старания направлены на то, чтобы стать лучше и найти общий язык с людьми, а не на то, чтобы унизить кого-то и показать своё превосходство.

Последняя фраза ударила точно в цель. Тиори вздрогнула и уставилась на Синобу с немым возмущением. Она не ожидала такого отпора от обычно нейтральной подруги.

— Ты… ты её защищаешь? — недоверчиво прошептала она.

— Я не защищаю её. Я просто наблюдаю, — Синобу снова открыла книгу и перевернула страницу. — И то, что я вижу, мне нравится гораздо больше, чем то, что я слышу сейчас от тебя.

Она снова погрузилась в чтение, давая понять, что разговор окончен. Тиори осталась сидеть в оглушительной тишине, прерываемой лишь далеким смехом парней. Она потерпела поражение не только на бадминтонной площадке. Она проиграла и здесь. Она искала союзника в своём презрении, а наткнулась на холодную стену осуждения. И самое обидное было то, что она понимала: Синобу права. Но признать это было выше её сил.

После того, как все кораблики были запущены, Итто с Томой затеяли какой-то дурацкий спор, громко смеясь, а Люмин, сидя рядом с Синобу, с интересом слушала её рассказ о каком-то сложном юридическом казусе. Она была полностью поглощена разговором, её лицо было спокойным и сосредоточенным.

Скарамучча наблюдал за этой картиной со стороны, прислонившись к стволу дерева. Он не участвовал в общем веселье, но его взгляд был прикован к Люмин. Тиори выбрала идеальный момент. Она подошла к Скарамучче и встала рядом, тоже глядя на их компанию.

— Скара, можно тебя на пару слов? — спросила она тихим, доверительным голосом. Тот нехотя оторвал взгляд от Люмин.

— Если это не очередная лекция о моде, то валяй.

— Знаешь, я смотрю на вас… и не могу отделаться от одной мысли, — начала она, её тон был пропитан фальшивым сочувствием. — Ваши отношения похожи на то, как взрослый человек учит ребёнка говорить.

— И что это должно значить? — Скарамучча медленно повернул к ней голову. Его глаза опасно сузились.

— Ну, ты же видишь, — она сделала неопределенный жест в сторону Люмин. — Тебе нормально, что твоя Люмин буквально из кожи вон лезет, дабы влиться в компанию? Девчонку-то бедную пожалей.

Скарамучча молчал, давая ей выговориться. Его молчание было страшнее любой гневной тирады.

— Для неё же это такой стресс — быть с нами, — продолжала Тиори, входя в роль заботливой подруги. — Она ведь другая, Скара. Умная, тихая. Ей место в библиотеке с книжкой, а не здесь, где она вынуждена играть в бадминтон и смеяться над шутками Итто. Ей приходится под нас подстраиваться, а это так… — она тщательно подобрала слово, — жалко и неестественно смотрится. Ты будто ломаешь её, заставляя быть той, кем она не является.

Она замолчала, ожидая его реакции. Она надеялась увидеть в его глазах сомнение, тень вины. Но увидела лишь холодную, как сталь, усмешку.

— Закончила? — спросил он тихо. — Ты права, — вдруг сказал он, и она на секунду понадеялась, что её слова достигли цели. — Она учится. Но это не ребёнок, который учится говорить. Это человек, который учит иностранный язык. Не потому что его заставили, а потому что он хочет понять мир того, кто ему дорог. Жалко, говоришь? Знаешь, что по-настоящему жалко, Тиори? Когда кто-то настолько боится чужих усилий, что пытается выставить их слабостью. Когда кто-то настолько зациклен на себе, что видит в чужой смелости лишь повод для жалости. Ты видишь в этом стресс, а я — силу. Ты видишь в ней «бедную девочку», которую нужно пожалеть. А я вижу свою девушку, которая каждый день становится сильнее, умнее и интереснее. Которая не боится выходить из своей зоны комфорта. В отличие от некоторых.

Последние слова ударили Тиори, как пощёчина.

— Так что свою жалость, — закончил он ледяным тоном, — оставь при себе. Ей она не нужна. И мне тем более не нужно, чтобы кто-то другой оценивал мои отношения.

Не дожидаясь ответа, он развернулся и пошёл к пледу. Он подошёл к Люмин сзади, наклонился и что-то тихо шепнул ей на ухо. Она рассмеялась и повернулась к нему, её глаза сияли. Он сел рядом, небрежно забирая у неё чашку с остывшим шоколадом и делая глоток. Для всех остальных это был обычный момент. Но Тиори, оставшись одна у дерева, видела в нём оглушительный, показательный ответ. Он не просто защитил Люмин. Он показал Тиори, что её жалкая попытка провалилась.

Пикник подходил к концу. Итто и Тома, уставшие от своей возни, помогали Скарамучче собирать спортивный инвентарь. Синобу аккуратно складывала плед. Люмин осталась у корзины, методично упаковывая оставшуюся посуду. Она чувствовала себя спокойно и даже счастливо. День удался. В этот момент рядом с ней беззвучно возникла Тиори.

— Довольна собой? — спросила она. Голос был тихим, но лишённым всякой теплоты.

— В смысле? —Люмин подняла на неё удивлённый взгляд.

— В прямом, — Тиори обвела взглядом поляну, где смеялись её друзья, и снова посмотрела на Люмин. — Этот спектакль. Изображаешь из себя простушку, которая вдруг всему научилась. Не устала притворяться?

Слова были как ледяные иглы. Люмин замерла, держа в руках пластиковый контейнер.

— Я не притворяюсь…

— Да неужели? — Тиори усмехнулась, и эта усмешка была уродливой. — Тогда я тебе кое-что объясню, раз уж у тебя, видимо, проблемы с пониманием элементарных вещей. Ты думаешь, ты им и правда интересна? Думаешь, Итто в восторге от твоих познаний в сериалах, а Тома восхищён твоими кулинарными талантами? Они с тобой разговаривают из вежливости, Люмин. Из чистой, банальной вежливости. Потому что ты — девушка Скарамуччи. Его очередное увлечение. И все просто ждут, когда он наиграется.

Каждое слово било по самому больному. По тем страхам, которые Люмин так старательно загоняла вглубь себя.

— Это неправда, — пролепетала она, но голос её был слаб.

— Это правда, — отрезала Тиори. — Ты здесь чужая. Ты слишком другая, слишком… скучная. И как только Скара это окончательно поймёт, ты просто исчезнешь. И никто, поверь мне, никто даже не заметит твоего отсутствия. Мы просто вздохнём с облегчением, что не нужно больше делать вид, будто нам интересно с тобой общаться.

Она выпрямилась, её лицо снова стало холодным и непроницаемым, словно она только что обсуждала погоду.

— Так что не обольщайся. Тебе здесь не место.

Сказав это, Тиори спокойно развернулась и отошла к Синобу, как ни в чём не бывало спросив, не нужна ли ей помощь. Люмин осталась стоять на месте, не в силах пошевелиться. Весь яркий, солнечный день съёжился и почернел. Смех друзей, доносившийся с другого конца поляны, теперь звучал фальшиво и издевательски. Она посмотрела на свои руки, всё ещё сжимавшие контейнер. В этот момент к ней подошёл Скарамучча. Он был расслаблен и улыбался.

— Ну что, звездочка, готова? Итто предлагает пойти… Эй.

Он осёкся на полуслове. Улыбка сползла с его лица. Он увидел её глаза. Пустые, стеклянные, полные такой боли, какой он никогда в них не видел.

— Что случилось? — его голос мгновенно стал серьёзным.

Люмин медленно подняла на него взгляд. Она смотрела на него, и в её глазах плескалось отчаяние. Она больше не пыталась быть сильной или умной. Она была сломлена.

— Скара, — её голос был тихим, надтреснутым шёпотом. — Я правда всем мешаю, да?

— Что за бред ты несёшь?

— Я не хочу быть лишней, — продолжала она, глядя куда-то сквозь него. Слёзы медленно собирались в уголках её глаз, но не текли. — Если твои друзья со мной общаются и правда из вежливости, то я не хочу их больше напрягать, — она сделала судорожный вдох. — Давай я больше не буду лезть в вашу компанию… Пожалуйста. Я не хочу, чтобы они ждали, когда ты наиграешься со мной.

Её слова были как пощёчина. Он смотрел на её дрожащие губы, на её потухший взгляд, и внутри него закипала ледяная ярость. Он прокрутил в голове последние несколько минут. Тиори, подошедшая к Люмин. Их тихий разговор. Лицо Тиори, когда она отходила — холодное и удовлетворенное. Пазл сложился.

— Кто тебе это сказал? — спросил он тихо, но в его голосе была такая угроза, что у любого другого по спине пробежал бы холод.

Люмин молчала, лишь крепче сжимая лямку своей сумки. Ей не нужно было отвечать. Он всё понял.

— Тиори, — произнёс он её имя не как вопрос, а как приговор.

Он на секунду закрыл глаза, а когда открыл их, в них полыхал огонь. Он шагнул к Люмин и крепко, но не больно, взял её за плечи, заставляя смотреть на себя.

— Слушай меня внимательно, — проговорил он, разделяя слова. — Никто. Ничего. Мне. Не скажет. О том, кого мне приводить в свою компанию. И уж тем более никто не будет решать за меня, когда я «наиграюсь», — он слегка встряхнул её, чтобы привести в чувство. — А теперь о друзьях. Итто — идиот, но он не лицемер. Если бы ты ему мешала, он бы сказал это в лицо, ещё и песню бы об этом сочинил. Тома слишком добрый, он физически не способен общаться с кем-то из вежливости, его бы совесть замучила. А Синобу? Ты серьезно думаешь, что Синобу стала бы тратить на тебя хоть секунду своего времени, если бы ей было неинтересно? Ей на вежливость плевать с высокой колокольни.

Он говорил быстро, отчётливо, вбивая каждое слово в её сознание, разрушая яд, которым её отравила Тиори.

— Ты — часть этой компании. Не потому, что ты моя девушка, а потому, что они тебя приняли. И если у кого-то с этим проблемы, — он бросил испепеляющий взгляд в сторону Тиори, которая как раз обернулась на его повышенный тон, — то это их проблемы. Не твои.

Он отпустил её плечи и взял её руку в свою. Его ладонь была горячей и твёрдой.

— Так что даже не думай, — закончил он уже спокойнее, но с непреклонной решимостью. — Ты никуда не уйдёшь. И ты не будешь ни от кого прятаться. Поняла?

Люмин смотрела на него, и по её щеке наконец скатилась первая слеза. Но это была слеза не боли, а ошеломляющего облегчения. Не дожидаясь ответа, он крепко сжал её руку и, не отпуская, развернулся в сторону остальной компании.

— Эй, все сюда! — крикнул он властным голосом. — У нас разговор.

Его тон заставил всех замереть. Итто, Тома и Синобу обернулись, их весёлое настроение мгновенно улетучилось. Тиори, стоявшая чуть поодаль, напряглась, её лицо стало бледным.

Скарамучча, не отпуская руки Люмин, подвёл её к центру импровизированного круга. Она стояла, опустив голову, чувствуя себя причиной надвигающейся бури.

— Что случилось, Скара? — осторожно спросил Тома, глядя на заплаканное лицо Люмин.

Скарамучча проигнорировал его вопрос. Его взгляд был прикован к Тиори.

— Я хочу кое-что прояснить, — начал он ледяным тоном. — Чтобы больше ни у кого не возникало недопонимания. Это Люмин. Она моя девушка. И она — часть нашей компании, — он сделал паузу, обводя всех тяжёлым взглядом. — Мне тут донесли, что некоторые считают, будто вы все общаетесь с ней исключительно из вежливости ко мне. Что она вам мешает, и вы просто ждёте, когда я «наиграюсь» и она исчезнет.

При этих словах Итто и Тома ошеломлённо переглянулись.

— Чего? — искренне не понял Итто. — Что за бред?

— Вот и я думаю, — продолжил Скарамучча, не сводя глаз с Тиори. — Но раз уж такие разговоры ведутся, давайте расставим точки над «i». Я хочу услышать от каждого. Прямо сейчас. Вам мешает присутствие Люмин? Только честно, я не буду ругаться, злиться, выливать на кого-то кофе. Искренне.

Наступила мёртвая тишина. Люмин хотела провалиться сквозь землю. Это было унизительно, как публичный суд. Первым, как ни странно, нарушил молчание Итто. Он выглядел растерянным и даже обиженным.

— Скара, ты чё несёшь? Люмин — классная! Мы с ней на прошлой неделе целый час спорили, кто круче — вампир-аристократ или вампир-бунтарь! Она единственная, кто меня понимает в этом!

— Я… я тоже не понимаю, в чём дело, — подал голос Тома, с тревогой глядя на Люмин. — Люмин, если мы чем-то тебя обидели, прости. Ты очень приятный человек, и твой горячий шоколад — лучший, что я пробовал.

Все взгляды обратились к Синобу. Она вздохнула, закрыла свою книгу и посмотрела прямо на Люмин, игнорируя всех остальных.

— Люмин, я ценю людей, с которыми можно вести осмысленный диалог. С тобой можно. Мне не нужно больше причин, чтобы с тобой общаться. Всё остальное — чушь.

Последний, сокрушительный удар. Три голоса прозвучали в её защиту. Искренне, без тени сомнения. Теперь все смотрели на Тиори. Она стояла одна, загнанная в угол, преданная и разоблачённая.

— Тиори? — голос Скарамуччи был тихим и смертельно опасным. — Кажется, только у тебя остались какие-то сомнения. Может, поделишься ими со всеми? Или ты предпочитаешь нашептывать их по углам?

— Да! — выкрикнула она, срываясь. — Да, я так считаю! Она не такая, как мы! Она притворяется! Она меняет маски, чтобы понравиться тебе, а вы все ведётесь на это, как дети!

— Она не притворяется, — холодно отрезал Скарамучча. — Она старается. И я тебе об этом уже сказал. А ты… ты даже не попыталась. Ты просто стояла и ждала, что я замечу тебя. Годами. Но знаешь что, Тиори? Я видел. Я всё видел. И я сделал свой выбор.

Тиори задохнулась от боли и унижения. Она бросила полный ненависти взгляд на Люмин, которая смотрела на неё с жалостью, а не с триумфом. И эта жалость была последней каплей. Но вскоре ее лицо, на мгновение искажённое яростью, снова превратилось в непроницаемую маску. Она с ледяным спокойствием развернулась и отошла в сторону, прислонившись к дереву и демонстративно достав телефон. Она делала вид, что всё произошедшее её нисколько не тронуло. Что она выше этого.

— Капец, — наконец выдавил Итто, нарушая тишину.

Скарамучча повернулся к Люмин. Он осторожно стёр большим пальцем слезу с её щеки.

— Ну что? — спросил он мягко. — Ты всё ещё считаешь, что ты здесь лишняя?

Люмин медленно покачала головой. Она посмотрела на Итто, Тому, Синобу. На их растерянные, но честные лица. И впервые за долгое время она почувствовала не просто принятие. Она почувствовала себя дома. В этой странной, шумной, но абсолютно настоящей компании.

Остаток сбора проходил в гнетущей тишине, нарушаемой лишь неуклюжими попытками Итто разрядить обстановку. Люмин чувствовала себя ужасно, словно она стала причиной раскола. Скарамучча не отпускал её руку, и это было единственное, что удерживало её на плаву.

Путь к машине был молчаливым. Итто, Тома и Синобу шли чуть впереди, стараясь не оглядываться. Скарамучча и Люмин шли следом. А замыкала это странное шествие Тиори — с прямой спиной и гордо поднятой головой, будто она возвращалась с триумфом, а не с публичного порицания.

Они подошли к большой машине Скарамуччт. Итто , Тома и Синобу молча забрались на задние сиденья. Тома сел за руль. Люмин собиралась сесть рядом с Синобу, но Скарамучча мягко остановил её и открыл перед ней дверь на переднее пассажирское сиденье.

Последней к машине подошла Тиори. Она направилась к задней двери, за которой уже сидел Итто.

Скарамучча, стоявший у машины, перехватил её движение. Когда она потянулась к ручке, он шагнул вперёд и с силой захлопнул дверь прямо перед её носом. Глухой удар металла о металл прозвучал в тишине как выстрел.

— Ещё раз ты наговоришь какой-то бред Люмин или не так взглянешь в ее сторону, — проговорил он, глядя ей прямо в глаза, — из компании вылетишь ты, а не она, — он сделал крошечную паузу, давая словам впиться. — Всех достало твоё поведение.

Он выпрямился, обошёл машину, сел на своё место рядом с Люмин и захлопнул дверь. Затем опустил стекло и посмотрел на застывшую на улице Тиори.

— А теперь садись и подумай, — бросил он и поднял стекло.

Тиори стояла несколько секунд, её лицо было белым от ярости. Потом её рука медленно, почти механически, поднялась и открыла дверь. Она молча села рядом с Синобу, захлопнула за собой дверь и уставилась в окно. Поездка домой прошла в абсолютной, звенящей тишине. Никто не решался её нарушить.

Прошло несколько недель после инцидента на пикнике. Отношения в компании, как ни странно, стали только крепче. Тиори держалась на расстоянии, общаясь со всеми ровно, но холодно, и больше не делала выпадов в сторону Люмин. Люмин же, наоборот, окончательно расслабилась. Она больше не чувствовала себя под микроскопом. Она была своей.

В один из вечеров Скарамучча повёл её в новое место — не в их привычное кафе, а в модный, шумный бар в центре города с неоновыми вывесками и громкой музыкой.

— Решил сменить обстановку, — сказал он, перекрикивая бит. — Не всё же нам киснуть с пирогами Томы.

Люмин было неуютно, но она доверяла ему. Рядом с ним она чувствовала себя защищённой даже здесь. Они сели за маленький столик в углу, и он рассказывал ей какую-то забавную историю про преподавателя, а она смеялась, искренне и легко. В этот момент они были просто парой, и весь мир с его сложностями, казалось, остался за стенами этого бара. И в этот момент в их уютный мир ворвался хаос.

— Скара? Какого чёрта, это ты?!

Громкий, наглый голос заставил их обоих обернуться. К их столику направлялась компания из четырёх человек — двое парней и две девушки. Они выглядели так, словно сошли со страниц модного журнала: дорогие кроссовки, продуманная небрежность в одежде, уверенные, чуть насмешливые взгляды. Это были те самые люди с той злополучной вечеринки.

Скарамучча на секунду замер, а потом его лицо изменилось. Ушла мягкость, которую Люмин так привыкла видеть. Вместо неё появилась старая, хищная, чуть циничная ухмылка. Это был Скарамучча из другого времени.

— Дотторе. Я уж думал, тебя посадили, — бросил он парню, который кричал.

— Не дождёшься, — тот рассмеялся и бесцеремонно придвинул стул к их столику. Остальные последовали его примеру, мгновенно окружив их. Атмосфера за столом изменилась.

Разговор вспыхнул мгновенно, как короткое замыкание. Он был быстрым, полным внутренних шуток, отсылок к каким-то старым событиям и имён, которые Люмин слышала впервые. Она сидела молча, пытаясь уследить за нитью, но это было всё равно что пытаться читать сразу десять книг одновременно.

Её методы здесь не работали. Нельзя было «изучить» эту компанию. Они не обсуждали сериалы или музыку. Они говорили о людях, вечеринках, каких-то сумасшедших поездках, перебивая друг друга и смеясь так, словно никого вокруг не существовало.

Скарамучча был в своей стихии. Он острил, язвил, парировал их выпады с той же скоростью. Люмин видела, как он ожил по-новому. Это была другая энергия — более резкая, более дикая. Он был частью этого урагана.

Девушка, высокая блондинка по имени Синьора, наконец обратила на Люмин внимание. Она смерила её скучающим взглядом с головы до ног.

— А это кто с тобой, Скара? — спросила она, даже не обращаясь к самой Люмин. — Новенькая? Миленькая. Она разговаривает?

Скарамучча бросил на Люмин быстрый взгляд.

— Это Люмин. И да, она разговаривает, когда есть с кем.

Укол был направлен в сторону Синьоры, но Люмин всё равно почувствовала, как её щёки заливает краска.

Разговор тут же переключился на другую тему. Дотторе начал рассказывать, как они собираются на выходные в загородный дом с огромным бассейном.

— Ты с нами, Скара? — спросил он. — Как в старые добрые. Вспомним, как мы в прошлый раз…

Дальше последовала история, которую Люмин слушать не хотела. Она сидела и чувствовала, как становится невидимой. Скарамучча, увлечённый разговором, казалось, забыл о ней. Он не держал её за руку. Он не смотрел на неё. Он был там, с ними, в их общем прошлом, где для неё не было места. Через полчаса, которые показались ей вечностью, Дотторе встал.

— Ладно, мы в соседний клуб. Скара, ты с нами? Не кисни тут.

Скарамучча на секунду замялся. Он посмотрел на Люмин, словно только что вспомнил о её существовании. В его взгляде было что-то вроде извинения, но оно было мимолётным. Зов старой жизни был слишком силён.

— Идите, я догоню, — бросил он им.

Когда они ушли, за столиком снова стало тихо. Но это была уже не уютная тишина, а звенящая пустота.

— Прости, они немного… шумные, — сказал он, но звучало это неискренне.

— Ничего, — тихо ответила Люмин. — Ты пойдёшь к ним?

Конечно, Люмин надеялась, что он захочет остаться с ней и провести запланированный вечер, но в то же время не хотела показаться контролирующей девушкой. Скарамучча посмотрел на неё, не подозревая о её внутренних метаниях. Он не стал уговаривать её пойти с ним. Он знал, что она не впишется. И, возможно, впервые он не захотел тратить силы на то, чтобы помочь ей вписаться. Было проще пойти одному.

— Хм, думаю, да. Ты доберёшься до дома сама? — спросил он. — Я вызову такси.

— Да.

— Ладно. Тогда… напиши, — он встал, наклонился, быстро и почти формально поцеловал её в щёку и пошёл к выходу, не оглядываясь.

Люмин осталась сидеть одна за столиком в шумном баре. Она видела, как его силуэт слился с толпой его старых друзей у выхода. Они смеялись, кто-то толкнул его в плечо. Он был снова одним из них.

* * *

Люмин плохо спала. Она проснулась с тяжёлой головой и неприятным осадком в душе, который не растворился за ночь. Первым делом, по дурной привычке, она потянулась к телефону. Ни одного сообщения от Скарамуччи. Ни «я дома», ни «доброе утро». Ничего.

Она открыла соцсети, и сердце ухнуло. Прямо наверху, в кружочках сторис, сиял его аватар. Она колебалась секунду, а потом нажала.

Первое видео. Шумный, забитый людьми клуб. Мигающий свет стробоскопа выхватывал из темноты смеющиеся лица. Камера тряслась, музыка гремела так, что динамик телефона хрипел. Скарамучча снял себя — растрёпанный, с блестящими от веселья глазами, он кричал что-то, чего было не разобрать за шумом.

Второе видео. Он уже не снимал себя. Камера была направлена на ту самую блондинку, Синьору. Она танцевала на барной стойке, запрокинув голову, а толпа внизу ей аплодировала.

Третье видео. Групповое селфи. Скарамучча в центре, одной рукой обнимает за плечи Дотторе, другой — Синьору, которая прижималась к нему слишком близко. Все смеялись, показывая в камеру какие-то знаки. Они выглядели как стая. Единый, живой организм, в котором не было места для посторонних.

Люмин закрыла приложение, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Это было не просто подтверждение того, что ему было весело. Это была наглядная, яркая демонстрация мира, в котором ей нет места. Мира, который, судя по всему, ему очень нравился.

В этот момент телефон завибрировал. Сообщение в общем чате их компании.

Итто

СКАРА, ТЫ ИЗМЕННИК!

Тома

Итто, что случилось в семь утра?

Итто

Я СЕЙЧАС СТОРИСЫ ЕГО УВИДЕЛ! ОН ВЧЕРА В КЛУБЕ ТУСИЛ! С КАКИМИ-ТО ЛЕВЫМИ ЛЮДЬМИ! А НАС ЧЕГО НЕ ПОЗВАЛ??? @Скарамучча

Люмин смотрела на сообщение Итто, и её накрыла сложная волна чувств. С одной стороны, было приятно, что не она одна почувствовала себя «за бортом». С другой — это выносило их личную проблему на всеобщее обозрение.

Синобу

Может, потому что он не хотел видеть, как ты пытаешься залезть на барную стойку и ломаешь себе ногу?

Итто

Я БЫ НЕ СЛОМАЛ! Я ГРАЦИОЗНЫЙ!

Чат наполнился их обычной перепалкой, но главный вопрос Итто остался висеть в воздухе. Люмин видела, что Скарамучча онлайн. Он читал сообщения. Но не отвечал. Она отложила телефон.

«Это нормально, — сказала она себе, как мантру. — Это нормально — иногда проводить время не со своей второй половинкой. Это нормально — иметь разных друзей. Это нормально».

Она повторяла это снова и снова, пытаясь заглушить неприятный, холодный червячок сомнения, который ворочался внутри. Но чем усерднее она себя убеждала, тем громче звучал внутренний голос, который шептал совсем другое:

«А нормально ли, что он даже не написал тебе? Нормально ли, что он выставляет это напоказ, зная, что ты увидишь? Нормально ли, что он игнорирует не только тебя, но и своих друзей?»

Она встала и пошла заваривать кофе, пытаясь отвлечься. Но образ из сторис — его смеющееся лицо рядом с той девушкой — стоял у неё перед глазами. И она понимала, что дело не в ревности. Дело в дистанции. Прошлой ночью она впервые почувствовала её физически. А сегодня утром — увидела её в пикселях на экране своего телефона. И эта дистанция, казалось, только росла.

Часы показывали почти полдень. Люмин уже успела убраться в комнате, прочитать главу из учебника и трижды проверить телефон. Тишина. В общем чате Итто ещё пару раз безуспешно «тегнул» Скарамуччу, пока Синобу не велела ему прекратить спамить.

Люмин сидела у окна, глядя на улицу, и чувствовала себя глупо. Она уже почти смирилась с мыслью, что он не напишет. Что прошлый вечер был началом конца, и это его способ дать ей понять, что всё кончено. Её разум, склонный к драматизации, уже нарисовал самые мрачные сценарии. И тут телефон завибрировал.

Скарамучча

Доброе утро. Только проснулся.

Два коротких предложения. Ни извинений, ни объяснений. Просто констатация факта. Сердце Люмин сделало кульбит — смесь облегчения и укола обиды. Не успела она придумать, что ответить, как телефон снова завибрировал. На этот раз — уведомление из общего чата.

Скарамучча

@Аратаки Итто, угомонись. Я спал. И не звал вас, потому что это была спонтанная встреча со старыми знакомыми, а не съезд клуба «Почитателей талантов Аратаки Итто».

Его ответ был в его типичном язвительном стиле. Для друзей это было сигналом, что всё в порядке, и можно продолжать подкалывать друг друга.

Итто

ДА У МЕНЯ ПОКЛОННИКОВ БОЛЬШЕ ЧЕМ У ТЕБЯ!

Тома

Скара, ты как? Голова не болит?)

Скарамучча

Болит. Особенно от воплей Итто в чате.

Переписка потекла в привычном русле. Итто возмущался, Тома пытался всех примирить, Синобу молчала. Скарамучча отвечал коротко и лениво, как человек, который только что очнулся после бурной ночи.

Люмин смотрела на всё это, и её чувства были смешанными. С одной стороны, он ответил. Он не игнорировал её. Её панические мысли о том, что он её бросил, оказались просто… паническими мыслями.

С другой стороны, его ответ был до ужаса обыденным. Он просто спал. Для него прошлый вечер не был чем-то из ряда вон выходящим. Это была просто весёлая ночь. Он не видел в этом проблемы. Ни в том, что оставил её одну. Ни в том, что не написал. Ни в том, что не позвал друзей. Это было в порядке вещей для него.

Она снова открыла их личный чат. Сообщение «Только проснулся» так и висело без ответа. А что на него можно было ответить? «Хорошо повеселился?» «Как твои старые друзья?» «Почему ты оставил меня одну?»

Любой из этих вопросов прозвучал бы как упрёк. А она не хотела быть той девушкой, которая упрекает. Она же сама себе вчера твердила, что это нормально. Она напечатала самый нейтральный ответ, который смогла придумать.

Люмин

Понятно. Хорошего дня.

Это было холодно. Холоднее, чем она хотела. Но это было единственное, что она могла написать, не выдав своей обиды и тревоги. Его ответ пришёл почти мгновенно.

Скарамучча

И тебе. Увидимся вечером?

Приглашение. Всё как обычно. Он предлагал встретиться, будто ничего не произошло. И Люмин поняла, что для него действительно ничего не произошло. Вся драма, все её переживания, все ночные разговоры с Кэ Цин — всё это существовало только в её голове.

Люмин смотрела на экран телефона, на короткий вопрос «Увидимся вечером?». Сердце сжалось. Часть её хотела написать «нет», хотела показать свою обиду, заставить его задуматься. Но другая, гораздо более сильная часть, цеплялась за эту фразу как за спасательный круг.

«Он хочет меня видеть, — шептала эта часть. — Значит, всё хорошо. Я просто снова всё надумала».

Отказ от встречи был бы как раз таким поспешным выводом. Это было бы объявление войны, к которой она была не готова. Она сделала глубокий вдох и напечатала ответ.

Люмин

Да, конечно😊

Она добавила смайлик-улыбку, чтобы сообщение не выглядело таким же холодным, как предыдущее. Это была маленькая ложь, крошечная маска, но она казалась необходимой.

Скарамучча

Отлично. Зайду за тобой в семь.

На этом переписка закончилась. Весь оставшийся день Люмин провела в странном, подвешенном состоянии. Она пыталась убедить себя, что всё в порядке. Он был уставший после вечеринки, поэтому был немногословен. Он зовёт её на свидание, значит, она ему по-прежнему важна. Вся ситуация — просто недоразумение, раздутое её склонностью к излишнему анализу. Она повторяла это себе, как заклинание.

Но когда пришло время собираться, она поймала себя на том, что подходит к этому процессу с несвойственной ей тщательностью. Она долго стояла перед шкафом, перебирая одежду. Не слишком ли просто? Не слишком ли скучно? Она вспомнила девушек из его компании — их смелые наряды, их уверенность. Она посмотрела на свои скромные джинсы и уютные свитера.

Внезапно ей стало казаться, что она недостаточно яркая. Недостаточно интересная. Она сделала макияж чуть выразительнее, чем обычно, нанесла на губы помаду, которой почти не пользовалась. Когда она посмотрела на себя в зеркало, то увидела немного чужого человека. Девушку, которая очень старается соответствовать.

«Что я делаю?» — промелькнула паническая мысль. Она ведь уже прошла это. Она научилась быть собой в его компании. Почему сейчас она снова пытается надеть маску?

Ответ был прост и неприятен. Потому что теперь она соревновалась не с Тиори, которую знала и понимала. Она соревновалась с призраками из его прошлого, с яркими и громкими людьми из мира, который был ей чужд. И она чувствовала, что проигрывает.

Ровно в семь в дверь позвонили. Люмин открыла. На пороге стоял Скарамучча. Он выглядел свежим и отдохнувшим, на нём была его любимая чёрная куртка, и он улыбался своей обычной ленивой ухмылкой.

— Привет, — сказал он, его взгляд скользнул по ней. Он задержался на её лице на долю секунды дольше обычного. — А ты сегодня какая-то… нарядная.

Это был не комплимент. Это была констатация факта. Он заметил её усилия. И это почему-то заставило Люмин почувствовать себя ещё более неловко, словно её поймали на чём-то постыдном.

— Просто такое настроение, — соврала она, натягивая улыбку.

— Ясно, — он кивнул. — Пойдём? Я умираю с голоду.

Он взял её за руку. Его ладонь была тёплой и знакомой. Всё было как всегда. Но когда они вышли на улицу, Люмин не могла отделаться от ощущения, что между ними что-то изменилось. Словно тонкая, невидимая плёнка отделила их друг от друга. И она отчаянно боялась, что он тоже это чувствует.

Они шли по вечерней улице. Свет фонарей ложился на тротуар, создавая длинные тени. Скарамучча что-то рассказывал о своих планах на сессию, но Люмин его почти не слушала.

Она знала, что если не скажет сейчас, то не скажет никогда. Обида накопится, превратится в молчаливый упрёк и отравит всё. Она остановилась. Скарамучча, пройдя пару шагов, тоже остановился и обернулся.

— Эй, ты чего?

Она сделала глубокий вдох, собирая всю свою смелость в кулак.

— Скара, — начала она, и голос, к её удивлению, прозвучал твёрдо. — Мне нужно тебе кое-что сказать.

— Валяй, — он удивлённо вскинул бровь, но подошёл ближе, готовый слушать.

— Если честно, — она заставила себя посмотреть ему в глаза, — мне было неприятно, что ты вчера бросил меня одну в баре.

Она ожидала чего угодно: извинения, раздражения, удивления. Но его реакция была совершенно иной. Он искренне не понял.

— Бросил? — переспросил он, и в его голосе не было ни капли вины. — Погоди. Я спросил, доберёшься ли ты до дома. Ты сказала «да». Я предложил вызвать такси. Я тебя не бросал, Люмин. Ты сама согласилась уйти.

Его логика была безупречной. И от этого становилось только хуже. Он перевёл её эмоциональную претензию в плоскость сухих фактов, где он был абсолютно прав.

— А что я ещё должна была сказать? — в её голосе прорвалось отчаяние. — Сказать «нет, не уходи, останься со мной» на глазах у твоих друзей? Устроить сцену? Ты же видел, что мне было некомфортно. Ты всегда это видишь.

— Видел, — легко согласился он. — Поэтому и не потащил тебя с собой в клуб. Я подумал, что тебе лучше поехать домой, в твою тихую, уютную норку, чем мучиться там ещё несколько часов. Я думал, я поступаю правильно.

Он говорил это абсолютно искренне. В его картине мира он проявил заботу. Он избавил её от неприятной для неё ситуации.

Люмин почувствовала, как её захлёстывает волна бессилия. Они говорили на разных языках. Она — на языке чувств и намёков. Он — на языке действий и фактов.

— Правильно было бы уйти вместе со мной, — тихо сказала она.

Он посмотрел на неё так, будто она предложила что-то совершенно абсурдное.

— Почему? Я не видел тех ребят сто лет. У каждого должна быть своя жизнь. Почему я должен был срываться и уходить с вечеринки, если ты просто устала и захотела домой? Мы же не сиамские близнецы.

Он не понимал. Он действительно не понимал. Для него это были два отдельных события: 1. Люмин устала и поехала домой. 2. Он остался веселиться с друзьями. Он не видел между ними той связи, которая была так очевидна для неё.

— Дело не в том, что ты остался, — она отчаянно пыталась донести свою мысль. — А в том, как ты это сделал. Ты просто… развернулся и ушёл. Будто я — это просто пункт в твоём расписании, который закончился.

— Так, стоп, — его тон стал холоднее. — Начинается. Опять эти твои сложные конструкции. Я не понимаю, чего ты от меня хочешь, Люмин. Я должен был упасть на колени и умолять тебя остаться? Или с трагическим лицом отказаться от встречи с друзьями и поехать провожать тебя до самой кровати? Этого ты хотела?

Его слова были язвительными, но под ними скрывалось искреннее недоумение. Он не знал, как реагировать на её претензии, потому что не видел для них оснований.

— Я хотела, чтобы ты просто подумал обо мне! — воскликнула она, и её голос дрогнул.

— Я и подумал! — так же горячо ответил он. — Я подумал, что ты взрослый человек и можешь сама решить, когда тебе уйти! Я не твоя нянька!

Они стояли посреди улицы и смотрели друг на друга. И впервые Люмин увидела не просто стену непонимания, а целую пропасть. Пропасть между её потребностью в эмоциональной поддержке и его прямолинейным, логичным взглядом на мир.

Разговор, который должен был всё прояснить, только запутал их ещё больше. Он не считал себя виноватым. А она не могла перестать чувствовать себя обиженной. И выхода из этого тупика не было видно.

Он смотрел на неё с искренним недоумением, готовый к очередной порции её «сложных конструкций». Но Люмин сделала глубокий вдох и сменила тактику. Она не будет говорить о чувствах. Она будет говорить о фактах.

— Хорошо, — сказала она неожиданно спокойно. — Давай без эмоций. Давай по порядку.

Скарамучча удивлённо приподнял бровь, но промолчал, готовый слушать.

— Пункт первый: кто меня вчера позвал гулять? Ты. Кто выбрал место и привёл меня в тот бар? Тоже ты. Значит, ты изначально планировал провести этот вечер со мной. Верно?

— Верно, — он слегка нахмурился, но кивнул.

— Пункт второй: приходят твои друзья, и ты, поговорив с ними, резко меняешь свои планы и уходишь с ними в клуб, оставив меня одну. Это тоже факт.

— Я тебя не…

— Ты ушёл, а я осталась, — прервала она его, не давая сбить себя с мысли. — Это называется «оставил». Факт, — она сделала паузу, глядя ему прямо в глаза. — А теперь анализ ситуации. Я понимаю, что они появились спонтанно. Это форс-мажор. Но у тебя был выбор. Ты мог бы сказать им: «Ребята, рад вас видеть, давайте встретимся на выходных, сегодня я занят». Ты мог бы пойти с ними на ту вечеринку в субботу, например. Но ты выбрал отказаться от планов со мной в пользу планов с ними. Ты выбрал их.

Она говорила так, словно защищала диссертацию. Чётко, логично, без слёз и упрёков. И это, похоже, подействовало на него сильнее, чем любые эмоциональные всплески. Он слушал её, и его обычная язвительная ухмылка медленно сползала с лица.

— Ты променял наш вечер, который ты сам же и запланировал, на спонтанную вечеринку. И ты даже не видишь в этом проблемы. Вот что меня задевает. Не то, что ты веселился, а то, что наши планы для тебя оказались менее важными, чем их внезапное предложение.

Она закончила. В воздухе повисла тишина. Она изложила всё по пунктам, не оставив ему лазейки, чтобы свести всё к её «излишней эмоциональности». Она говорила на его языке.

Скарамучча молчал дольше обычного. Он смотрел куда-то в сторону, на огни проезжающих машин. Впервые за весь разговор он выглядел так, будто действительно задумался.

— Я… — начал он и осёкся. — Я не смотрел на это так.

Это было не извинение. Но это было признание. Признание того, что её логика имела смысл.

— Для меня это было просто… старые друзья, старые привычки, — продолжил он, всё ещё не глядя на неё. — Мы всегда так делали. Срывались, меняли планы. Это было нормой. Я просто… по инерции. Не подумал.

«Не подумал». Вот оно. Ключевое слово. Он не хотел её обидеть. Он просто не подумал, что его «норма» может быть для неё оскорбительной.

Люмин почувствовала, как тугой узел внутри неё начал понемногу развязываться. Она не добилась извинений, но добилась большего — понимания. Он услышал её.

— А теперь подумай, — сказала она уже мягче.

Он наконец посмотрел на неё. В его взгляде больше не было ни раздражения, ни насмешки. Была лишь тень чего-то, похожего на сожаление.

— Ладно, — сказал он тихо. — Пожалуй… ты права. Это было хреново с моей стороны.

Это было самое близкое к извинению, на что он был способен. И для Люмин этого было достаточно.

— Пойдём уже поедим, — сказал он, чтобы сменить тему и прервать неловкую тишину.

Они молча дошли до небольшого ресторана, который выбрал Скарамучча. Напряжение немного спало, но неловкость всё ещё витала в воздухе. Когда официант принёс им меню, Люмин отложила своё в сторону.

— Скара, — начала она, когда они остались одни. Он поднял на неё вопросительный взгляд. — Можно я ещё кое-что спрошу?

— Если это не очередной пункт из твоего обвинительного акта, то валяй, — проворчал он, но уже без прежней язвительности.

— Это не обвинение. Просто… любопытство, — она постаралась, чтобы её тон звучал как можно более нейтрально. — Как вечеринка?

Он на секунду удивился вопросу.

— Как обычно. Шумно, много алкоголя, дурацкая музыка. Ничего особенного.

— Я видела твои сторис, — сказала она прямо, и он слегка напрягся. — Как так получилось, что та девушка… Синьора… на стол залезла?

— А, это. Она всегда так делает, когда выпьет лишнего. Спорит с кем-нибудь на деньги, что сможет протанцевать на барной стойке и не свалиться. Вчера вот спорила с Дотторе.

— И что, выиграла? — спросила Люмин, искренне пытаясь понять логику этого мира.

— Конечно, — усмехнулся он. — Она почти всегда выигрывает. У неё практика большая.

Он говорил об этом как о чём-то совершенно обыденном. Как о прогнозе погоды. Для него в этом не было ничего дикого или шокирующего. Это была просто… Синьора.

— А ты… — Люмин колебалась, задавая следующий вопрос, самый болезненный. — Ты был с ней в сторис. Вы обнимались.

Скарамучча посмотрел на неё, и на этот раз в его взгляде появилось что-то похожее на понимание. Он, кажется, наконец-то начал осознавать, что именно её задело.

— Люмин, — сказал он медленно, подбирая слова. — Синьора — это… Синьора. Она так общается. Она обнимает всех. Парней, девушек, барменов, столбы. Для неё это как «привет» сказать. Там нет никакого подтекста, это просто её стиль. Если бы она хотела со мной флиртовать, поверь, это выглядело бы совсем по-другому. И уж точно не попало бы в сторис на всеобщее обозрение, — он помолчал, а потом добавил, глядя ей прямо в глаза: — Мы с ней когда-то пробовали встречаться. Давно. Не продержались и недели. Мы бы поубивали друг друга. Слишком похожи.

Это было неожиданное и очень важное признание. Он не просто объяснил ситуацию, он поделился с ней частью своего прошлого, к которому она так боялась его ревновать. Он показал ей, что бояться нечего.

— Понятно, — тихо сказала Люмин. И на этот раз это было не холодное «понятно», а тёплое. Она действительно поняла.

Она поняла, что его старый мир — это не угроза. Это просто… другой мир. С другими правилами, другими привычками, другой нормой. Мир, который казался ей пугающим и враждебным, на деле был просто набором эксцентричных людей со своими странностями. И он, Скарамучча, был его частью.

— Она тебе не нравится, да? — вдруг спросил он.

Люмин честно ответила:

— Она меня пугает.

— Меня тоже, если честно. Поэтому я и сбежал от них ко всем вам — занудам и ботаникам.

Он подмигнул ей, и лёд между ними окончательно треснул. Они сидели в уютной тишине, которая наступила после его объяснений. Люмин медленно размешивала сахар в своём чае, обдумывая всё, что он сказал. Его мир больше не казался таким враждебным, скорее — хаотичным и непонятным, как абстрактная картина.

— Скара, — она снова подняла на него глаза. Он выжидающе посмотрел на неё, уже готовый к любому вопросу. — Последнее. Честно. Они… они что-нибудь спрашивали обо мне? — голос её был почти шёпотом. — После того, как я ушла.

Это был самый важный для неё вопрос. Спрашивали ли? Заметили ли её отсутствие? Или она действительно была просто предметом мебели, как ей показалось? Скарамучча на секунду задумался, восстанавливая в памяти события прошлой ночи.

— Спрашивали, — ответил он.

Сердце Люмин замерло в ожидании.

— Дотторе спросил: «Куда делась твоя тихоня?». Что-то в этом роде. Я сказал, что ты поехала домой, потому что у тебя, в отличие от нас, есть мозг и инстинкт самосохранения, — он усмехнулся своей фирменной ухмылкой. — А Синьора сказала, что я наконец-то нашёл себе кого-то приличного и теперь стану скучным, — он сказал это легко, как забавный факт, но для Люмин эти слова были откровением.

— То есть… их это не удивило? Мой уход?

— Люмин, — он наклонился к ней через стол, и его голос стал серьёзным. — Пойми одну вещь про таких людей, как они. Им по большому счёту всё равно. Они живут в своём собственном урагане. Люди входят в их жизнь, выходят из неё — это для них норма. Их удивило бы, если бы ты, как Синьора, залезла на стол и начала танцевать. А то, что тихая, милая девушка не захотела идти с ними в клуб в час ночи, — это самая логичная и предсказуемая вещь в мире. Они это отметили, посмеялись и забыли через пять минут. Они не думают о тебе. Ни плохо, ни хорошо. Они вообще о тебе не думают. Всё это — твои страхи, обиды, анализ — существует только у тебя в голове. И, как оказалось, у меня, — он откинулся на спинку стула. — Так что можешь выдохнуть. Для них ты — «приличная девушка Скарамуччи». Не больше и не меньше. И это, поверь, в их системе координат — почти комплимент.

Люмин медленно выдохнула. Она почувствовала, как последняя капля напряжения покинула её тело. Он был прав. Она сражалась с ветряными мельницами. Она строила теории заговора там, где было лишь поверхностное любопытство и тотальное безразличие.

— Понятно, — сказала она. И улыбнулась. На этот раз — по-настоящему.

Она больше не чувствовала себя проигравшей в битве с его прошлым. Потому что никакой битвы и не было. Был лишь её страх. И она, кажется, только что его победила.

Скарамучча смотрел, как меняется её лицо — как напряжение уступает место облегчению, а потом и искренней улыбке. Он был почти уверен, что инцидент исчерпан.

— И чего ты так зациклилась на этом вечере? — спросил он уже более расслабленно, с оттенком своей обычной дразнящей манеры. — Устроила целое федеральное расследование из-за одной дурацкой вечеринки.

Он ожидал, что она смутится или отшутится в ответ. Но Люмин вдруг снова стала серьёзной. Она смотрела на свои руки, лежащие на столе, а потом подняла на него глубокий, немного печальный взгляд.

— Если честно… — начала она тихо, и её голос был полон незнакомой ему уязвимости. — Я, наверное, боюсь. Постоянно боюсь, что мы слишком разные, — она выдохнула, и вместе с воздухом вырвались все те мысли, которые она так долго держала в себе. — Ты — как тот бар. Громкий, яркий, полный людей, энергии. А я — как тихая библиотека в воскресенье утром. И вчера я это увидела так отчётливо. Ты вошёл в тот бар, встретил своих друзей и стал… собой. Той версией себя, которая идеально вписывается в этот шум и хаос. А я просто сидела рядом и понимала, что я из другого мира. И мне стало страшно. Мне страшно, что однажды ты устанешь от моей тишины. Что тебе надоест моя «библиотека», и ты поймёшь, что на самом деле тебе всегда хотелось быть там, на «вечеринке». Что я — это просто временная передышка, а не твой настоящий дом. Вчера я испугалась, что этот день настал.

Она замолчала. Всё было сказано. Самый её главный, фундаментальный страх был озвучен и лежал теперь между ними на столе, хрупкий и беззащитный. Скарамучча молчал. Он смотрел на неё, и его лицо было непривычно серьёзным. Вся его язвительность, вся ирония слетела, как ненужная шелуха. Он видел перед собой не девушку, которая устраивает сцены из-за ерунды, а человека, который доверил ему свой самый большой страх. Он протянул руку через стол и накрыл её ладонь своей.

— Люмин, — сказал он тихо, и его голос был непривычно глубоким. — Я провёл в этой «вечеринке» всю свою жизнь до тебя. Я знаю там каждый угол, каждый дурацкий трек, каждое лицо. И знаешь что? Это скучно. Это одно и то же, по кругу, — он сжал её руку крепче. — А потом появилась ты. Твоя «библиотека». И я впервые за долгое время захотел сесть и почитать. Потому что в тебе, в твоей тишине, больше интересного и настоящего, чем во всём их шуме вместе взятом, — он усмехнулся, но на этот раз без насмешки. — Да, я иногда скучаю по хаосу. Да, я могу сорваться на вечеринку. Но возвращаться я всегда буду хотеть сюда. К тебе. Потому что здесь, — он легонько коснулся пальцем её виска, — происходит всё самое интересное. Мы разные. И слава богу. Если бы ты была такой же, как я, мы бы уже давно сожгли этот город дотла. А так… — он пожал плечами, — мы его уравновешиваем.

Люмин смотрела на него, и на губах уже играла улыбка. Это было самое важное, что он когда-либо ей говорил. Он не просто развеял её страхи. Он показал ей, что то, что она считала своей слабостью, он считает её главной силой.

Приближалась суббота. А значит, и та самая вечеринка у Дотторе. Люмин уже накинула идей, как проведет этот тихий вечер, пока Скарамучча будет веселиться, как он внезапно предложил ей поехать с ним.

— Нет, — сказала Люмин сразу, как только он озвучил предложение.

— Даже не выслушаешь? — Скарамучча лежал на её кровати, закинув руки за голову.

— Я слышала достаточно. «Загородный дом», «бассейн», «Дотторе». Звучит как рецепт катастрофы.

— Ну, не без этого, — усмехнулся он. — Но я хочу, чтобы ты пошла со мной.

— Зачем? Чтобы я снова сидела в углу, пока ты вспоминаешь «старые добрые»?

— Нет, — он сел, становясь серьёзным. — Чтобы ты увидела всё своими глазами. Чтобы поняла, что это просто кучка идиотов, а не демоны из преисподней. И чтобы они увидели, что ты — не просто «тихоня», а девушка, с которой я приехал. Я хочу, чтобы ты была там. Со мной.

Его просьба была искренней. Он не просто звал её с собой, он просил её о доверии. После их разговора это был важный шаг. Люмин колебалась, а потом вздохнула.

— Ладно. Но если Синьора снова полезет на стол, я уеду.

— Договорились, — рассмеялся он.

* * *

Загородный дом был огромным, современным, со стеклянными стенами, выходящими на террасу с тем самым бассейном, в котором уже плескалось несколько человек. Музыка гремела, люди со стаканами в руках были повсюду. Люмин сделала глубокий вдох. Скарамучча сжал её руку.

— Просто держись рядом.

Первые полчаса прошли на удивление гладко. Скарамучча не отходил от неё ни на шаг, знакомил её с людьми, но делал это не так, как на той злополучной вечеринке. Он представлял её не как приложение к себе, а как отдельную личность.

— Это Люмин. Она умнее нас всех вместе взятых, так что фильтруйте базар.

Это была его манера защиты, и она работала. Люди смотрели на Люмин с большим интересом. В какой-то момент, когда Скарамучча отошёл взять им напитки, к Люмин, стоявшей у края террасы, подошли две девушки. Одна из них была немного шаткой походке, в её глазах плескалось пьяное веселье.

— Привеет, — протянула она. — А ты девушка Скары, да?

Люмин приготовилась к худшему, но кивнула.

— Да. Я Люмин.

— Ясненько, — девушка хихикнула. — А я Лиза. А это Эмбер. А ты чего такая серьёзная?

— Я не серьёзная, я наблюдаю, — ответила Люмин, решив быть честной.

— Ого, наблюдаешь? — вторая девушка, Эмбер, проявила интерес. — И что нанаблюдала?

Люмин на секунду задумалась. Она могла бы сказать что-то простое, но решила рискнуть.

— Я наблюдаю, что уровень хлора в бассейне, судя по запаху, немного превышает норму, так что я бы не советовала нырять с открытыми глазами.

Девушки на секунду замолчали, а потом Лиза разразилась хохотом.

— Ха! Слышала? Она сказала «уровень хлора»! Прикольная ты!

Люмин почувствовала укол гордости. Она смогла. Она ответила в своём стиле, и это сработало. Они проболтали ещё несколько минут — о какой-то ерунде, о музыке, о парне, который смешно прыгнул в бассейн. Люмин отвечала уверенно, не пытаясь подстраиваться, и это, казалось, им нравилось.

— Ладно, мы за добавкой, — сказала Эмбер, потянув подругу в сторону дома. — Хочешь чего-нибудь? У Дотторе там такой пунш, сносит с ног!

— Нет, спасибо. Я не пью, — вежливо улыбнулась Люмин.

— Совсем? — удивилась Лиза.

— Совсем, — подтвердила Люмин.

Лицо Лизы мгновенно стало скучающим. Весь её интерес, всё её пьяное дружелюбие испарились.

— А-а, понятно. Ну, ладно.

Они развернулись и пошли к дому, уже переключившись на обсуждение чего-то своего. Они не были грубыми. Они просто потеряли к ней всякий интерес. Люмин осталась стоять одна. Она поняла жестокую правду этого мира. Общий язык здесь — это не только разговоры. Это общий образ жизни. Общий градус в крови. И если ты не участвуешь в главном ритуале — совместном употреблении алкоголя — ты автоматически выпадаешь из круга. Ты можешь быть сколь угодно умной и интересной, но если ты не пьёшь, ты — чужая.

В этот момент вернулся Скарамучча с двумя стаканами. Один, с чем-то ярким и алкогольным, он оставил себе. Второй, с соком, протянул ей.

— Ну как ты? Справилась без меня?

Он заметил, что она разговаривала с девушками, и в его глазах была гордость.

— Да, — соврала она, беря сок. — Всё отлично. Ты иди, общайся с друзьями, я справлюсь. Не весь же вечер тебе со мной нянчиться.

— Хм? Ты уверена? — Скарамучча с сомнением взглянул на нее, но Люмин лишь улыбнулась. — Хорошо, но если что сразу ищи меня.

Скарамучча ушёл. Люмин стояла с бокалом сока, чувствуя себя невидимкой. Шумная компания у дома была ей чужда, и она решила найти утешение в воде. Бассейн манил прохладной голубизной. Она переоделась в скромный, но элегантный слитный купальник и, накинув на плечи полотенце, направилась к воде.

Но и там кипела жизнь. Несколько парней, хохоча, подхватывали визжащих от восторга девушек и с разбегу бросали их в воду. Брызги летели во все стороны. Это было шумно, весело и абсолютно не в её стиле. Она не хотела, чтобы её тоже схватили и кинули в воду, как мешок с картошкой.

Она замерла у края террасы, понимая, что и это развлечение — не для неё. Разочарованно вздохнув, Люмин уже собиралась попятиться назад, чтобы найти себе тихий шезлонг в дальнем углу сада, как её заметили.

Один из парней, только что вынырнувший из воды, откинул мокрые рыжие волосы со лба и посмотрел прямо на неё. В его синих глазах плясали азартные огоньки. Он был высоким, атлетично сложенным, и от него исходила аура чистой, необузданной энергии.

— Эй! — крикнул он, перекрывая шум. — А ты чего там прячешься? Может, тебя тоже подкинуть?

Его улыбка была широкой и обезоруживающей, но предложение заставило Люмин внутренне сжаться.

— Нет, спасибо, я сама, — вежливо, но твёрдо ответила она, делая шаг назад.

Парень вылез из бассейна одним лёгким движением и направился к ней. Вода стекала с его плеч, а улыбка не сходила с лица.

— Сама? Это же скучно! Веселье нужно делить!

Он подошёл совсем близко. Люмин почувствовала себя маленькой и беззащитной рядом с этим гигантом, полным жизни. Она уже готовилась к тому, что придётся спасаться бегством, но тут рядом возник Скарамучча.

— Аякс, — лениво протянул он, вставая между ними. — Остынь. Не все разделяют твою страсть к тому, чтобы быть запущенным в воду, как торпеда.

Парень, которого он назвал Аяксом, рассмеялся и по-дружески хлопнул Скарамуччу по плечу.

— Скара, старый ты ворчун! Я же просто предложил девушке повеселиться. А это, я так понимаю, и есть та самая знаменитая Люмин? — он снова перевёл свой прямой, изучающий взгляд на неё.

— Тарталья, — представился он, протягивая ей мокрую руку. — Но для друзей — просто Аякс.

Люмин робко пожала его руку. Его хватка была сильной и тёплой.

— Люмин.

— Наслышан, — подмигнул он. — Скара все уши прожужжал, что нашёл себе кого-то с мозгами. Я уж думал, ты будешь в очках и с учебником. А ты вон какая.

Его комплимент был таким же прямым и бесцеремонным, как и он сам. Люмин не знала, как реагировать.

— Она просто хорошо маскируется, — вставил Скарамучча, вручая ей полотенце. — И она не любит, когда её трогают без разрешения. Так что держи свои шаловливые ручки при себе.

— Понял, понял, — Тарталья поднял руки в примирительном жесте, но его глаза продолжали смеяться. — Ценный груз. Охраняется драконом, — он снова посмотрел на Люмин, и его взгляд стал чуть серьёзнее. — Но если передумаешь насчёт «повеселиться» — дай знать. Со мной не соскучишься.

С этими словами он развернулся и с громким криком снова прыгнул в бассейн, поднимая фонтан брызг.

Люмин смотрела ему вслед. Этот Тарталья был другим. Не таким, как Дотторе или Синьора. В нём не было снобизма или скрытой насмешки. Только оглушительная, почти детская прямота и жажда жизни. Он её не пугал. Он её… озадачивал.

— Не обращай внимания, — сказал Скарамучча, накидывая ей на плечи сухое полотенце. — Он безобидный. В основном. Просто энергии в нём больше, чем в небольшой электростанции.

Люмин кивнула, но продолжала смотреть на воду, где Тарталья уже затеял игру. Она поняла, что этот мир не был однородным. И в нём были люди, которые, возможно, могли бы её понять. Или, по крайней мере, попытаться. Это давало слабую, но отчётливую надежду.

Люмин уселась на шезлонге в дальнем углу сада. Отсюда шум вечеринки доносился приглушённо, превращаясь в фоновый гул. Она смотрела, как солнце медленно опускается к горизонту, окрашивая облака в розовый цвет. Это было красиво. И очень одиноко.

Она видела Скарамуччу. Он был в центре одной из компаний, смеялся, жестикулировал. Он был там, где ему и положено быть, — в своей стихии. Несколько раз он ловил её взгляд и ободряюще улыбался, но его постоянно кто-то отвлекал, дёргал, вовлекал в новый разговор. Люмин понимала, что не может вечно держать его рядом с собой, как телохранителя. Это было бы нечестно. Она должна была справиться сама.

Она снова и снова прокручивала в голове разговоры с Кэ Цин, свои собственные победы и поражения. Она так многому научилась, так почему сейчас она снова пасует? Почему сидит здесь одна, как испуганный зверёк?

Её взгляд упал на бассейн. Она вспомнила Тарталью. Его широкую, бесшабашную улыбку. Его прямолинейное, но не злое предложение. «Со мной не соскучишься».

Внезапно в ней проснулось упрямство. Хватит анализировать. Хватит бояться. Иногда нужно просто сделать. Прыгнуть. Или, в её случае, позволить себя бросить.

Она решительно встала. Сбросила полотенце на шезлонг и твёрдым шагом направилась к бассейну. Сердце колотилось от смеси страха и азарта. Она репетировала в голове фразу: «Я передумала. Можешь меня подкинуть». Это звучало глупо, но смело. Это был её маленький бунт против самой себя.

Но когда она подошла к бассейну, её решимость наткнулась на тишину. Весёлая возня закончилась. Большинство людей разошлись по дому или террасе. В воде остался только Тарталья и ещё пара человек — парень и девушка, которые тихо разговаривали, сидя на бортике. Тарталья не прыгал и не кричал. Он просто лежал на спине, раскинув руки, и смотрел на меняющееся небо. Хаос сменился затишьем.

Люмин остановилась в нескольких шагах от воды. Её заготовленная фраза теперь казалась совершенно неуместной. Момент был упущен. Она опоздала на веселье, придя как раз к его финалу.

Она уже собиралась так же тихо развернуться и уйти, чувствуя себя ещё большей неудачницей, чем раньше, но Тарталья её заметил. Он перевернулся в воде и посмотрел на неё. Его взгляд был спокойным, без обычной искры безумия.

— Надумала всё-таки? — спросил он тихо, и его голос без шума толпы звучал совсем по-другому — ниже и глубже.

— Я… да. Но, кажется, я опоздала, — Люмин немного смутилась.

Он усмехнулся, и в этой усмешке не было насмешки, а скорее понимание.

— Вечеринки всегда заканчиваются раньше, чем ты думаешь. Но это не значит, что веселье окончено, — он подплыл к бортику и опёрся на него локтями, глядя на неё снизу вверх. — Так что ты решила? Всё ещё хочешь, чтобы тебя подкинули? Или просто поплавать? Вода, кстати, отличная. Уровень хлора, — он подмигнул, кажется, отсылаясь к ее словам, которые ему уже передали те девчонки, — идеальный для созерцания заката.

Его предложение было другим. Не «давай подурачимся», а «присоединяйся». Оно было спокойным и уважительным. И Люмин поняла, что, возможно, она пришла как раз вовремя.

Тарталья смотрел на неё снизу вверх, ожидая ответа. В его глазах больше не было безумного азарта, только спокойное, дружелюбное любопытство. Он предложил ей выбор: хаос или спокойствие. И вся её натура, вся её сущность кричала, что нужно выбрать спокойствие. Осторожно спуститься в воду по ступенькам, тихо поплавать, может быть, даже поговорить.

Но в этот момент Люмин устала. Устала от своей осторожности. Устала от анализа. Устала от того, что всегда выбирает самый безопасный путь. Она посмотрела на Тарталью, на его всё ещё мокрые рыжие волосы, на то, как закатное солнце отражается в воде вокруг него. И приняла самое нелогичное, самое не-люминовское решение за весь день.

— Подкинь, пожалуйста — сказала она.

Тарталья на секунду замер, удивлённо моргнув. Парень и девушка, сидевшие на бортике, тоже с интересом на неё посмотрели. Он явно не ожидал такого ответа. А потом его лицо расплылось в широкой, восторженной улыбке. Та самая, бесшабашная улыбка вернулась.

— Вот это я понимаю! — воскликнул он, одним махом выпрыгивая из бассейна. — Наш человек! — он подошёл к ней, от него пахло хлоркой. — Готова? Не боишься?

— Боюсь, — честно призналась она. — Поэтому и согласилась.

— Ха! А ты крутая, Люмин! У тебя есть стержень.

Он без дальнейших церемоний подхватил её на руки. Это было так быстро и легко, что она даже не успела пискнуть. Её мир перевернулся. Земля исчезла из-под ног, и она оказалась в его сильных руках. Он держал её уверенно, но аккуратно, словно она была из фарфора.

— Так, слушай инструкцию, — сказал он, понизив голос до заговорщицкого шёпота. — Главное — не паникуй. Я брошу не сильно. Сгруппируйся, задержи дыхание и постарайся войти в воду ногами. Поняла?

Она судорожно кивнула, вцепившись в его плечи.

— Три… два… — он начал раскачиваться, — Люмин зажмурилась. — ОДИН!

На мгновение она ощутила чувство полёта. Абсолютная невесомость. Тишина. А потом — резкий удар о воду, которая показалась ей одновременно и ледяной, и обжигающей. Тысячи пузырьков окутали её. Шум вечеринки исчез, сменившись гулким подводным молчанием.

Она оттолкнулась ногами ото дна и вынырнула на поверхность, жадно хватая ртом воздух. Волосы прилипли к лицу, вода заливала глаза. Она закашлялась, но потом рассмеялась. Громко, свободно, как никогда раньше. Когда она протёрла глаза, то увидела Тарталью, стоявшего по пояс в воде рядом с ней. Он смотрел на неё и улыбался.

— Ну как? Жива, боец?

— Жива, — выдохнула она, всё ещё смеясь. — Это было… страшно. И здорово.

— Я же говорил, со мной не соскучишься, — он подмигнул.

Она больше не чувствовала себя чужой. Она не думала о том, как выглядит со стороны. Она не анализировала и не просчитывала. Она просто была. Здесь и сейчас. В прохладной воде бассейна, под оранжевым небом, рядом с этим странным, громким, но удивительно искренним человеком.

Она сделала что-то спонтанное. Что-то глупое. И это оказалось самым правильным поступком за весь вечер.

Люмин всё ещё смеялась, отряхивая воду с лица, когда на террасе раздался резкий, злой голос.

— Аякс! Какого чёрта?! Я же сказал не трогать её!

Скарамучча стоял на краю бассейна, его лицо было мрачнее тучи. Он, очевидно, увидел финал сцены — Люмин, барахтающуюся в воде, — и сделал самые худшие выводы. В его глазах полыхал холодный огонь, направленный на Тарталью. Тарталья тут же поднял руки в примирительном жесте.

— Эй, эй, полегче, дракон! Это не то, что ты думаешь! Она…

— А я сама согласилась, — тихий, но отчётливый голос Люмин заставил их обоих замолчать.

Скарамучча ошеломлённо перевёл взгляд с Тартальи на неё. Он смотрел на свою девушку — мокрую, растрёпанную, с прилипшими к щекам волосами, но с абсолютно счастливыми, сияющими глазами — и не мог поверить своим ушам.

— Ты… что? — переспросил он.

Люмин, почувствовав небывалый прилив смелости, подплыла к бортику и посмотрела на него снизу вверх. Её обычная робость испарилась, смытая хлорированной водой.

— Я сама попросила, — повторила она. А потом, к полному изумлению Скарамуччи и восторгу Тартальи, она повернулась к последнему и спросила с озорной улыбкой, которую на её лице никто никогда не видел: — А можно… ещё?

Тарталья на секунду замер, а потом расхохотался. Громко, от души.

— Ха! Вот это девчонка! Скара, где ты её прятал?! Конечно, можно! Сколько угодно!

Скарамучча стоял на бортике, потеряв дар речи. Весь его праведный гнев, вся его защитная агрессия разбились о простое и невероятное желание Люмин. Он примчался сюда, чтобы спасти принцессу от хулигана, а обнаружил, что принцесса сама потребовала, чтобы её сбросили с башни в ров с водой, и теперь просит повторить.

Он смотрел на её лицо, на котором не было ни тени страха или обиды, только чистый, незамутнённый восторг. Она была живой. По-настоящему живой, не в тишине библиотеки, а здесь, в центре этого хаоса. И причиной этого был не он.

— Ты… серьёзно? — всё, что он смог выдавить, растеряв всю свою язвительность.

— Абсолютно, — кивнула Люмин, и её глаза смеялись.

— Слышал, босс? Дама требует продолжения банкета! — весело воскликнул Тарталья.

Скарамучча провёл рукой по лицу, пытаясь осознать новую реальность. Его тихая, предсказуемая, вечно всё анализирующая Люмин только что добровольно прыгнула в эпицентр безумия, которое он так старался от неё оградить. И ей это понравилось. Он посмотрел на Тарталью, который уже готовился снова подхватить Люмин, и вздохнул.

— Ладно, — пробормотал он. — Только если сломаешь её, то я сломаю тебя.

Он сел на край бортика, свесив ноги в воду. Он больше не был её защитником. Он стал зрителем. Зрителем того, как его девушка, его тихая Люмин, нашла в себе смелость, о которой он даже не подозревал. И это вызывало в нём странную, незнакомую смесь гордости, ревности и восхищения.

Тарталья с энтузиазмом подхватил Люмин на руки во второй раз.

— Готова к полёту на Луну?

Но прежде чем он успел её бросить, Скарамучча, сидевший на бортике, резко встал.

— Знаете что? Можете плюхаться в воду сколько хотите, — бросил он с плохо скрываемым раздражением. Его лицо снова стало холодной, непроницаемой маской. — Мне нужно выпить.

Не сказав больше ни слова, он развернулся и быстрыми шагами направился к дому, где гремела музыка и светились огни. Он не оглянулся. Его внезапный уход подействовал как холодный душ. Весёлое настроение испарилось.

— Эй! — крикнул ему вслед Тарталья. — Ты чего?

Но Скарамучча уже скрылся в толпе на террасе. Тарталья растерянно посмотрел на Люмин, которую всё ещё держал на руках.

— Кажется, папочка-дракон не в восторге, что его сокровище играет с пиратом, — пробормотал он и осторожно поставил её на ноги в воду. — Прости. Кажется, я немного перегнул палку.

— Дело не в тебе, — тихо сказала Люмин, глядя в ту сторону, куда ушёл Скарамучча. Она чувствовала укол вины. Её маленький бунт, её спонтанный порыв веселья обернулся его обидой.

Они постояли в неловкой тишине. Парень и девушка, которые всё это время были рядом, решили, что момент для разговоров упущен, и, попрощавшись, вылезли из воды. Люмин и Тарталья остались в огромном бассейне одни.

Вода казалась теплее, а небо — темнее. Зажглись подводные фонари, окрашивая всё в нереальный бирюзовый цвет.

— Так… — нарушил молчание Тарталья, чувствуя себя немного неловко. — Может, всё-таки просто поплаваем? Без акробатических трюков.

Люмин кивнула. Они медленно поплыли к другой стороне бассейна, подальше от шума вечеринки. Тишина между ними была не гнетущей, а скорее задумчивой.

— Он всегда такой? — наконец спросила Люмин, имея в виду Скарамуччу.

— Какой? Собственник, который готов испепелить взглядом любого, кто подойдёт к тебе ближе чем на три метра? Да. Он всегда такой, когда ему что-то по-настоящему дорого. Он не умеет по-другому.

Он остановился и опёрся спиной о бортик, глядя на звёзды, которые начали появляться на тёмном небе.

— Он сложный парень. Вечно ходит с таким видом, будто ему на всё плевать. Но на самом деле ему не всё равно. Особенно когда дело касается тебя.

— Я просто хотела… повеселиться, — призналась Люмин. — Впервые за вечер почувствовала, что могу. А в итоге всё испортила.

— Ты ничего не испортила, — серьёзно сказал Тарталья, поворачиваясь к ней. — Ты его удивила. А он ненавидит удивляться. Он любит всё контролировать. А сегодня ты вышла из-под контроля. Показала, что можешь быть не только тихой и умной, но и… бесшабашной. И что для этого веселья ему не обязательно быть рядом. Думаю, это и задело его эго.

Его слова были на удивление проницательными. Он видел ситуацию гораздо глубже, чем можно было ожидать от парня, который пять минут назад был готов запустить её в космос.

— Он вернётся, — добавил Тарталья. — Остынет и вернётся. А пока… — он улыбнулся своей широкой, обезоруживающей улыбкой. — Расскажи мне, «девушка с мозгами». Что ты ещё умеешь, кроме как пугать людей терминами и храбро прыгать в воду? Мне правда интересно.

Люмин посмотрела на него. В его глазах не было ни насмешки, ни жалости. Только искренний, неподдельный интерес. И она впервые за вечер почувствовала, что может говорить. Не пытаясь соответствовать, не анализируя, не боясь. Просто говорить. И она начала рассказывать. О звёздах, о книгах, о своей мечте. А он слушал. И в тихой воде бассейна, под далёкую музыку вечеринки, зародилось что-то новое. Не флирт. Не романтика. А простое, человеческое понимание. Она говорила о вещах, которые казались ей слишком «скучными» для этой компании, но Тарталья слушал с неподдельным вниманием, задавал вопросы, иногда глупые, но всегда по делу.

— То есть, — сказал он, нахмурив брови, — ты хочешь сказать, что та звезда, на которую я сейчас смотрю, на самом деле может уже и не существует, и я вижу только её свет из прошлого?

— Именно, — кивнула Люмин, улыбаясь его детскому изумлению.

— Офигеть, — выдохнул он. — Мой мир никогда не будет прежним.

Он на секунду замолчал, а потом его глаза снова загорелись знакомым озорным огнём.

— Значит, ты разбираешься в прошлом, да? А как насчёт настоящего? Сможешь увернуться от этого?

И с этими словами он резко брызнул ей в лицо целым фонтаном воды. Люмин взвизгнула от неожиданности, зажмурившись. Когда она протёрла глаза, Тарталья уже хохотал, отплывая на безопасное расстояние.

— Эй! Это нечестно! — возмутилась она, но на её губах играла улыбка.

— В любви и на войне все средства хороши! — прокричал он. — А это — война!

Люмин почувствовала, как в ней просыпается азарт. Вся её серьёзность, вся вдумчивость улетучились. Она набрала в ладони воды и с криком «Получай!» запустила в него ответный залп.

Началась настоящая водная битва. Они гонялись друг за другом по всему бассейну, поднимая тучи брызг. Люмин, к своему удивлению, оказалась на удивление проворной. Она ныряла, уворачиваясь от его атак, и нападала с неожиданных сторон. Она визжала, смеялась так громко, как, наверное, не смеялась никогда в жизни. Она забыла про Скарамуччу, про свои страхи, про то, что она «другая». Она была просто девчонкой, которая дурачилась в бассейне с парнем, который умел веселиться, как никто другой. Тарталья был в восторге. Он явно не ожидал от неё такого отпора.

— А ты боец! — кричал он, пытаясь поймать её. — Сдавайся, тихоня!

— Никогда! — хохотала она в ответ.

В один момент ему всё же удалось загнать её в угол. Он навис над ней, победно улыбаясь, и уже занёс руки для решающего удара. Люмин, понимая, что проиграла, сделала единственное, что пришло ей в голову — она резко нырнула под воду и проплыла у него между ног, вынырнув уже за его спиной.

Пока он ошеломлённо оборачивался, она со всей силы ударила ладонями по воде, окатив его огромной волной.

— Ха! Кто теперь сдаётся? — победно крикнула она.

Тарталья стоял, моргая и отфыркиваясь. А потом он просто рассмеялся. Громко, заразительно, запрокинув голову.

— Ладно, ладно! Ты победила! Сдаюсь! — он поднял руки вверх. — Ты опасный противник, Люмин. Очень опасный.

Они стояли посреди бассейна, тяжело дыша и улыбаясь друг другу. Вокруг них медленно оседали круги на воде. Шум вечеринки казался чем-то далёким и неважным. В этот момент существовали только они, прохладная вода и звёздное небо над головой. И Люмин впервые за весь вечер чувствовала себя абсолютно, безоговорочно на своём месте.

* * *

Тихий гул мотора был единственным звуком в салоне автомобиля. Уличные фонари проносились мимо, бросая мимолетные блики на их лица. Люмин сидела на пассажирском сиденье, закутавшись в толстовку Скарамуччи, от которой пахло его парфюмом и немного — дымом от вечеринки. Ее волосы все еще были влажными, и она чувствовала себя немного замерзшей, но не от холода.

Всю дорогу она прокручивала в голове последние часы. Смех, брызги, удивленное лицо Тартальи, когда она вынырнула у него за спиной... И то, как Скарамучча, встретив их у выхода из бассейна, просто молча развернулся и ушел в дом. Он вернулся через пару минут с напитками, но его молчание было громче любой музыки. Ее новое, хрупкое чувство уверенности треснуло. Может, она зашла слишком далеко? Может, ему было неприятно?

Наконец, не в силах больше выносить эту тишину, она тихо нарушила ее.

— Скара, — ее голос был едва слышен, — ничего страшного же, что я немного повеселилась с Тартальей в бассейне? Просто ты так ушел...

Скарамучча не повернул головы, его взгляд был прикован к дороге. На его губах мелькнула тень усмешки.

— И это все, о чем ты думала всю дорогу? — его тон был, как всегда, язвительным, но беззлобным. Он бросил на нее короткий взгляд, и в полумраке машины ей показалось, что в его фиолетовых глазах нет и намека на злость. Только что-то другое. Изумление. Он снова посмотрел на дорогу. — Я просто увидел, что ты справляешься без меня. А насчет Тартальи... — продолжил он, чуть помедлив. — Я не разозлился. Я удивился, не более.

Он остановился на светофоре, и теперь его взгляд был полностью сосредоточен на ней. Он был тяжелым, изучающим, и от него у Люмин по спине пробежали мурашки.

— Не думал, что в тихом омуте водятся такие пираньи, — медленно произнес он, и в его голосе проскользнули новые, хрипловатые нотки. Он чуть наклонился к ней, не нарушая личного пространства, но заставляя ее вжаться в сиденье. — Мне даже понравилось.

Зеленый свет. Машина плавно тронулась с места. Люмин выдохнула воздух, который, кажется, не решалась вдохнуть все это время. Понравилось? Ему понравилось, что она проявила характер? Что она была не просто его тихой тенью? Она несмело улыбнулась, глядя на его профиль в свете проносящихся огней.

— Правда?

Он не ответил, лишь его пальцы на руле чуть крепче сжались. Но напряжение в машине исчезло, сменившись чем-то теплым и уютным. Скарамучча был удивлен, но не зол. И, кажется, эта новая, смелая Люмин интриговала его даже больше, чем та тихая девочка, с которой он начал встречаться.

Ночная прохлада просачивалась в открытое окно, но Тарталье все еще было жарко. Он стянул влажную от пота и хлорки футболку, бросив ее на стул, и прошелся по своей комнате в общежитии. Вечеринка у Дотторе, как всегда, была шумной, дорогой и утомительной. Но не это не давало ему покоя.

Он остановился у окна, глядя на редкие огни ночного города. В ушах все еще стоял гул музыки и смеха, но один звук перекрывал все остальные — звонкий, немного возмущенный смех Люмин, когда он окатил ее волной из бассейна. Воспоминание нахлынуло само собой, яркое и живое.

…Бассейн в загородном доме Дотторе переливался под светом плавающих фонарей. Вода была прохладной, идеальной после душного вечера. Они с Люмин, устав от шумной толпы, устроили настоящую водную войну. Брызги летели во все стороны, а они, забыв обо всем, дурачились, как дети.

Тарталья, как хищник, наслаждался игрой. Он был сильнее, быстрее, и с каждым разом ему удавалось подплыть все ближе. Люмин не сдавалась: она ловко уворачивалась, ныряла, пыталась застать его врасплох. Но в конце концов, он настиг ее. Одним мощным гребком он отрезал ей путь к отступлению, прижав к гладкой стенке бассейна в самом тихом и темном его углу.

Музыка и смех гостей вдруг стали далеким фоном. Мир сузился до этого маленького пятачка воды, освещенного лишь одним дрожащим фонарем.

Тарталья провел рукой по своим все еще влажным рыжим волосам. Он помнил этот момент так отчетливо, будто это было секунду назад.

Он уперся руками в бортик по обе стороны от нее, заключая в ловушку. Вода доходила им до груди, мягко покачивая. С ее светлых волос стекали струйки, капли блестели на ресницах, на плечах, на ключицах. Она тяжело дышала после их маленькой погони, приоткрыв губы.

И ее взгляд…

Сначала в нем плескался азарт проигравшего бойца. Потом — вызов. Она смотрела на него снизу вверх, но в ее золотых глазах не было ни капли страха или стеснения, которые он видел в ней раньше. Только упрямство и что-то еще… что-то, отчего у него самого перехватило дыхание. Какая-то непонятная, пьянящая искра. Он не мог понять, что это, и от этой невозможности прочесть ее до конца сердце в его груди сделало кульбит.

Он хотел наклониться ближе. Просто чтобы рассмотреть этот оттенок золота в ее глазах, чтобы понять, что же там прячется. Он хотел…

Тарталья резко мотнул головой, возвращаясь в реальность своей комнаты. Он прислонился лбом к прохладному стеклу.

Вот оно что.

Это был не азарт охотника. Не радость от маленькой победы в игре. Это было нечто совсем иное. Теплое, колючее чувство, которое сейчас разливалось по его груди. Он хотел не просто победить ее в шуточной драке. Он хотел видеть этот взгляд снова и снова. Хотел быть причиной этого упрямого, живого огня в ее глазах.

Черт.

Ему понравилась Люмин. Не как забавная подружка Скары, его «серая мышка». А как… девушка.

Осознание ударило по нему, как обухом по голове. Сначала на его лице появилась легкая, растерянная улыбка. А потом она тут же сползла, сменившись выражением чистого ужаса. В голове мгновенно всплыл другой образ: вечно хмурое лицо Скарамуччи, его фиолетовые глаза, полные яда и презрения, и тонкие губы, скривленные в усмешке. Скарамучча, который носится со своей первокурсницей, как с редкой диковинкой, и собственник до мозга костей. Тарталья рухнул на кровать, закрыв лицо руками.

— Черт, Скарамучча меня испепелит

Тарталья вскочил с кровати и снова принялся мерить шагами комнату. «Испепелит» — это было еще мягко сказано. Он слишком хорошо знал Скарамуччу. Знал его не как язвительного старшекурсника, а как человека с тяжелым прошлым и еще более тяжелым характером.

Он знал Скарамуччу во времена Моны. Тарталья невольно поежился, будто ожидая, что Скарамучча сейчас материализуется из-за угла и прибьет его за одно лишь воспоминание об этом запретном имени. Их отношения с Моной были яркие, ожесточенные, полные страсти и яда. Она была единственной, кто мог дать ему отпор на его же поле, такая же острая на язык, такая же гордая. Их разрыв был не расставанием, а взрывом, оставившим после себя выжженную землю.

И после этого… Тарталья видел все. Девушки рядом со Скарамуччей не задерживались дольше, чем на неделю. Иногда — на пару дней. Красивые, популярные, дерзкие — они все были для него просто развлечением, способом заглушить скуку. Он смотрел на них с ленивым презрением, как на очередной трофей, который быстро надоест. Ходячий цинизм в дорогой куртке. Долгое, очень долгое время у Скары не было той, с которой он был бы искренен. Той, кто видел бы за его язвительностью хоть что-то еще.

А потом появилась она. Люмин.

Тихая, неуклюжая, смотрящая на мир с каким-то наивным ужасом первокурсницы. Поначалу Тарталья думал, что это очередная игрушка, самая странная из всех. Но он ошибся. Он видел, как менялся его друг. Как в его взгляде, обращенном к ней, появлялось что-то, чего Тарталья не видел со времен «взрыва» — неподдельный интерес. Защита. Странная, собственническая нежность.

Он был рад за друга. Искренне, черт возьми, радовался, что Скарамучча наконец-то нашел кого-то, кто смог пробиться через его броню. Кого-то, кто заставил его отпустить прошлое. Это было похоже на чудо.

И он, Тарталья, его друг, сейчас сидит здесь и думает о том, как у него перехватило дыхание от ее взгляда в бассейне? Думает о ее смехе, о том, как она выглядела с мокрыми волосами и упрямым вызовом в глазах?

Он сжал кулаки так, что побелели костяшки. Нет. Он не мог. Просто не имел права это разрушить. Это было не просто очередное увлечение Скары. Это было что-то настоящее, что-то, что вытащило его из многолетней апатии. И покуситься на это — значило бы предать не просто друга. Это значило бы растоптать то хрупкое исцеление, которое тот наконец-то нашел.

Тарталья тяжело выдохнул и рухнул обратно на кровать, глядя в потолок. Чувства — это одно. Но дружба — совсем другое. И он свой выбор сделал.

Прошло несколько дней. Тихий вечер в квартире Скарамуччи был полной противоположностью той шумной субботы. Люмин сидела за его столом, подперев щеку рукой и пытаясь вникнуть в конспект по философии. Скарамучча развалился на диване, лениво листая что-то в телефоне. В комнате царила уютная, почти домашняя тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц и тихим свайпом по экрану. Вдруг Скарамучча хмыкнул. Люмин подняла на него глаза.

— Что такое?

— Ничего особенного, — он небрежно махнул телефоном. — Дотторе опять собирает народ.

Он отложил телефон и сел, устремив на нее свой пронзительный фиолетовый взгляд. Выражение его лица было, как обычно, трудночитаемым.

— Поедешь со мной? — он сделал короткую паузу, чуть склонив голову набок. — Или с тебя хватит?

Последний вопрос прозвучал без насмешки. В нем слышалась искренняя готовность принять любой ее ответ.

Сердце Люмин сделало кульбит. Первая, инстинктивная реакция — паника. Снова толпа, громкая музыка, необходимость поддерживать разговор, чувствовать себя не в своей тарелке. Воспоминание о том, как она стояла в стороне в начале прошлой вечеринки, все еще было свежим и неприятным.

Но потом… потом она вспомнила другое. Прохладу воды, смех Тартальи, чувство пьянящей смелости, когда она нырнула ему под ноги. А самое главное — она вспомнила удивленный, почти восхищенный взгляд Скарамуччи в машине. «Мне даже понравилось».

Она столько времени потратила на просмотр дурацких сериалов и прослушивание чартов, чтобы не чувствовать себя инопланетянкой в его компании. Отказаться сейчас — значило бы признать, что все это зря. Что она так и осталась той самой запуганной первокурсницей. Она закусила губу, переводя взгляд с него на свой конспект и обратно.

— А… там снова будет… так шумно?

Скарамучча усмехнулся, но на этот раз мягко.

— Люмин, это вечеринка Дотторе. Там будет так шумно, что заложит уши. Но я не оставлю тебя одну. Если, конечно, ты сама не сбежишь к рыжему дуралею брызгаться водой.

Его слова были поддразнивающими, но они дали ей именно тот толчок, который был нужен. Это был вызов. И намек на то, что ее смелость не была чем-то плохим. Она глубоко вздохнула, собирая всю свою решимость в кулак, и посмотрела ему прямо в глаза.

— Поеду.

Одно короткое слово. Но в нем было столько силы, что Скарамучча на мгновение замер, явно удивленный такой быстрой и твердой уверенностью. Он ожидал уговоров, сомнений, может быть, вежливого отказа.

На его губах медленно расцвела широкая, хищная усмешка. Та самая, от которой у Люмин всегда бежали мурашки по коже, но на этот раз — от восторга.

— Вот как, — протянул он, с неподдельным интересом разглядывая ее. — Смотри не стань популярнее меня, серая мышка. Я этого не переживу.

* * *

Хрупкая уверенность, с которой Люмин выходила из машины, начала таять, едва они переступили порог дома Дотторе. Она инстинктивно вцепилась в руку Скарамуччи, пока он кивал каким-то людям, которых она видела впервые в жизни. Ее глаза лихорадочно сканировали толпу в поисках хоть одного знакомого лица.

Ни Итто с его громким смехом, ни Томы с его дружелюбной улыбкой. Ни Тиори, которая бы наверняка одарила ее своим фирменным холодным взглядом, ни Синобу, которая бы незаметно подсунула ей стакан воды.

Ее взгляд наткнулся на рыжую макушку у барной стойки, и сердце на миг подпрыгнуло от облегчения, но парень повернулся, и это оказался не он. Черт возьми, здесь не было даже Тартальи.

Люмин снова вернулась к тому, с чего начинала. Она снова была просто «девушкой Скарамуччи». Невидимой и безликой. Все ее заготовки для разговоров, все эти изученные факты о сериалах и музыкальных группах казались сейчас бесполезными и глупыми. Она не знала, с кем говорить. Не знала, чем себя занять и куда деть руки. Она вцепилась в свой стакан с соком, словно это был спасательный круг в море незнакомых, громко смеющихся людей.

Скарамуччу то и дело отвлекали. Хлопали по плечу, звали к бару. Он не отпускал ее руку, держал рядом, как ценный, но немного странный аксессуар. Но вот к нему подошел сам Дотторе, высокий, с безумной ухмылкой, и увлек в какой-то серьезный разговор, жестом показывая на группу людей в углу. На секунду хватка Скарамуччи ослабла.

И в эту секунду Люмин осталась одна посреди ревущей комнаты. Паника подкатила к горлу ледяным комом. Ей показалось, что все смотрят на нее, на эту тихую девочку в простом платье, которая явно не вписывалась в эту компанию акул. Она сделала шаг назад, потом еще один, пока ее спина не уперлась в холодную кирпичную стену. Ее плечи невольно сжались. Она хотела стать невидимой, раствориться, провалиться сквозь липкий от влажности пол.

Она уже была готова развернуться и сбежать на улицу, просто чтобы подышать, когда почувствовала, как чья-то теплая ладонь снова накрыла ее руку.

— Уже удумала сбежать? — голос Скарамуччи прозвучал прямо над ухом, легко перекрывая шум.

Она вздрогнула и подняла на него испуганные глаза. Он смотрел на нее сверху вниз, и в его взгляде не было ни капли раздражения. Только понимание. Он видел все: ее панику, ее желание исчезнуть, ее возвращение в собственную скорлупу.

— Я… мне здесь не по себе, — прошептала она, чувствуя, как глупо это звучит.

— Я знаю, — так же тихо ответил он. — Эта публика — не твоя.

Он чуть крепче сжал ее пальцы и повел за собой сквозь толпу, не обращая внимания на оклики. Они вышли на небольшой балкон, где было тише и прохладнее. Гул вечеринки доносился сюда приглушенно. Он прислонился к перилам рядом с ней, глядя на ночной город.

— Не пытайся им понравиться, — неожиданно сказал он. — Это бесполезно. Просто будь рядом со мной. Этого достаточно.

И на секунду Люмин ему поверила. Но когда он отвернулся, чтобы посмотреть на огни города, она посмотрела на него. На его профиль, на то, как напряжена его челюсть, даже когда он пытается казаться расслабленным. Он привел ее в свой мир, но держал на пороге, заслоняя собой. Это была не защита. Это была клетка, пусть и золотая.

«Нет, — решила она. — Этого недостаточно».

Она глубоко вздохнула, наполняя легкие прохладным ночным воздухом.

— Я сейчас, — тихо сказала она.

Скарамучча обернулся, вопросительно изогнув бровь, но она уже скользнула обратно в шумное, гудящее нутро вечеринки. Ее сердце колотилось о ребра, как пойманная птица. Каждый шаг сквозь толпу был маленькой победой. Бас бил по ушам, но она почти его не слышала, сосредоточенная на своей цели. Вот она. Синьора. У барной стойки, в окружении пары таких же безупречно одетых девушек, она выглядела как ледяная королева на своем троне.

Люмин подошла, чувствуя себя мышью, добровольно идущей в лапы кошки. Ее ладони вспотели. Она мысленно прорепетировала фразу раз десять, и каждый раз она звучала все глупее. Но отступать было поздно. Она подождала, пока в разговоре Синьоры возникнет пауза, и сделала шаг вперед.

— Привет, — ее голос прозвучал так тихо, что она сама его едва расслышала. Она откашлялась и попробовала снова, громче: — Привет. Я Люмин.

Синьора медленно повернула голову. Ее светло-голубые глаза окинули Люмин с головы до ног с таким холодным любопытством, будто она изучала новый, непонятный вид насекомого. Ее подруги замолчали.

— Я видела тебя в сторис у Скары, — выпалила Люмин на одном дыхании, чувствуя, как горит лицо. — Ты там на стол залезла… это было мощно.

Наступила оглушительная тишина, в которой был слышен только далекий бит музыки. Одна из подруг Синьоры фыркнула, но тут же осеклась под ее взглядом. Синьора отставила свой бокал. Она не улыбнулась. Не нахмурилась. Ее лицо было идеальной, бесстрастной маской.

— И? — ее голос был низким и бархатным, как дорогое вино, но с привкусом яда.

Этот простой вопрос выбил весь воздух из легких Люмин. Она ожидала чего угодно — насмешки, презрения, игнорирования. Но не этого. Не этого спокойного, выжидающего «и?», которое требовало продолжения. Паника на миг затопила ее, но она вспомнила взгляд Скарамуччи. Она делает это для себя.

— Просто… — она сглотнула. — Это было очень смело. И весело, наверное. Я бы… я бы так не смогла.

Она сказала это честно, без всякой лести, и эта обезоруживающая искренность, кажется, что-то изменила. Синьора чуть склонила голову, и в ее ледяных глазах промелькнул едва уловимый проблеск… не тепла, нет. Скорее аналитического интереса.

— Разумеется, не смогла бы, — наконец произнесла она, и в уголке ее губ появилась тень улыбки. Улыбки хищницы. — Для этого нужна не смелость, милочка. А скука и очень хорошее вино.

Она взяла свой бокал и сделала маленький глоток, не отрывая от Люмин взгляда.

— Понятно. Ну… я пойду, — пролепетала Люмин и, не дожидаясь ответа, развернулась и почти бегом направилась обратно к спасительному балкону.

Сердце все еще колотилось, но теперь уже не от страха, а от адреналина. Она сделала это. Она выжила. И это было… невероятно. Она выскочила на балкон и чуть не врезалась в Скарамуччу. Он больше не смотрел на город. Он стоял, прислонившись к стене, и смотрел на нее. На его лице было выражение, которое она не видела никогда в жизни.

Это был не гнев. И не раздражение. Это было чистое, незамутненное, абсолютное изумление. Как будто его домашний котенок только что в одиночку одолел тигра.

Люмин прислонилась к перилам, тяжело дыша. Ее щеки пылали. В ушах все еще звенел холодный, бархатный голос Синьоры.

— Это было глупо, — выдохнула она, больше обращаясь к себе, чем к нему. Она закрыла лицо руками. — Так глупо. Я не знаю, зачем я это сделала. Она, наверное, подумала, что я полная идиотка.

Она ожидала услышать в ответ его фирменное язвительное «Я же говорил» или что-то в этом духе. Но он молчал. Когда она, наконец, убрала руки от лица, он был уже рядом. Он не касался ее, но стоял так близко, что она чувствовала тепло, исходящее от него.

— Глупо? — тихо переспросил он. В его голосе не было и тени насмешки. Только то самое, глубокое изумление. — Синьора не разговаривает с людьми, которые ей не интересны. Она их просто… стирает из воздуха. Игнорирует так, будто их не существует. Ты подошла к ней. Ты заговорила с ней. И она тебе ответила, — он говорил медленно, чеканя каждое слово, словно объясняя ей правила игры, которых она не знала. — Она на тебя смотрела. Она даже почти улыбнулась своей стервозной улыбкой, а это ее высшая форма признания чужой наглости.

Он протянул руку и медленно, почти невесомо убрал прядь волос с ее пылающей щеки. Его пальцы были прохладными. Они постояли в тишине еще пару минут, и эта тишина была самой комфортной за весь вечер. Но идиллию прервал один из приятелей Дотторе, высунувшийся на балкон и что-то крикнувший Скарамучче. Тот раздраженно вздохнул.

— Я сейчас, — бросил он Люмин, одарив ее взглядом, в котором смешались предупреждение и какое-то новое, непонятное доверие. — Никуда не лезь.

Слова эхом отозвались в ее голове. Но адреналин после разговора с Синьорой еще не утих. Он бурлил в крови, требуя действия. Она чувствовала себя так, словно только что научилась ходить и теперь хотела попробовать пробежать марафон.

Ее взгляд сам нашел его. Дотторе. Он стоял в центре самой громкой компании, жестикулировал, громко смеялся, и от него исходила аура хаотичной, почти безумной энергии. Он казался полной противоположностью ледяной Синьоре. Если та была коварной змеей, то Дотторе — бешеной гиеной.

А о чем с ним говорить? Что ему сказать? Про сериалы? Про музыку? Он выглядел так, будто слушает только крики подопытных в своей лаборатории. И тут Люмин поняла. Ей не нужна заготовка. Она просто пойдет. А там разберется.

Собрав остатки своей новообретенной смелости, она сделала шаг, потом второй, снова погружаясь в гул вечеринки. Она подошла к его компании как раз в тот момент, когда он закончил рассказывать какой-то анекдот, от которого все вокруг покатывались со смеху.

— Привет, — сказала она, стараясь, чтобы ее голос не дрожал.

Смех вокруг мгновенно стих. Дотторе, вытирая слезы от смеха, повернулся к ней. Его глаза, яркие и безумные, сфокусировались на ней. Улыбка сползла с его лица, сменившись выражением хищного, почти научного интереса.

— Ты друг Скары, да? — продолжила Люмин, чувствуя, как десятки глаз уставились на нее. — Я помню тебя, когда ты пришел с Синьорой в бар и позвал Скару в клуб. Вы, наверное, часто так раньше время проводили.

Дотторе наклонил голову, разглядывая ее так, словно она была редким экземпляром бабочки, попавшим в его коллекцию.

— А-а-а! — протянул он театрально, и его широкая улыбка вернулась, но теперь она казалась острой, как скальпель. — Мышка решила выйти из норки во второй раз за вечер!

Он сделал шаг к ней, и его компания инстинктивно расступилась, оставляя их в центре круга.

— Помнишь? Какая наблюдательность, — его голос был громким, почти издевательским. — Часто ли мы так проводили время? О, ты и сотой доли не представляешь, как мы проводили время. Истории наших похождений заставили бы твои светлые волосы встать дыбом.

Он наклонился ближе, вторгаясь в ее личное пространство. От него пахло озоном и чем-то медицинским.

— А теперь мой вопрос, — прошептал он заговорщически, так, чтобы слышала только она. — Так чего же ты хочешь, маленькая исследовательница? Узнать грязные секреты твоего принца?

Люмин замерла, его шепот пробрал до костей. Узнать грязные секреты? Она хотела понять его мир, а не копаться в его грязном белье. Она сделала крошечный шаг назад, выходя из тени его внушительной фигуры.

— Нет, — ее голос был тихим, но твердым. — Я не за этим.

Дотторе выпрямился, и его безумная ухмылка сменилась чем-то другим. Взгляд стал острым, аналитическим, словно он переключил режим с шоумена на исследователя.

— Я тебя видел, — сказал он, и его голос уже не был громким и театральным, а спокойным и режущим. — Видел на другой вечеринке. Ты слонялась без дела, не зная, чем занять себя. Изучала узоры на обоях. Пересчитывала пузырьки в своем бокале.

Он говорил это не как обвинение, а как констатацию факта. Как будто зачитывал протокол наблюдения.

— Если так и будешь стоять у стеночки, любое мероприятие станет скучным. Почему не веселишься как другие? — он чуть склонил голову, и его яркие глаза впились в нее. — Потому что никого не знаешь?

Его прямота обезоруживала. Вся ее храбрость, все ее отрепетированные сценарии испарились. Перед ней был не просто друг Скары. Перед ней был человек, который видел ее насквозь. Видел ту самую запуганную девочку, которую она так отчаянно пыталась спрятать. И Люмин сломалась. Она сделала то, чего никогда бы не сделала раньше с незнакомцем — сказала правду. Она опустила взгляд в пол, а затем заставила себя посмотреть ему прямо в глаза.

— Я просто… — ее голос дрогнул, — не умею разговаривать с незнакомыми людьми. Кажется, что каждый меня оценивает по десятибалльной шкале. Вот и пытаюсь научиться…

Она ожидала смеха. Ожидала, что он сейчас повернется к своим друзьям и громко передразнит ее. Но Дотторе не засмеялся. На его лице отразилось удивление, которое быстро сменилось… восторгом.

— По десятибалльной шкале! — воскликнул он, и в его глазах вспыхнул безумный огонек. — Прелестно! Какая восхитительная форма социального невроза!

Он вдруг рассмеялся — громко, раскатисто, но в этом смехе не было злобы. Это был смех человека, который только что сделал открытие. Параллельно он взял пустой фужер и наполнил его шампанским, протягивая ей.

— Здесь никто не ставит оценки. Здесь либо съедают, либо принимают в стаю. Третьего не дано. Ты уже поговорила с Синьорой и со мной и как видишь… Все еще стоишь на месте, и никто тебя не прогнал и, даже больше, я угощаю.

Люмин растерянно приняла напиток и поднесла к губам. Она не пила, но подумала, что немного можно, дабы поддержать компанию именно в этот момент подошел Скарамучча. Он не двигался резко. Он просто материализовался рядом, словно тень, и его рука мягко, но настойчиво накрыла ее, остановив бокал на полпути к ее губам.

Люмин удивленно подняла на него глаза. Он плавно, без всякого усилия, забрал у нее бокал. Затем, смерив Дотторе ледяным взглядом, он демонстративно поднес шампанское к своим губам и осушил его в один глоток.

— Так-так-так, — его голос был тихим и мурлыкающим, но в нем звенела сталь. Он поставил пустой бокал на стойку и обернулся к ней, склонившись так близко, что она чувствовала запах его парфюма. — И что это мы тут делаем? — его фиолетовые глаза с насмешливым блеском изучали ее раскрасневшееся лицо. — Пытаемся быть своей в доску? — продолжил он шепотом, чтобы слышала только она. — Угощаемся из рук… Дотторе?

Это не было похоже на гнев. Это было похоже на то, как кошка играет с мышью, которую только что поймала.

— Скара! Я просто… — начала было она, чувствуя, как обида смешивается со смущением.

Но ее перебил восторженный возглас Дотторе.

— О-о-о! Защитные инстинкты! — он хлопнул в ладоши, сияя от удовольствия. — Это великолепно!

Скарамучча даже не удостоил его взглядом. Вместо этого он собственнически положил руку на плечо Люмин, притягивая ее чуть ближе к себе.

Скарамучча стоял так близко, что его рука, лежащая у нее на плече, казалась тяжелой и горячей. Его усмешка была одновременно и раздражающей, и до странного ободряющей. Он не уводил ее, он ждал ее следующего хода.

Люмин подняла подбородок и посмотрела ему прямо в глаза, встречая его насмешливый взгляд своим собственным, внезапно ставшим дерзким.

— Ну, если так боишься, — ее голос был ровным и спокойным, — налей мне что-нибудь сам.

В воздухе повисла напряженная пауза. Дотторе издал сдавленный звук, похожий на восхищенный хрип. Один из его приятелей присвистнул. На лице Скарамуччи на долю секунды промелькнуло чистое изумление. Он явно не ожидал такого прямого вызова. А затем его губы растянулись в медленной, хищной улыбке. Он был не просто удивлен. Он был в восторге.

— О? — протянул он, наклоняясь еще ближе, так, что их лица разделяли считанные сантиметры. — Я боюсь? Милая, я боюсь только одного. Что ты привыкнешь к плохому влиянию и станешь еще невыносимее, чем я.

Не отрывая от нее взгляда, он плавно развернулся к барной стойке. Он проигнорировал ряды бутылок с алкоголем — джин, водку, дорогие ликеры. Его рука уверенно взяла большой картонный пакет, стоявший в стороне. С нарочитой аккуратностью он налил в чистый высокий стакан ярко-оранжевую жидкость. Затем он вернулся и протянул стакан ей. На его лице было выражение предельного самодовольства.

— Держи, пантера, — его голос был сладким, как мед. — Апельсиновый сок. Витамины. Тебе нужно расти.

Люмин смотрела на стакан с соком, потом на его торжествующее лицо. Это было так унизительно. Так по-детски. И так в его стиле, что она не смогла сдержать улыбку. Он принял ее вызов и переиграл ее на своем же поле язвительности. Она взяла стакан.

— Спасибо, папочка, — произнесла она с такой же ядовитой сладостью и, не отрывая от него взгляда, сделала большой глоток.

Дотторе за их спинами разразился таким хохотом, что чуть не поперхнулся.

— Боги, Скара, она тебя съест! Где ты только нашел такой экземпляр? Она бесценна

Смех Дотторе был заразным, и даже Люмин почувствовала, как уголки ее губ снова ползут вверх. Но Скарамучча не улыбался. Он чуть крепче сжал ее плечо, притягивая к себе еще на полсантиметра. Он медленно повернул голову в сторону Дотторе, и его фиолетовые глаза превратились в две холодные льдинки. Вся его игривость испарилась, сменившись ледяным высокомерием. Наступила тишина.

— Такие, как она, в библиотеках прячутся, — его голос был тихим, почти ленивым, но каждое слово падало в оглушенной тишине, как камень. — Особенно от таких, как ты.

— В библиотеках! Прячутся! От меня! — проревел Дотторе, указывая на себя. — Конечно, прячутся! И правильно делают!

Люмин почувствовала, как ее щеки заливает краска. Но это был уже не стыд. Это была странная, пьянящая гордость. Он не просто ее защитил. Он провел между ней и ими всеми жирную, четкую черту. Она — из другого мира. Из мира, который, по его мнению, был лучше. Скарамучча, довольный произведенным эффектом, снова повернулся к ней. На его губах играла самодовольная, победная усмешка.

— Пойдем, — прошептал он ей на ухо. — Кажется, ты уже достаточно напугала местную фауну на сегодня.

Скарамучча по дороге к балкону, кажется, нашел старого знакомого и увлекся разговором, оставив Люмин наедине с ее стаканом апельсинового сока. Она нашла спасение на огромном кожаном диване в чуть более тихом углу комнаты. На несколько блаженных минут она была просто невидимой, и это было почти комфортно.

Но уединение было недолгим. На диван с двух сторон от нее плюхнулись две девушки. Идеальные укладки, платья, которые стоили больше, чем ее месячная стипендия отличницы, и хищные улыбки.

— Ой, а кто это тут у нас прячется? — протянула одна, блондинка с ярко-красными губами. — Подружка Скары, да?

— Смотри, она все еще с соком! Какая хорошая девочка, — подхватила вторая, брюнетка, демонстративно покручивая в руках бокал с чем-то темным.

Люмин почувствовала, как ее снова заключают в тиски. Она понимала, что это не дружелюбная беседа. Это было нападение. Тихое, саркастичное, унизительное.

Ее первой мыслью было встать и уйти. Второй — обиженно замолчать. Но потом в голове всплыла строчка из какой-то статьи, которую она читала в рамках своей «социальной подготовки»: «Умение посмеяться над собой — признак сильного человека».

Сильного человека. Она так хотела им быть. Люмин заставила себя выдавить слабую улыбку.

— Да, я у него что-то вроде тамагочи, — сказала она, пытаясь попасть в их тон. — Нужно следить, чтобы вовремя пил сок и ложился спать.

— Тамагочи? Мило. Я до сих пор не понимаю, что Скара в ней нашел. Наверное, любит экзотику. Бедненькая, тебе, должно быть, так скучно с нами, «плохими девчонками»?

Люмин заставила себя тихонько рассмеяться вместе с ними. Но смех застревал в горле колючим комком. Она чувствовала себя так, будто только что добровольно ударила сама себя. Каждое слово, каждая улыбка были предательством по отношению к той тихой девочке, которая просто хотела, чтобы ее оставили в покое. И в этот момент над их головами раздался холодный, низкий голос.

— Эй, вам смешинка в рот попала?

Все трое вздрогнули и подняли головы. Над ними, словно ледяная статуя, возвышалась Синьора. Она держала в руке бокал с белым вином, и ее светло-голубые глаза без тени улыбки смотрели на двух девушек, полностью игнорируя Люмин.

— Поделитесь шуткой, — ее голос был тихим, но от него по спине пробегал мороз. — Я тоже хочу посмеяться.

Блондинка и брюнетка мгновенно сменились в лице. Их хищные улыбки сползли, сменившись испуганным подобострастием.

— Синьора, мы просто… болтали, — пролепетала блондинка.

— Да, просто шутили, — пискнула вторая.

Синьора чуть склонила голову, и ее взгляд стал еще холоднее.

— Мне кажется, ваш уровень глупости утомил эту девочку. Да и меня, если честно. Проветритесь.

Это не было предложением. Это был приказ. Девушки подскочили с дивана так, словно их ошпарили, и, бросая испуганные взгляды на Синьору, растворились в толпе. Люмин осталась сидеть одна, ошарашенно глядя на место, где они только что были. Синьора не села рядом. Она просто стояла над ней еще несколько секунд, делая маленький глоток вина.

— Никогда не смейся вместе с теми, кто смеется над тобой, — сказала она тихо, не глядя на Люмин. — Это делает тебя не сильной, а удобной.

И с этими словами она плавно развернулась и ушла, оставив Люмин одну на диване, наедине с ее апельсиновым соком и новой, горькой мудростью.

Она смотрела вслед уходящей ледяной фигуре и вдруг поняла, что не может просто так это оставить. Она должна знать. Собравшись с духом, Люмин вскочила и почти бегом бросилась за ней. Она нагнала Синьору у окна, выходящего на ночной город.

— Эй, Синьора! — окликнула она. Голос прозвучал увереннее, чем она ожидала.

Синьора медленно обернулась. На ее лице не было ни удивления, ни раздражения. Только холодное, выжидающее спокойствие.

— Зачем ты это сделала? — выпалила Люмин, не давая себе времени испугаться. — Мне показалось, что ты не особо мною впечатлилась.

Синьора чуть изогнула идеальную бровь. Она сделала маленький глоток вина, давая паузе затянуться и стать почти невыносимой.

— А причём тут я? — наконец произнесла она, и ее голос был абсолютно ровным. — Ты девушка Скары. И я, как минимум, уважаю тебя за то, что ты сделала его… терпимым. Впервые с тех пор, как он расстался с Мо…

Она резко оборвала себя, словно споткнувшись на ровном месте. Легкое раздражение на саму себя промелькнуло в ее глазах. Она чуть заметно кашлянула.

— Кхм, не важно.

Синьора снова посмотрела на Люмин, и ее взгляд был твердым, как сталь. Она излагала факты, а не делилась чувствами.

— В общем, ты девушка Скары, — повторила она, ставя точку в предыдущей, незаконченной фразе. — Его друзья — мои друзья тоже.

Она сделала еще одну паузу, окинув Люмин долгим, оценивающим взглядом, словно решая, достойна ли та следующего логического шага.

— Его девушка — мой друг тоже.

Слово «друг» в ее устах прозвучало не как теплое приглашение, а как официальный статус. Как будто она принимала Люмин в какой-то закрытый клуб со строгими правилами. Это не было предложением дружбы. Это было объявлением о пакте о ненападении. И, возможно, о защите.

Не дожидаясь ответа, Синьора плавно отвернулась и снова устремила свой взгляд на огни города, давая понять, что аудиенция окончена. А Люмин осталась стоять посреди комнаты, ошарашенная не столько неожиданным союзничеством, сколько случайно оброненным, незаконченным именем.

Мо…? Кто такая эта девушка, имени которого. Синьора даже не договорила? И что она сделала со Скарамуччей?

Смелость, подогретая успехом у бара Дотторе, еще не до конца иссякла. Люмин сделала шаг вперед, вторгаясь в ледяное личное пространство Синьоры.

— Ты изначально сказала, что он с кем-то расстался… — ее голос был тише, чем ей хотелось бы. — Что произошло?

Синьора обернулась. Если бы взглядом можно было замораживать, Люмин превратилась бы в ледяную статую. Всякое подобие снисходительности исчезло с ее лица, сменившись непроницаемой, опасной холодностью.

— Забудь, — отрезала она.

Ее тон не оставлял места для дискуссий. Но Люмин не отступила. Она просто смотрела, ждала. Синьора тяжело, почти раздраженно вздохнула, словно ее утомило объяснять очевидные вещи неразумному ребенку.

— Для твоего же блага советую не копаться в этой истории, — сказала она медленно, чеканя каждое слово. Ее взгляд был острым, как осколок льда. — А то Скара тебя не помилует.

Она говорила не для того, чтобы напугать. Она говорила так, как говорят о законах физики. Если прыгнуть с крыши — разобьешься. Если спросишь Скарамуччу о Моне — он тебя уничтожит. Просто и неотвратимо.

— Это не та рана, которую стоит ковырять чужими руками, — добавила она, и в ее голосе проскользнула тень усталости. — И уж тем более своими. Ты хотела быть в его мире. Вот тебе первое правило выживания: не трогай его прошлое.

Синьора бросила на нее последний, почти сочувственный взгляд, развернулась и окончательно растворилась в толпе, оставив Люмин одну наедине с гулом вечеринки и новым, страшным знанием.

Но как можно не думать о том, о чем тебе запретили думать? Этот вопрос теперь будет преследовать ее постоянно.

Экран ноутбука освещал усталое лицо Люмин. Она сидела на своей кровати, закутавшись в плед, и прижимала к себе кружку с остывшим чаем. На другой стороне видеозвонка Кэ Цин, с аккуратно собранными волосами и серьезным взглядом, внимательно слушала, подперев щеку рукой.

— …И она просто сказала: «Его девушка — мой друг тоже». Представляешь? Синьора! А потом… — Люмин сделала глубокий вдох, собираясь с мыслями. — Она случайно проговорилась про какую-то девушку, с которой он расстался. Мо… Она не договорила, или я не расслышала. И когда я спросила, она посмотрела на меня так, будто я решила сунуть пальцы в розетку. Сказала, чтобы я не лезла, иначе он меня «не помилует». Кэ Цин, это был полный сюрреализм.

Люмин отставила кружку и обхватила колени руками, глядя на свою подругу с отчаянием.

— И вот теперь… я не знаю, что делать. С одной стороны, мне безумно интересно узнать, что произошло. Кто она такая? Почему это такая запретная тема? Я чувствую, что это какой-то ключ к его пониманию. Но с другой, мне сама Синьора, которая только что меня защитила, прямым текстом сказала не влезать. Что мне делать?

Кэ Цин долго молчала, ее умные глаза внимательно изучали лицо Люмин на экране. Она не была частью того мира вечеринок и опасных друзей, ее мир состоял из лекций, стажировок и четких планов на будущее. И именно поэтому ее взгляд был таким трезвым.

— Люмин, — наконец произнесла она, и ее голос был спокойным и рассудительным. — Я понимаю, что тебе интересно. Ты думаешь, что, поняв его прошлое, ты лучше поймешь его настоящего. Это логично, — она сделала паузу, подбирая слова. — Но подумай вот о чем. Тебе это сказала не какая-то сплетница за углом, а Синьора. Человек из его ближайшего круга. Это не слух, это прямое предупреждение. И оно, скорее всего, обосновано, — Кэ Цин чуть наклонилась к камере, ее взгляд стал серьезнее. — Отношения строятся на доверии. Если он захочет тебе рассказать об этом, он расскажет. Когда будет готов. Если ты начнешь копать за его спиной — спрашивать у других, искать что-то в интернете, пытаться его как-то спровоцировать — ты нарушишь это доверие. И вот тогда Скара тебя действительно «не помилует», и дело будет не в какой-то девушке, а в том, что ты ему не поверила. Не доверилась его молчанию.

Слова Кэ Цин были как холодный душ. Простые, логичные и абсолютно правильные. Люмин опустила голову.

— Мой совет, — продолжила Кэ Цин мягче, — не лезь. Вообще. Сделай вид, что ты этого разговора не слышала. Живи настоящим, тем, что у вас есть сейчас. Дай ему самому решить, когда он будет готов тебе об этом рассказать. Если будет.

Люмин тяжело вздохнула и подняла на подругу глаза.

— Ты права. Как всегда.

— Я не всегда права, — усмехнулась Кэ Цин. — Но я всегда на твоей стороне. Просто будь осторожна, Люмин. Этот ваш мир… он немного сложнее, чем наш.

Звонок завершился. Люмин еще долго сидела в тишине, глядя на свое отражение в темном экране ноутбука. Кэ Цин была права. Лучше не лезть туда, куда не не просят. Вместо этого она решила проверить чат со старыми друзьями, который молчал несколько недель, но сейчас ожил.

Янь Фэй

@все, я тут достала билеты на выставку современного азиатского искусства на субботу. Кто со мной за дозой прекрасного? ✨

Син Цю

О, та самая, о которой писали в «Арт-Вестнике»? Я в деле!

Кэ Цин

@Люмин, ты как? Давно мы никуда не выбирались.

Сообщения посыпались одно за другим. Люмин смотрела на экран телефона, и на ее лице появилась теплая улыбка. Ее старые друзья. Ее тихая, уютная гавань, где не нужно было быть смелой, дерзкой или остроумной. Где можно было просто быть собой. Она уже печатала «Конечно, я с вами!», когда ее осенило.

Она столько раз входила в мир Скарамуччи. Шумные вечеринки, опасные друзья, язвительные перепалки. Она училась плавать в его аквариуме с акулами. Но он ни разу не видел ее мир. Не только же ей окунаться в его вселенную.

Решимость, ставшая ее новой спутницей, подтолкнула ее. Вечером, когда Скарамучча пришел к ней после пар, она, волнуясь, протянула ему телефон, показывая сообщение.

— Мои друзья зовут на выставку в субботу. Пойдешь со мной?

Скарамучча окинул взглядом экран, и на его лице появилось выражение брезгливой скуки.

— Выставка? Какая прелесть, — протянул он. — Надеюсь, там будут бесплатные канапе.

— Скара, пожалуйста, — тихо попросила она. — Для меня это важно.

Он посмотрел на нее, на ее серьезное, умоляющее лицо, и тяжело вздохнул.

— Ладно. Но если я умру от скуки, похоронишь меня под самым уродливым экспонатом.

* * *

Выставочный зал встретил их прохладной тишиной и запахом свежей краски. Он был полной, оглушительной противоположностью миров, в которых Люмин привыкла видеть Скарамуччу. Никакой гремящей музыки, никакого дыма, никаких громких голосов. Только высокие белые стены, уходящие в гулкий потолок, мягкий, почти хирургический свет, падающий на экспонаты, и приглушенные, почтительные разговоры людей, перетекающих из зала в зал.

Ее друзья — Кэ Цин, Янь Фэй и Син Цю — уже ждали их у входа, выглядя в этой стерильной обстановке абсолютно органично. Они тепло, по-свойски обняли Люмин, а затем вежливо, но с нескрываемым, почти научным любопытством, повернулись к ее спутнику.

Скарамучча, одетый в свою неизменную черную куртку, выглядел здесь как экзотический хищник, случайно запертый в оранжерее. Он окинул их троицу ленивым, оценивающим взглядом, от которого Янь Фэй невольно поежилась, и коротко, почти незаметно, кивнул в ответ. Приветствие короля, адресованное придворным.

А потом началось…

— Ого, посмотрите на эту инсталляцию! — восторженно прошептала Янь Фэй, указывая на то, что выглядело как результат крушения небольшого космического корабля: груда сваренных и искореженных металлических труб, тускло поблескивающих под светом софитов. — Автор хотел показать хрупкость и трагизм индустриального общества…

— За груду мусора в центре зала теперь упоминают в музее? — голос Скарамуччи, не привыкший к полушепоту, прозвучал в гулкой тишине как выстрел. Несколько посетителей, стоявших неподалеку, обернулись с неодобрением.

Щеки Янь Фэй вспыхнули, и она смущенно замолчала, уставившись в пол. Они двинулись дальше, к огромному абстрактному полотну, которое было похоже на красочный взрыв. Ярко-желтые, кроваво-красные и иссиня-черные мазки пересекались, смешивались, создавая ощущение хаоса и тревоги.

— Здесь чувствуется такая экспрессия, такой надрыв! — задумчиво произнес Син Цю, ценитель прекрасного. — Это крик души, заключенный в рамку.

— Мой племянник лучше рисует, когда ему краски в руки дают, — фыркнул Скарамучча, скрестив руки на груди. — У него, по крайней мере, получается что-то похожее на кота. Хотя и очень страшного.

Кэ Цин бросила на Люмин короткий, встревоженный взгляд, который говорил громче любых слов: «Ты уверена, что это была хорошая идея?». Люмин почувствовала, как ее собственные щеки начинают гореть от стыда. Она осторожно взяла Скарамуччу под руку, ее прикосновение было почти умоляющим.

— Пожалуйста, веди себя прилично.

— Я и веду, — с ангельским видом ответил он, чуть наклонившись к ней. — Выражаю свое экспертное, ничем не замутненное мнение. Разве не для этого сюда ходят?

Когда Скарамучча, заявив, что «от такого высокого искусства у него в горле пересохло, как в пустыне», отошел к автомату с водой, друзья тут же, как стая воробьев, слетелись к Люмин.

— Люмин, он… немного резкий, — мягко начала Кэ Цин, подбирая самое деликатное слово из возможных.

— Резкий? — не выдержала Янь Фэй, ее голос дрожал от возмущения. — Кэ Цин, он просто невоспитанный хам! Он оскорбил каждого художника, мимо которого мы прошли! Он издевается над тем, что нам нравится!

— Он даже не пытался быть вежливым, — поддержал ее Син Цю, все еще оскорбленный за поруганное искусство и гипотетического племянника. — Тебе с ним не тяжело? Он всегда такой?

Люмин не знала, что ответить. Она видела ситуацию их глазами. И они были правы. Он был невыносим. Но она знала и другого Скарамуччу — того, который мог быть удивительно внимательным, того, чей сарказм иногда скрывал неподдельную заботу.

— Он не такой… то есть, он такой, но… он не со зла, — пролепетала она, понимая, как жалко и неубедительно звучит ее оправдание.

В этот момент вернулся Скарамучча с бутылкой воды. Он окинул взглядом их сгрудившуюся, напряженную компанию и заговорщические лица. На его губах появилась кривая, всезнающая усмешка.

— Ну что, насмотрелись на эту мазню? — с деланной, театральной зевотой спросил он, обращаясь ко всем сразу. — Я умираю от скуки. Может, пойдем отсюда, пока я не начал комментировать посетителей? Вон та дама в леопардовом платье — сама по себе арт-объект.

Люмин посмотрела на расстроенные, почти обиженные лица своих друзей. Потом на его скучающее, язвительное лицо. Ее маленький, хрупкий эксперимент с треском провалился. Она хотела построить мост между двумя своими мирами, а вместо этого лишь продемонстрировала всем, какая между ними непроходимая пропасть.

Они вышли из музея на залитую солнцем улицу. Друзья Люмин попрощались быстро и немного натянуто, оставив их одних под предлогом срочных дел. Люмин знала, что на самом деле они просто хотели поскорее уйти.

Тишина между ней и Скарамуччей была густой и тяжелой. Она шла рядом, глядя себе под ноги, и чувствовала, как внутри нее закипает смесь обиды, стыда и разочарования. Он даже не пытался. Ни капли. Когда они дошли до его машины, она остановилась.

— Скара, — ее голос был тихим, но в нем слышалась сталь, которой раньше не было.

Он как раз отпирал двери и обернулся, вопросительно изогнув бровь.

— Что?

— Я понимаю, что ты прямолинейный, — начала она, заставляя себя посмотреть ему прямо в глаза. — Я даже ценю это в тебе. Но то, что было на выставке — это было невежливо.

Он усмехнулся, но усмешка вышла немного натянутой.

— Неужели? А я думал, я был душой компании.

— Мои друзья — не твоя компания. Они другие. И им было неприятно. Ты мог бы просто промолчать там, на выставке, а потом вылить все свое мнение о картинах на одну меня. Я бы выслушала. Но зачем было делать это на всеобщее обозрение? — она говорила, и ее голос креп с каждым словом. — Ты вел себя как избалованный ребенок, которому скучно. Тебе не понравилось, и ты решил испортить настроение всем остальным. Это было эгоистично.

Скарамучча замер. Усмешка сползла с его лица. Он не ожидал такого. Он привык, что она робеет, оправдывается, пытается сгладить углы. Но сейчас она стояла перед ним, рассерженная, обиженная, и обвиняла его. Прямо.

Он молчал несколько долгих секунд, просто глядя на нее. Его фиолетовые глаза потемнели, но в них не было привычной язвительности. Было что-то другое. Удивление. И, возможно, тень осознания.

— Я не думал… — начал он и осекся. Фраза «я не думал о их чувствах» прозвучала бы слишком не в его стиле.

— Вот именно. Ты не думал, — закончила за него Люмин. Она отвернулась, чувствуя, как на глаза наворачиваются злые слезы. — Поехали домой. Я устала.

Она обошла машину и села на пассажирское сиденье, громко хлопнув дверью. Скарамучча еще несколько мгновений постоял на тротуаре, глядя ей вслед. Впервые за долгое время он почувствовал себя не просто скучающим хамом, а человеком, который действительно ранил того, кто был ему важен. И это ощущение ему совершенно не понравилось.

Весь оставшийся путь они не обмолвились ни словом. Люмин на него злилась, а Скарамучча не знал, что сказать. Прощание было формальным, почти холодным. Люмин уже вставляла ключ в замок подъезда, когда услышала за спиной хлопок автомобильной двери и быстрые шаги.

— Подожди.

Люмин замерла, но не обернулась. Скарамучча остановился в паре шагов от нее. Она чувствовала его присутствие — напряженное, раздраженное, сбитое с толку.

— Я не хотел никого обидеть. Но мне это правда было неинтересно, — его голос был тихим, почти упрямым, как у ребенка, которого отчитывают за то, что он не съел кашу. — Что ты хотела от меня услышать? «О, гениально, груда ржавых труб»? Я не умею врать.

Люмин медленно повернулась. Она посмотрела ему прямо в лицо. Ее собственный гнев уже утих, сменившись холодной, ясной решимостью.

— Я знаю, что тебе было неинтересно, Скара. И я не просила тебя врать, — она сделала шаг ему навстречу, сокращая дистанцию. — Я просила тебя промолчать. Есть разница между честностью и хамством.

Он открыл рот, чтобы возразить, но она продолжила, и ее голос стал тверже.

— Когда ты приводишь меня на свои вечеринки, я же не подхожу к Дотторе и не говорю ему, что его шутки идиотские, а музыка — отстой, даже если я так думаю. Я не говорю Синьоре, что ее высокомерие утомляет, а ее платье слишком вульгарное. И я точно не сообщаю Тарталье, что подбрасывать людей в бассейн — это инфантильно.

Каждое слово было точным, выверенным ударом. Она использовала его мир, его друзей как пример.

— Я молчу. Из уважения. К тебе. Потому что это твои друзья и твой мир, и я не хочу тебя позорить, даже если мне что-то не нравится.

Она замолчала, глядя на него снизу вверх. На его лице отразилась целая гамма эмоций. Сначала — привычное раздражение. Потом — удивление. И наконец — медленное, болезненное осознание. Скарамучча смотрел на нее так, будто впервые увидел. Он всегда считал ее молчание на его вечеринках проявлением ее застенчивости, ее неумения вписаться. А она сейчас сказала ему, что это было проявлением уважения. Уважения, которого он сегодня не проявил ни капли.

Его язвительность, его защитная броня из сарказма рассыпалась в прах под ее спокойным, логичным доводом. Он просто стоял и молчал, оглушенный ее правотой.

Он просто стоял и молчал, оглушенный ее правотой. Его обычная защитная реакция — сарказм — дала сбой. Он смотрел на нее, и в его глазах читалась растерянность. Наконец он заговорил, и его голос был тихим и почти лишенным яда. Он был просто… сбит с толку.

— Я не умею подстраиваться под ситуации так, как ты, Люмин, — это прозвучало как признание в какой-то диковинной неспособности. — Я ничего вообще не понимаю в этих картинах, — продолжил он, и в его голосе проскользнула нотка отчаяния. — Я готов бегло осмотреть их, но не останавливаться и по полчаса осматривать одну, как Син Цю. Что я должен был делать? Стоять и с умным видом кивать? Это было бы еще большим лицемерием.

Люмин слушала его, и ее гнев окончательно угас, сменившись тяжелой, глубокой усталостью. Он все еще не понял. Он думал, что дело в картинах. Она покачала головой, и на ее губах появилась грустная, понимающая улыбка.

— Дело не в картинах, Скара. Дело не в том, понимаешь ты их или нет, — терпеливо объяснила она, словно маленькому ребенку. — Дело в том, что ты стоял там со скучающим видом, пока Янь Фэй с восторгом рассказывала о том, что ей нравится. Дело в том, что ты фыркнул, когда Син Цю делился своими мыслями. Ты обесценил не картины. Ты обесценил их чувства. Я не понимаю половину вещей в твоей компашке. Я не понимаю, почему ты дружишь с Дотторе. Я не понимаю, зачем Синьоре нужно быть такой холодной. Но я не смеюсь над этим. Потому что это твой мир, и я его уважаю, — она замолчала, давая ему осознать ее слова. — От тебя не требовалось разбираться в искусстве. От тебя не требовалось изображать восторг. От тебя требовалось просто постоять молча. Просто… быть рядом. Как мебель, — она позволила себе легкую, горькую усмешку. — Красивая, язвительная, но молчаливая мебель. Хотя бы на те пять минут, пока мои друзья говорили о том, что для них важно. Ты бы смог это сделать?

И на этот раз он не нашел ни одного оправдания. Ни одного язвительного комментария. Он просто смотрел на нее, и в его фиолетовых глазах впервые за весь вечер отразилось чистое, незамутненное понимание. Он облажался. По-крупному. И он это понял.

Люмин больше ничего не сказала. Она просто развернулась, открыла дверь подъезда и скрылась внутри, оставив его одного на улице, наедине с этой простой и убийственной истиной.

* * *

На следующий день Люмин проснулась с тяжелым сердцем. Она была уверена, что он будет дуться. Или, что еще хуже, сделает вид, что вчерашнего разговора не было, и продолжит вести себя так, будто ничего не произошло. Когда утром раздался звонок в дверь, она приготовилась к худшему.

Но когда она открыла, то увидела его, прислонившегося к стене в коридоре с таким видом, будто он ждал ее целую вечность. Он выглядел уставшим, но на его лице не было ни злости, ни привычной язвительности. В руках он держал пять элегантных кремовых конверта с золотым тиснением.

— Что это? — настороженно спросила она, ее рука все еще лежала на дверной ручке, готовая захлопнуть дверь в любой момент.

— Билеты, — бросил он, протягивая их ей. Голос был ровным, почти безразличным. — На выставку каллиграфии династии Тан в Национальном музее. Сказали, очень эксклюзивно. Для тебя и твоего… интеллектуального кружка.

Люмин замерла, глядя на дорогие на вид билеты, а потом на его непроницаемое лицо. Он не извинялся. Не просил прощения. Он просто... совершил поступок. Это была его версия оливковой ветви. Неуклюжая, высокомерная, но абсолютно безошибочная. Он услышал ее.

Убедить друзей было сложнее.

— Он издевается? — скептически спросила Кэ Цин по видеосвязи тем же вечером, внимательно разглядывая билет, который Люмин поднесла к камере. — После вчерашнего фиаско он зовет нас на выставку каллиграфии? Это какой-то новый уровень сарказма.

— Это похоже на ловушку, — вторила ей Янь Фэй. — Мы придем, а он будет стоять там и комментировать толщину линий туши. Или скажет, что его почерк лучше.

Но любопытство, помноженное на привлекательность слова «эксклюзивно», победило. Ближе к середине дня они снова встретились у музея, на этот раз — величественного, с колоннами и мраморными ступенями. Друзья Люмин были напряжены, как струны, готовые в любой момент дать отпор новой порции сарказма.

И Скарамучча их не разочаровал. Только совершенно не так, как они ожидали. Он вошел в первый зал, где в полумраке под стеклом лежали древние, пожелтевшие свитки, и замер. Он подошел к витрине и склонился над ней с таким серьезным и сосредоточенным видом, будто перед ним лежала карта сокровищ. Он задумчиво потрогал подбородок. Прищурился.

— Невероятно, — произнес он громким, благоговейным шепотом, который эхом разнесся по залу, заставив смотрительницу строго на него посмотреть. — Какая чистота линий! Какая гармония! Этот единственный росчерк туши… он содержит в себе всю боль и мудрость целой эпохи. Вы чувствуете это?

Янь Фэй, Син Цю и Кэ Цин в полном недоумении переглянулись. Это точно тот же человек, что и вчера?

У следующего экспоната — старинной селадоновой вазы с едва заметным рисунком цветущей сливы — он чуть ли не припал на колено, словно рыцарь перед своей королевой.

— Какая тонкая работа! — восторженно вещал он, обращаясь к их ошарашенной компании. — Посмотрите на этот изгиб. Он бросает вызов самой гравитации! Это не просто ваза, это молчаливый диалог мастера с вечностью!

Люмин сначала хотела провалиться сквозь мраморный пол от стыда. Это было так... преувеличенно. Но потом она посмотрела на его абсолютно серьезное, почти страдальческое лицо, на то, как он с видом заправского искусствоведа жестикулирует, и ее прорвало. Он переигрывал. Это была его уникальная, язвительная, доведенная до абсурда версия извинения.

Когда он остановился у третьего экспоната — простого, гладкого речного камня с одним-единственным иероглифом — и начал с трагическим надрывом в голосе рассуждать о «лаконичности формы, отражающей всю глубину дзенской пустоты», Люмин больше не могла сдерживаться. Она прикрыла рот рукой, но ее плечи тряслись от беззвучного, судорожного смеха.

Син Цю, большой любитель театра, кажется, начал что-то понимать и с неподдельным интересом наблюдал за этим моноспектаклем. Янь Фэй выглядела так, будто увидела призрака, вселившегося в тело парня ее подруги. А Кэ Цин смотрела на Скарамуччу с аналитическим прищуром, словно пыталась решить сложнейшую логическую задачу и понять, где заканчивается искренность и начинается издевательство.

Скарамучча, заметив смех Люмин, на долю секунды бросил на нее взгляд. В его фиолетовых глазах плясали черти, а в уголке губ пряталась едва заметная усмешка, которую видела только она.

«Довольна?» — говорил этот взгляд. Он снова повернулся к камню.

— А теперь, друзья, — торжественно объявил он, — я предлагаю помолчать и по полчаса поосматривать этот шедевр. Я готов.

И тут Люмин уже не выдержала. Она рассмеялась в голос. Звонко, счастливо, на весь тихий, почтительный музейный зал. И этот звук, отразившийся от высоких потолков, был лучшим ответом на его невысказанное извинение. Он понял: оно принято.

День был серым и плаксивым. Низкие, тяжелые тучи цеплялись за крыши университетских зданий, а мелкий, настырный дождь превращал асфальт в черное, блестящее зеркало. Люмин, укутавшись в шарф и раскрыв свой большой желтый зонт — единственное яркое пятно в этой монохромной картине, — брела по мокрому тротуару. Мысли ее были далеко: список продуктов, предстоящий зачет, нелепая шутка Итто на последней перемене... Она была так погружена в этот внутренний мир, что совершенно не смотрела по сторонам.

Она как раз огибала угол здания биохимической лаборатории, откуда всегда пахло чем-то странным, когда из-за него, словно черт из табакерки, выскочила высокая фигура.

Столкновение было неизбежно. Раздался глухой стук, когда ее плечо врезалось в чью-то грудь, и звонкий шлепок ее зонта о землю. Стопка бумаг, которую нес незнакомец, взмыла в воздух, на мгновение зависнув, как стая белых птиц, а затем рассыпалась по мокрому, грязному асфальту, мгновенно начиная впитывать влагу.

— Черт! — раздалось громкое, полное искреннего негодования ругательство.

— Ой, простите, пожалуйста! — выпалила Люмин, инстинктивно делая шаг назад и чуть не поскользнувшись.

Высокий парень, не обращая на нее внимания, раздраженно взлохматил свои и без того растрепанные синие волосы и рухнул на корточки, отчаянно пытаясь спасти свои драгоценные листы от превращения в бумажную кашу. Когда он поднял голову, чтобы испепелить взглядом виновницу катастрофы, Люмин замерла.

Дотторе.

Но это был не тот Дотторе с вечеринок — театральный, громкий, одетый с иголочки. Этот был в простой серой толстовке с капюшоном, старых джинсах и с таким выражением на лице, будто у него только что украли Нобелевскую премию.

— А, это ты, мышка, — он хмыкнул, узнав ее. В его голосе не было обычной драмы, только чистое, концентрированное раздражение. — Ну конечно. Кому еще было сбить меня с ног в самый ответственный момент.

Старая Люмин бы пролепетала еще тысячу извинений и сбежала, сгорая от стыда. Но новая Люмин, увидев не пугающего безумца, а просто уставшего и расстроенного парня, сделала нечто иное. Она решительно захлопнула свой зонт, бросила его на землю и тоже опустилась на корточки.

— Я помогу, — сказала она.

— Валяй, — буркнул он. — Все равно хуже уже не будет.

Они молча принялись собирать размокшие, прилипшие к асфальту листы. Люмин старалась не смотреть на содержание, но взгляд невольно выхватывал сложные химические формулы, диаграммы и графики, похожие на таинственные руны.

И тут ее пальцы наткнулись на один лист, который разительно выделялся из остальных. На нем не было формул. Там был очень детальный, карикатурный и невероятно смешной шарж на Скарамуччу. Он был изображен с маленькими дьявольскими рожками, хвостиком и крайне недовольным выражением лица, а в руках держал чашку с ледяным кофе. Подпись, сделанная размашистым почерком, гласила: «Объект №6. Реакция на дефицит кофеина. Вывод: НЕ ПОВТОРЯТЬ ЭКСПЕРИМЕНТ В РАДИУСЕ 10 МЕТРОВ ОТ ЖИВЫХ СУЩЕСТВ».

Люмин не смогла сдержать тихий смешок.Дотторе, услышав ее, покосился. Он проследил за ее взглядом, увидел рисунок в ее руках, и его лицо расплылось в широкой, заговорщической ухмылке.

— А, это. Мои полевые заметки по психологии, — сказал он, забирая у нее рисунок. — Наш общий друг — ходячий научный эксперимент с удивительно предсказуемыми реакциями. Весьма забавный, надо сказать.

Они собрали почти все. Остался последний, самый важный на вид лист, который порыв ветра унес прямо в центр большой, грязной лужи. Он плавал там, как маленький белый кораблик, идущий ко дну. Дотторе с тоской на него посмотрел.

— Блин. Там самое главное... Все расчеты.

Не раздумывая ни секунды, Люмин встала и шагнула прямо в лужу. Ледяная вода хлынула в ее ботинки, промачивая носки, но она дотянулась до листа и осторожно, чтобы не порвать, подняла его. Чернила уже начали живописно расплываться. Она протянула мокрый, но спасенный лист Дотторе.

Он замер. Он смотрел сначала на драгоценный лист, потом на ее насквозь мокрый ботинок, из которого капала вода, потом ей в глаза. На его лице было выражение чистого, незамутненного шока.

— Ты... ты в своем уме? — спросил он, и в его голосе не было ни капли научного анализа или театральности. Только простое, человеческое удивление. — Зачем?

Люмин пожала плечами, пытаясь вылить воду из ботинка и чувствуя себя немного глупо.

— Не знаю. Показалось, что это важно.

Дотторе смотрел на нее еще несколько секунд, а потом рассмеялся. Громко, искренне, без всякой примеси безумия. Это был смех обычного парня, которого только что удивили до глубины души.

— Черт, мышка, а ты безбашенная, — сказал он, качая головой. — Скара был прав, в тебе определенно что-то есть.

Он взял у нее лист, кое-как привел в порядок всю стопку и сунул ее под свою толстовку, как самое дорогое сокровище.

— Ладно, спасибо, — бросил он почти небрежно, но в его глазах читалась неподдельная благодарность. — Я твой должник. Если Скара будет тебя доставать, скажи мне, я подмешаю ему в кофе слабительное.

И с этими словами он подмигнул ей, натянул на голову капюшон и стремительно зашагал прочь под дождем, оставив Люмин стоять посреди улицы с мокрыми ногами, растрепанными волосами и странным чувством, что она только что увидела настоящего Дотторе. И он ей даже... понравился. Как друг, конечно. .

* * *

Прогулка по лужам возымела последствия. На следующее утро Люмин проснулась от ощущения, будто ее голова набита ватой, а в горле поселился ежик. Она с трудом поднялась с кровати, и мир качнулся. Градусник показал неутешительные 38.2.

«Вот тебе и героизм», — хрипло подумала она, кутаясь в одеяло.

Пришлось написать старосте и остаться дома. Весь день она провела в полудреме, изредка вставая, чтобы выпить горячего чая. Телефон разрывался от сообщений в общем чате, но у нее не было сил даже читать их.

Ближе к вечеру в дверь постучали. Люмин с трудом встала, накинула халат и побрела к входу, думая, что это курьер с доставкой еды, которую она заказала час назад. Она, не глядя в глазок, открыла дверь.

На пороге стоял Скарамучча. В одной руке он держал свой рюкзак, а в другой — большой бумажный пакет из аптеки. На его лице было привычное хмурое и немного брезгливое выражение.

— Почему на пары не пришла? — спросил он вместо приветствия, бесцеремонно входя в квартиру и закрывая за собой дверь.

— Заболела, — прохрипела Люмин, указывая на свое красное лицо и растрепанные волосы, как на очевидное доказательство. Он окинул ее критическим взглядом с головы до ног.

— Вижу. Выглядишь еще хуже, чем обычно.

Он прошел на кухню, поставил пакет на стол и начал выкладывать его содержимое: жаропонижающее, спрей для горла, пастилки от кашля, несколько пакетиков с порошком от простуды и даже упаковку витамина С. Люмин молча наблюдала за ним, ошарашенная.

— Откуда ты...

— Дотторе сказал, — бросил он, не поворачиваясь. Он налил воду в чайник и включил его. — Рассказал, как одна идиотка вчера решила искупаться в луже, спасая его макулатуру.

Он наконец повернулся и скрестил руки на груди, впиваясь в нее своим фиолетовым взглядом. На его лице была смесь раздражения и чего-то еще, что она не могла расшифровать. Беспокойство?

— Так и знал, что от него одни проблемы. Надо было ему те каракули на голову надеть. Стоило оно того, чтобы теперь валяться с температурой?

Он говорил как всегда язвительно, но его действия говорили об обратном. Он уже рылся в ее кухонном шкафчике в поисках чашки, чтобы развести ей лекарство.

Люмин смотрела на его напряженную спину, на разложенные на столе лекарства, и на ее губах появилась слабая, но теплая улыбка.

— Стоило, — тихо сказала она.

Он замер, а потом медленно обернулся.

— Почему?

— Потому что он обещал подмешать тебе слабительное, если ты будешь меня доставать. Теперь у меня есть на тебя компромат.

Скарамучча смотрел на нее секунду, потом вторую. А потом на его губах появилась его редкая, кривая усмешка.

— Вот значит как, звёздочка, — протянул он. — Отращиваешь не только клыки, но и связи на стороне. Опасно.

Он налил кипяток в чашку, бросил туда пакетик с лекарством и размешал.

— Пей. И чтобы завтра была в универе. Без тебя скучно. А я пока схожу в магазин, куплю тебе фруктов, витамины все-таки нужны.

Когда Скарамучча ушёл, несмотря на пульсирующую боль в висках и заложенный нос, Люмин расположилась на кровати, обложившись подушками, и пыталась вникнуть в конспект по истории права. Болезнь болезнью, а сессию никто не отменял. В ее маленькой, уютной квартире царила благословенная тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц и ее собственным сопением.

Эта идиллия была разрушена внезапным, настойчивым стуком в дверь. Даже не стуком, а серией мощных ударов, от которых, казалось, задрожали стены.

Люмин вздрогнула, решив, что это землетрясение или сосед опять двигает мебель. Она собиралась проигнорировать, но стук повторился, на этот раз сопровождаемый нетерпеливым голосом:

— Эй, открывай! Операция «Спаси больного друга» началась!

Люмин с неохотой сползла с кровати и направилась открывать дверь незванному громкому гостю.

На пороге, с видом триумфатора, стоял Итто. За ним, с виноватой улыбкой и большим контейнером в руках, — Тома. Следом, скрестив руки на груди и с выражением вселенской усталости на лице, — Синобу.

— Что... что вы все здесь делаете? — прохрипела Люмин, ошарашенно глядя на незваных гостей.

— Скара сказал, ты заболела! А больных друзей в беде не бросают! — провозгласил Итто, бесцеремонно входя в ее комнату.

— Я принес тебе куриный суп, — мягко сказал Тома, ставя контейнер на прикроватную тумбочку. — Мама говорит, лучшее лекарство.

— Лучшее лекарство — это покой, а не крики Итто, — сухо заметила Синобу.

Но это был еще не конец.

Из-за их спин в коридоре показалась еще одна фигура. Дотторе, в своей обычной толстовке, с любопытством заглянул в комнату.

— А, пациент в сознании. Отлично, — констатировал он. — Я пришел проконтролировать состояние. Все-таки я несу частичную ответственность за первопричину заболевания.

Люмин уже не знала, смеяться ей или плакать. Ее маленькая комната вдруг стала центром всеобщего внимания. Но апофеозом стала последняя гостья. В дверном проеме, словно королева, осматривающая свои новые, довольно скромные владения, появилась Синьора. Она окинула комнату ледяным, брезгливым взглядом, задержавшись на разбросанных учебниках. Итто и Дотторе мгновенно притихли.

— Какой беспорядок, — произнесла она, и ее голос был подобен звону льда. — Мы же не можем позволить, чтобы девушка нашего друга умерла от обычной простуды. Это было бы крайне непродуктивно.

Она не вошла в комнату, а осталась стоять на пороге, словно ее дорогая обувь боялась соприкоснуться с этим миром простых смертных. Люмин сидела на кровати, окруженная учебниками, с красным носом и температурой, и смотрела на эту немыслимую компанию. Громкий и добродушный Итто. Заботливый Тома. Рассудительная Синобу. Безумный Дотторе. И ледяная королева Синьора. Все они, по какой-то совершенно непонятной причине, притащились к ней домой.

Она обвела взглядом этот балаган — суп, насмешливые взгляды, непрошеная забота — и поняла, что ее тихая, спокойная жизнь, кажется, закончилась. Окончательно. И, что самое странное, под всей этой головной болью и раздражением, она почувствовала укол чего-то теплого. Они пришли. Эти сумасшедшие, невыносимые люди пришли, потому что она заболела.

Итто, заметив разложенные на кровати учебники, решительно шагнул вперед.

— Ты чего, больная учишься? Непорядок! — провозгласил он и, прежде чем Люмин успела среагировать, схватил ее конспект по истории права. — Так, что тут у нас... «Римское право»? Пф-ф, ерунда! Мы это на первом курсе щелкали как орешки!

— Итто, ты сдал этот предмет с третьего раза, — тут же вставила Синобу, но ее никто не слушал.

Идею подхватил Дотторе. Он с научным любопытством выхватил у нее из рук учебник по социологии.

— «Теории социального конфликта»? Интересно, — он быстро пролистал страницы. — Примитивно, конечно, но для гуманитариев сойдет. Я могу изложить эту тему с точки зрения нейробиологии агрессии. Будет гораздо убедительнее.

— У нее вырывают конспекты! — воскликнул Итто, и его лицо озарила гениальная, по его мнению, идея. — Ребята, а давайте мы за нее все напишем! Ты лежи, лечись, а мы тут все порешаем! Мы же это все проходили на твоем первом курсе!

Сказано — сделано. В следующее мгновение ее маленькая комната превратилась в хаотичный учебный штаб. Итто, с видом знатока, уселся на пол и принялся громко диктовать Томе что-то про «этого чувака, Цезаря, который был крутым, но его предали». Тома терпеливо пытался превратить этот поток сознания в связный текст. Синобу, вздохнув, отобрала у Дотторе учебник по социологии.

— Если ты напишешь ей про нейробиологию, ее отчислят. Дай сюда, я помню эту тему.

Дотторе не обиделся. Он с не меньшим энтузиазмом схватил ее тетрадь по философии, бормоча себе под нос: «Ницше? О, этого парня я понимаю. У нас с ним много общего...»

Даже Синьора, которая до этого брезгливо стояла в дверях, с ленивой грацией подошла к столу, взяла в руки листок с планом эссе по культурологии и окинула его критическим взглядом.

— «Влияние эпохи Возрождения на современную моду»? — она хмыкнула. — Какая банальность. Но я, так и быть, набросаю пару тезисов. По крайней мере, это будет стильно.

Люмин сидела посреди этого бедлама, обложившись подушками. Ее голова гудела, но уже не от болезни, а от происходящего. Они отняли у нее учебники. Они пишут за нее конспекты. Ее комната, ее тихое убежище, превратилась в филиал сумасшедшего дома.

Итто спорил с Томой о датах правления Августа. Дотторе что-то яростно черкал в ее тетради, хихикая. Синобу строго редактировала чьи-то каракули. А Синьора, присев на краешек стула, тонкими, изящными пальцами выводила на листке что-то, что, несомненно, получит высший балл.

Люмин как раз пыталась разобрать, что пишет Дотторе в ее тетради по философии (это было похоже на кардиограмму вперемешку с цитатами на немецком), когда в дверях появилась еще одна фигура.

Это был Тарталья.

Он стоял в коридоре, одетый в простую спортивную куртку, и в его руках был бумажный пакет с логотипом популярной пекарни. Он выглядел так, будто просто проходил мимо и решил заглянуть. Но как только он увидел, что творится в комнате, его уверенная улыбка слегка померкла.

Все на секунду замолчали. Итто уставился на него с вопросом «А ты еще кто такой?». Синобу одарила его коротким аналитическим взглядом. Дотторе оторвался от своих записей с любопытством хищника. А Синьора удостоила его лишь мимолетным, ледяным кивком.

— Э-э-э... привет, — сказал он, обращаясь вроде бы ко всем и ни к кому конкретно. Его взгляд метнулся к Люмин, которая сидела на кровати с растерянным видом. — Я... это... услышал, что ты заболела, — он неловко поднял пакет. — Принес тебе булочки. Говорят, свежая выпечка поднимает боевой дух.

Наступила неловкая пауза. Было очевидно, что он не ожидал застать здесь всю эту компанию. Он сам не знал, зачем сюда пришел. Просто услышал от кого-то в общем чате, что та самая девочка, с которой было так весело в бассейне, слегла с температурой. И ноги как-то сами его сюда принесли. Он думал, что просто отдаст булочки и уйдет, но теперь оказался втянут в этот странный спектакль.

— О, еще один помощник! — радостно воскликнул Итто, нарушая тишину. — Ты в чем шаришь? История? Социология? Философия?

Тарталья моргнул, сбитый с толку.

— Э-э... я больше по физкультуре. Могу за тебя нормативы сдать.

— Типичный ответ для образца с преобладанием мышечной массы над нейронной, — пробормотал Дотторе, возвращаясь к своей тетради.

Тарталья проигнорировал его, его взгляд снова был прикован к Люмин. Он видел ее — бледную, с красным носом, но с той же искрой в глазах, которую он помнил. И он снова почувствовал тот самый укол... интереса. Или чего-то большего.

Он шагнул в комнату, стараясь не наступить на разбросанные книги, и поставил пакет с булочками на тумбочку, рядом с супом Томы.

— Выздоравливай, — тихо сказал он, обращаясь только к ней.

Именно в этот момент дверь снова открылась, и в квартиру вошел Скарамучча.

Он замер на пороге, окинув комнату тяжелым, убийственным взглядом. Он увидел Итто, развалившегося на полу. Увидел Тому и Синобу. Увидел Дотторе и Синьору. Он увидел свою квартиру, превращенную в балаган.

А потом его взгляд остановился на Тарталье, который стоял слишком близко к кровати его девушки. В комнате мгновенно стало холоднее на десять градусов.

— Какого черта, — прошипел Скарамучча, и это прозвучало как объявление войны. — Вы что, все здесь делаете? Стоило на пятнадцать минут уйти...

Воздух в комнате мгновенно стал плотным. Все разговоры и смешки замерли. Взгляд Скарамуччи, холодный и острый, как скальпель, прошелся по каждому из присутствующих, но в итоге намертво вцепился в Тарталью.

Тарталья, в свою очередь, не отвел глаз. Его легкая улыбка никуда не делась, но стала напряженной, как натянутая тетива. Он стоял между Скарамуччей и кроватью Люмин, и это молчаливое противостояние было громче любого крика. Первым, как ни странно, тишину нарушил не Скарамучча.

— Мы пришли проведать больную, — спокойно сказал Тарталья, его голос был ровным и почти дружелюбным, что делало его еще более вызывающим.

— И конспекты за нее написать! — с гордостью подхватил Итто, совершенно не чувствуя напряжения. — Смотри, Скара, мы тут почти всю ее домашку сделали! Ты должен нами гордиться!

— Я наблюдаю повышенную агрессию у объекта №6, — с научным интересом пробормотал Дотторе, делая пометку в своем воображаемом блокноте. — Классическая реакция альфа-самца на вторжение конкурента.

Скарамучча проигнорировал их всех. Он сделал медленный, хищный шаг в комнату, его взгляд не отрывался от Тартальи.

— Тебя, — прошипел он, — я не звал.

— А меня и не нужно звать, чтобы проведать друга, — парировал Тарталья, не сдвинувшись с места.

Люмин смотрела на них, и ее головная боль усилилась в сто раз. Ее комната. Ее маленькая, уютная комната превратилась в арену для гладиаторских боев. Ее друзья сидели в заложниках у этой немой дуэли.

Она хотела что-то сказать, но ее опередила Синьора. Она смерила обоих ледяным взглядом и с усталой брезгливостью произнесла:

— Мальчики, может, вы выйдете на улицу и померяетесь... чем вы там обычно меряетесь? А то здесь становится душно от такого количества тестостерона.

Но они ее не слышали. Они были в своем мире, состоящем из невысказанных угроз и давнего соперничества. И тогда Люмин поняла, что с нее хватит.

— ХВАТИТ!

Ее хриплый, больной голос прозвучал так неожиданно громко и властно, что все в комнате вздрогнули. Даже Скарамучча и Тарталья оторвали друг от друга взгляды и уставились на нее. Она села на кровати, отбросив одеяло. Ее щеки пылали от температуры и гнева, а глаза горели яростным огнем.

— Это. Моя. Комната, — отчеканила она каждое слово. — Вы двое со своим выяснением отношений, — ее взгляд пригвоздил к месту Скарамуччу и Тарталью, — на кухню. Сейчас же.

Наступила оглушительная тишина. Все смотрели на то, как эта больная, уставшая девушка в дурацкой пижаме только что отчитала двух самых опасных парней, которых они знали.

Скарамучча выглядел так, будто его ударили. Его гнев столкнулся с ее неожиданным приказом, и он на мгновение растерялся. Тарталья же, наоборот, был в полном восторге. На его лице промелькнуло такое искреннее восхищение, что он едва не рассмеялся.

Не говоря ни слова, он первым развернулся и, бросив на Скарамуччу вызывающий взгляд «Ну что, идем?», направился на кухню.

Скарамучча сжал кулаки так, что побелели костяшки. Он бросил на Люмин испепеляющий взгляд, но, к своему собственному удивлению, подчинился. Он развернулся и пошел следом за Тартальей, оставив за собой ошеломленных друзей и Люмин, которая вдруг почувствовала себя невероятно уставшей, но в то же время — хозяйкой положения.

Именно в тот момент, когда Скарамучча и Тарталья, сверля друг друга взглядами, скрылись на кухне Люмин, а ошеломленные «помощники» неловко переглядывались, в дверь снова позвонили. На этот раз — тихий, мелодичный звонок. Все замерли.

— Я открою! — вызвался Тома, явно желая разрядить обстановку.

Он открыл дверь, и на пороге оказались Кэ Цин, Янь Фэй и Син Цю. В руках у Кэ Цин была корзинка с фруктами, а у Син Цю — стопка классических фильмов. Они выглядели как идеальная группа поддержки для больного друга.

— Привет, мы услышали, что Люмин не... — начала Кэ Цин и осеклась.

Ее взгляд скользнул за спину Томы и расширился от шока. Она увидела их лучшую подругу, сидящую на кровати с красным носом. А вокруг нее... был полный хаос.

Огромный парень с белыми волосами сидел на полу и громко спорил о чем-то с парнем в толстовке, похожим на сумасшедшего профессора. Рассудительная девушка пыталась навести порядок в разбросанных тетрадях. А у окна стояла пугающе элегантная женщина, которая выглядела так, будто вся эта квартира — досадное недоразумение.

— Люмин... — выдохнула Кэ Цин, не в силах подобрать других слов. — Что. Здесь. Происходит?

Янь Фэй и Син Цю заглянули в комнату из-за ее плеча, и их лица выражали такое же абсолютное недоумение. Это было похоже на сцену из абсурдистского фильма.

Люмин издала тихий стон и просто закрыла лицо руками. Она не злилась. Она была... перегружена. Ее тихая, маленькая квартира, ее убежище, превратилось в перекресток двух вселенных, которые никогда не должны были пересекаться.

— Мы... э-э... помогаем с учебой, — попытался спасти ситуацию Тома, виновато улыбаясь.

— О, еще подкрепление! — обрадовался Итто. — Заходите, ребята! Места, правда, нет, но в тесноте, да не в обиде!

В этот момент из кухни донесся приглушенный, но яростный шепот Скарамуччи:

— ...я не потерплю твоего присутствия рядом с ней, ты понял?

А в ответ — спокойный, издевательский голос Тартальи:

— А кто тебя спрашивает? Она не твоя собственность. Я просто пришел навестить друга, а ты там себе чего-то надумал.

Кэ Цин перевела взгляд с хаоса в комнате на дверь кухни, откуда доносились голоса, потом обратно на свою несчастную подругу, которая, казалось, вот-вот растворится от смущения и усталости. Лицо Кэ Цин стало каменным. Она решительно шагнула в квартиру, обошла Итто, как опасное препятствие, и села на краешек кровати рядом с Люмин, положив ей руку на плечо.

— Так, — сказала она тихо, но властно, обращаясь только к Люмин. — Я ничего не понимаю, но это неважно. Ты сейчас выпьешь чай с имбирем, который принесла Янь Фэй. Потом мы включим тебе какой-нибудь легкий фильм, который принес Син Цю. А все... остальные... — она обвела взглядом шумную компанию Скарамуччи. — ...пусть разбираются со своими делами сами.

Люмин подняла на нее глаза, полные безмерной благодарности. Она не могла их выгнать — это было не в ее стиле. Но появление ее собственных друзей в этом безумии было похоже на высадку спасательного десанта. Кэ Цин не стала кричать или ругаться. Она просто создала вокруг Люмин маленький островок спокойствия посреди этого шторма. И этого было достаточно.

А на кухне спор продолжался, и двое парней даже не подозревали, что битва за внимание Люмин только что была проиграна — чаю с имбирем и старому доброму кино.

Кэ Цин действовала с эффективностью кризисного менеджера. Чай с имбирем был заварен. Ноутбук с фильмом был водружен на колени Люмин. А ее друзья — Кэ Цин, Янь Фэй и Син Цю — создали вокруг кровати плотное кольцо обороны, ведя тихие, успокаивающие разговоры и полностью игнорируя остальной хаос.

Компания Скарамуччи, лишенная своего «пациента», постепенно сбавила обороты. Дотторе с интересом наблюдал за действиями «контрольной группы Люмин». Итто пытался завести разговор с Син Цю о комиксах, но тот вежливо его отшил. Синьора, поняв, что ее миссия по «предотвращению непродуктивной смерти» выполнена, смерила всех взглядом и собиралась уходить.

Именно в этот момент из кухни вышли Скарамучча и Тарталья. Их спор, кажется, зашел в тупик, и на обоих лицах застыло выражение упрямого раздражения. Они увидели эту новую диспозицию — два четко очерченных лагеря, а в центре — Люмин, наконец-то выглядящая умиротворенной.

— Так, все! — неожиданно для всех воскликнула Янь Фэй, которая до этого молчала, но теперь ее глаза горели энтузиазмом. — Я не знаю, что это за день и что здесь происходит, но это исторический момент! Такого сборища не было и, возможно, больше никогда не будет! Мы должны это запечатлеть! — она достала телефон. — Общее фото!

Идея была настолько абсурдной, что на мгновение все замерли.

— Ты серьезно? — скептически протянула Синьора.

— Отличная идея! — тут же взревел Итто. — Я буду в центре!

Начался полный хаос. Янь Фэй, как режиссер, пыталась всех расставить.

— Так, вы, высокие, назад! Итто, нет, не в центр, ты заслонишь Люмин! Тома, встань рядом с ним. Синобу, ты где? Кэ Цин, не будь такой серьезной!

Скарамучча и Тарталья, как по команде, попытались встать по обе стороны от кровати Люмин, но, встретившись взглядами, тут же разошлись в разные концы импровизированной группы, как два одноименно заряженных магнита.

Синьора отказалась садиться на пол и встала сзади, скрестив руки и одарив камеру своим самым ледяным взглядом. Дотторе попытался сделать «рожки» Итто, но тот был слишком высоким. Син Цю просто стоял с вежливой, чуть растерянной улыбкой.

В итоге, после нескольких минут суеты, все кое-как разместились. В центре, на кровати, сидела уставшая, но улыбающаяся Люмин. По бокам от нее — ее верные друзья. А позади них, на разных уровнях и в разных позах, стояла вся разношерстная, невозможная, хаотичная компания Скарамуччи. Янь Фэй поставила телефон на таймер и вбежала в кадр.

— Улыбаемся!

Щелк. На фотографии остался запечатлен момент чистого безумия. Улыбающаяся Люмин. Заботливая Кэ Цин. Восторженная Янь Фэй. Смущенный Син Цю. Сияющий Итто. Спокойный Тома. Усталая Синобу. Заинтересованный Дотторе. Высокомерная Синьора. И два парня, стоящие как можно дальше друг от друга, но смотрящие в одну точку — на смеющуюся девушку в центре этого хаоса.

Два мира столкнулись, пошумели, чуть не подрались, но в конце концов смогли поместиться на одной маленькой, нелепой фотографии. И это было лучшее лекарство, которое Люмин могла себе представить.

Вскоре постепенно, одна за другой, группы начали расходиться. Сначала — друзья Люмин. Кэ Цин бросила на нее последний ободряющий взгляд, пообещав написать позже. Янь Фэй и Син Цю помахали ей рукой с порога, оставив на столе корзинку с фруктами и стопку дисков.

Затем, с шумом и гамом, эвакуировалась компания Скарамуччи. Итто громко желал ей скорейшего выздоровления, чтобы они могли «помериться силами в какой-нибудь видеоигре». Тома виновато улыбнулся и забрал пустой контейнер из-под супа. Синобу просто кивнула, окинув комнату последним строгим взглядом. Дотторе на прощание подмигнул ей, сказав: «Если станет хуже, звони, проведем полевые испытания нового препарата». Синьора ушла первой, не попрощавшись, но Люмин заметила, как она оставила на столике маленький, элегантный флакончик с ароматическим маслом.

Последними, после еще одной напряженной перепалки на пороге, ушли Скарамучча и Тарталья. Скарамучча бросил на нее короткое «Я позвоню», в котором слышалось и раздражение, и беспокойство. Тарталья же просто улыбнулся ей той самой открытой, чуть виноватой улыбкой и тихо сказал: «Выздоравливай».

И вот, дверь закрылась. Наступила тишина. Густая, звенящая после всего этого хаоса. Люмин откинулась на подушки, чувствуя, как уходит адреналин, оставляя после себя лишь усталость и температуру. Она медленно обвела взглядом свою маленькую квартиру.

Это был ее мир. Ее тихое, упорядоченное пространство. Но сейчас оно выглядело иначе. На столе стоял суп от Томы, булочки от Тартальи, фрукты от ее друзей и Скарамуччи, лекарства, купленные им, и даже этот странный флакончик от Синьоры. На полу валялись ее тетради. Она взяла одну. На странице, посвященной римскому праву, красовалась размашистая надпись Итто: «Цезарь был крутым чуваком!!! Его предали друзья, не будь как Цезарь!!!». Она открыла другую — по философии. Там был аккуратный, но совершенно безумный конспект Дотторе о Ницше, полный непонятных символов.

Ее жизнь всегда была похожа на ее конспекты — аккуратная, предсказуемая, расписанная по пунктам. А теперь в нее ворвались эти люди со своими восклицательными знаками, безумными теориями, непрошеной заботой и язвительными комментариями. Они перевернули все с ног на голову.

Она взяла телефон и открыла последнее фото. Вся эта невозможная, разношерстная толпа в ее маленькой комнате. И она — в центре. Уставшая, больная, но улыбающаяся.

Она смотрела на это фото, и ее сердце наполнилось таким теплом, что, казалось, температура поднялась еще на градус. Раньше ее мир состоял из нее самой и трех лучших друзей. Это была тихая, безопасная гавань. А теперь... теперь ее жизнь превратилась в шумный, непредсказуемый, иногда пугающий, но невероятно оживленный порт.

Она вспомнила, как стояла в одиночестве в первый день учебы в университете, не зная, куда себя деть. А сегодня, в ее собственной квартире, ей не хватило места, чтобы вместить всех, кто пришел ее проведать.

Она закрыла глаза, и на ее губах появилась слабая, но счастливая улыбка. Оказывается, теперь у нее столько друзей.

Тот день, когда вся компания Скарамуччи — от громкого Итто до ледяной Синьоры — ввалилась в маленькую квартирку Люмин, стал точкой невозврата. Они пришли проведать «девушку Скары», а оказались в гостях у Люмин. Они увидели ее мир: тихий, уютный, полный книг и совершенно непохожий на их собственный.

Пока «компания Скарамуччи» шла от ее дома к метро, атмосфера была другой. Они обсуждали не свои обычные темы, а ее.

— А ее друзья милые, — неожиданно заметил Тома. — Так переживали.

— Точно! Особенно та, что с фиолетовыми волосами! Она так строго на меня посмотрела, когда я слишком громко говорил! — с восторгом поделился Итто. — Почти как Синобу!

Разговор зашел о том, что они почти ничего не знают о жизни Люмин за пределами их компании. Оказалось, что у нее есть свой, интересный и насыщенный мир.

Эти события запустили цепную реакцию. В их общем чате, который раньше был наполнен шутками, понятными только им, теперь время от времени всплывало имя Люмин, и не только в контексте Скарамуччи.

Тиори, которая и до этого была недовольна появлением Люмин, наблюдала за этими изменениями с молчаливым раздражением. Она видела, как центр внимания смещается. Как ее тайная привязанность к Скарамучче становится все более безнадежной, потому что он, кажется, был по-настоящему увлечен. А теперь и вся компания попала под очарование этой «серой мышки».

Она перестала участвовать в разговорах. Долгое время ее иконка просто висела в списке участников, как молчаливый упрек. А потом, однажды вечером, без всякого предупреждения или скандала, в чате появилось системное уведомление:

Пользователь Тиори покинул(а) чат.

Ее уход был тихим, но все поняли его причину. Старый мир, где она была важной частью ближнего круга, рушился. На его месте строился новый, и в нем ей не было места.

Именно после ухода Тиори и того памятного визита к Люмин, идея об объединении миров возникла сама собой. Инициатором, как ни странно, стал Итто. Во время очередной прогулки, когда Тома предложил сходить в кино, Итто вдруг заявил:

— А давайте и друзей Мышки позовем! Та девчонка с розовыми волосами обещала мне объяснить какой-то закон! Это важно!

— Но у нас же нет их контактов, — заметил Тома.

— Так надо, чтобы были! — не унимался Итто. — Это неудобно! Вечно приходится через Мышку все передавать, как через испорченный телефон!

Идея, высказанная Итто в его обычной бесцеремонной манере, неожиданно нашла поддержку.

— Он прав, — кивнула Синобу.

Вечером Люмин получила сообщение от Томы, как от самого дипломатичного представителя их компании.

Тома

Люмин, привет! Мы тут подумали... Может, добавишь своих друзей в наш общий чат? Нам показалось, что они отличные ребята, и было бы здорово общаться всем вместе. Если они, конечно, не против

Люмин с улыбкой переслала это сообщение в свой чат. Ответ был единогласным и полным любопытства. В тот же вечер она, немного волнуясь, добавила в их чат Кэ Цин, Янь Фэй и Син Цю.

Кэ Цин

Всем привет. Надеюсь, у вас тут приличная компания

Итто

САМАЯ ЛУЧШАЯ!!! ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ!

Так два мира окончательно слились в один. Люмин перестала быть просто гостьей во вселенной Скарамуччи. Она стала связующим звеном, центром новой, большой и шумной галактики, где нашлось место и для книжных клубов, и для боев жуков-носорогов.

Так закончилась осень. Она не ушла тихо, а скорее сорвалась с календаря, как последний, самый яркий лист с дерева. Она промчалась ослепительным, золотисто-багряным пятном, оставив после себя шлейф из воспоминаний. В этой осени было всё: шумные вечеринки, где она научилась не бояться своего голоса; новые, странные, но такие настоящие друзья, которые писали за нее конспекты и тащили играть в дурацкие игры. И самое главное — первые в ее жизни отношения. С ним. С ее Скарамуччей. Осень пахла его парфюмом, корицей из их любимой кофейни и озоном после дождя, под которым они впервые поцеловались.

Но осень сменилась зимой. Резко, без предупреждения. Однажды утром город просто проснулся под низким, свинцовым небом, и воздух стал колким и тонким.

Люмин не любила это время года. Зима для нее всегда ассоциировалась с чем-то мрачным, темным, непроглядным и бесконечным. Она была похожа на антракт в театре жизни, когда гаснет свет, и ты остаешься один на один с темнотой и своими мыслями. В основном — из-за коротких, украденных дней. Идешь в университет рано утром — еще темно, улицы пустынны, а фонари бросают на мокрый асфальт дрожащие, неживые блики. Идешь домой после последней пары — уже снова темно. Словно и сама жизнь погружалась в этот сумрак, проживая лишь несколько серых часов между двумя ночами.

Обычно зимой на Люмин нападала легкая, тихая меланхолия. Будто волшебство закончилось, карета снова превратилась в тыкву, а яркий, красочный мир вокруг стал черно-белым.

Но эта зима должна была быть другой.

Она смотрела в окно на голые, черные ветви деревьев, похожие на вены на фоне серого неба, но не чувствовала привычной тоски. Потому что она была не одна.

Ее друзья и Скарамучча все еще были рядом. Их общий чат не умолкал ни на минуту, наполняя ее дни шумом и светом. Ее вечера были заняты не книгами в одиночестве, а походами в кино, игрой в настолки и его головой у нее на коленях, пока они смотрели какой-нибудь фильм.

Она смотрела на приближающуюся темноту, но не боялась ее. Она была уверена, что все вместе, этой большой, шумной, сумасшедшей компанией, они смогут зажечь столько огней, что их хватит, чтобы преодолеть любую, даже самую суровую зиму.

Она еще не знала, что именно этой зимой темнота придет не с неба. А из прошлого. И что никакие огни не смогут ее разогнать.

Зима окончательно вступила в свои права, укутав город в толстое, хрустящее одеяло снега. Мир стал ярче и тише. Звуки тонули в сугробах, а солнце, редкое и низкое, отражалось от белизны мириадами ослепительных искр.

Они шли домой после последней пары, и под их ногами скрипел снег — звук, который Люмин всегда любила. Он был похож на хруст сахара. Улицы уже начали наряжаться к Новому году. Витрины магазинов блестели от гирлянд, на окнах кафе красовались нарисованные снежинки, а в воздухе витал едва уловимый аромат хвои и мандаринов.

Люмин шла, держа Скарамуччу под руку, и чувствовала себя героиней рождественской сказки. Она прижалась щекой к его плечу.

— Проведем сегодня вечер вместе? — спросила она, предвкушая уютный вечер с фильмом и горячим какао. — Можем посмотреть какой-нибудь глупый рождественский фильм.

Скарамучча на мгновение замолчал, глядя на проезжающие машины.

— Вообще-то, есть другие планы, — сказал он. — Но тебя они тоже касаются. Если захочешь.

Люмин с любопытством посмотрела на него.

— Дотторе откопал где-то нашу старую игрушку, — усмехнулся он. — В которую мы рубились еще в школе, до одури. Собирает сегодня вечером в Дискорде старую гвардию. Я, он, Синьора… кажется, даже Тарталью позвал, не знаю, зачем, — он бросил на нее короткий, изучающий взгляд. — Будем трясти стариной и вспоминать, кто кого чаще побеждал. Если хочешь, можешь побыть с нами. Послушаешь, как мы кричим друг на друга.

Предложение было неожиданным. Люмин знала, что его дружба с Дотторе и Синьорой — это что-то особенное, что-то из его «прошлой» жизни, куда он нечасто ее пускал. Она почувствовала укол любопытства. Ей хотелось увидеть его таким, каким он был тогда. Услышать их общие шутки, понять, что их связывало. Это было похоже на возможность заглянуть в закрытую главу его биографии.

— Мне интересно, — честно ответила она. — Я не буду вам мешать? Я же совсем не умею играть.

— Не будешь, — он пожал плечами. — Просто будешь моей личной группой поддержки. Будешь смеяться, когда я буду побеждать, и утешать, когда проиграю. Хотя второго, конечно, не случится.

Он подмигнул ей, и его обычная самоуверенность вернулась.

— Тогда я согласна, — улыбнулась Люмин. Она была рада. Она восприняла это как знак доверия. Он сам пригласил ее в свой самый близкий, самый старый круг.

Вечер опустился на город, укутав его в сине-фиолетовый бархат. В комнате Скарамуччи было приглушенно и уютно. Единственным источником света был большой монитор, отбрасывавший на стены и их лица холодные, подвижные отблески. Воздух был наполнен тихим гулом системного блока и предвкушением. Скарамучча двигался быстро и уверенно, как хирург перед операцией, подключая провода и настраивая звук. На его лице было выражение сосредоточенного азарта, которое Люмин видела нечасто.

Он достал еще одну пару глянцевых черных наушников и микрофон, подключил их к разветвителю и протянул ей.

— Вот, — сказал он. — Это твой билет в наш дурдом. И если захочешь что-то сказать, не стесняйся. Хотя вряд ли тебе дадут вставить слово в их словесный понос.

Люмин с улыбкой надела наушники. Они были тяжелее, чем она ожидала, и мгновенно отрезали ее от тишины комнаты, погружая в мир цифрового шипения. Она чувствовала себя немного взволнованно, как перед погружением в глубокий, неизведанный океан. Щелчок мыши. Скарамучча подключился к голосовому каналу, и тишина взорвалась.

— Ну что, старые развалины, вы готовы к унижению? — бросил он в микрофон, и его голос был полон ленивой, самоуверенной насмешки.

— Смотрите, кто пришел! Сам Скарамучча! Нашел время для нас, простых смертных, между свиданиями и прогулками под луной? — раздался в наушниках низкий, бархатный и пропитанный ядом голос Синьоры.

— О, а вот и наш главный саботажник! — восторженно провозгласил Дотторе, и его голос был таким же громким и хаотичным, как и он сам. — Готов снова «случайно» взорвать всю нашу команду у финального босса? Это был классический ход!

— Всем привет! — весело крикнул Тарталья, и его голос был единственным по-настоящему теплым и дружелюбным в этом хоре. — Надеюсь, сегодня без читов, Скара? А то мы помним твою «гениальную тактику» в прошлый раз.

Скарамучча лишь фыркнул, но Люмин, сидевшая рядом, видела, как на его губах появилась довольная улыбка. Он был дома. В своей стае.

— Кстати, я сегодня не один, — небрежно бросил он. — Со мной группа поддержки.

Наступила секундная, но очень ощутимая пауза.

— О? — протянул Дотторе с живым, научным любопытством. — Привел свою девушку посмотреть на наши гладиаторские бои? Смело. Очень смелый эксперимент.

— Всем… привет, — тихо произнесла Люмин в свой микрофон, и ее голос прозвучал неуверенно и тонко, как скрипка в оркестре тромбонов.

Реакция была мгновенной и очень разной.

— Люмин! Привет! — искренне обрадовался Тарталья, и его голос был как глоток свежего воздуха. — Отлично! Будешь моим личным талисманом удачи, договорились? За меня болеть — выигрышная стратегия!

— Привет, Люмин, — более спокойно, но дружелюбно добавил Дотторе. — Не пугайся, мы не всегда такие сумасшедшие. Только когда собираемся вместе. И когда Скарамуччи начинает проигрывать.

А вот реакция Синьоры была иной. Она долго молчала, давая остальным высказаться. А потом произнесла медленно, растягивая слова, с легкой, почти незаметной ноткой снисхождения в голосе:

— Как… мило. Надеюсь, тебе будет не слишком скучно слушать наши старые байки, дорогая.

Это не было прямой грубостью. Это было хуже. Это был четкий, недвусмысленный сигнал, который Люмин прекрасно уловила. «Это наше пространство. Это наши байки. А ты здесь просто гость, милая девочка, случайно попавшая на взрослую вечеринку».

Люмин почувствовала, как ее щеки заливает горячая краска. Она хотела что-то ответить, что-то остроумное, что-то, что показало бы, что она не так проста. Но слова застряли в горле. Она посмотрела на Скарамуччу, ища поддержки, но он, кажется, уже полностью погрузился в лобби игры, не придав словам Синьоры никакого значения или просто не считая нужным на них реагировать.

— Ладно, хватит болтать, — скомандовал он, и на мониторах замелькали яркие вспышки загрузки. — Поехали.

Игра началась. Экран взорвался красками и звуками. А Люмин осталась сидеть, и ее праздничное, любопытное настроение начало медленно улетучиваться, сменяясь знакомым, неприятным чувством, что она пришла на вечеринку, где ей вежливо улыбаются, но на самом деле не рады. Она была здесь, но ее как будто не было.

Она сделала то, что умела лучше всего — начала наблюдать. Сначала за игрой. Через десять минут хаотичной беготни и ярких вспышек заклинаний ее мозг вычленил закономерность. Все было до смешного просто: зачистить локацию от мелких монстров, собрать выпадающие с них ресурсы, победить большого босса в конце, получить ценный предмет, а затем повторить все сначала в новой локации. Скука. Она бы бросила эту игру через полчаса.

Но потом она начала наблюдать за ними. И это было гораздо интереснее. Они не просто играли. Они были собой. Дотторе постоянно пробовал какие-то безумные тактики, которые чаще всего приводили к гибели всей группы, что вызывало у него не расстройство, а научный восторг. Синьора играла с ледяным расчетом, отпуская ядовитые комментарии каждый раз, когда кто-то совершал ошибку. А Тарталья… он с радостным гиканьем бросался в самую гущу врагов, игнорируя стратегию и получая чистое, незамутненное удовольствие от самого процесса битвы.

А Скарамучча был дирижером этого хаоса. Он координировал их атаки, язвил, провоцировал, но именно его резкие, точные команды каким-то чудом не давали их группе развалиться окончательно.

Люмин поняла. Дело было не в игре. Дело было в них. Эта игра была их общим языком, их ритуалом, машиной времени, переносящей их в те дни, когда все было проще. И от этого осознания ей стало еще более одиноко. Она понимала их, но не была их частью.

— Люмин, смотри, — раздался в ее наушниках веселый голос Тартальи, вырывая ее из размышлений. — Видишь этого огромного тролля? Это наш Скара в понедельник утром. Такой же зеленый и злой.

Люмин невольно улыбнулась.

— Эй, я все слышу, — проворчал в ответ Скарамучча, не отрываясь от экрана.

Тарталья, кажется, воспринял ее улыбку как призыв к действию. Он взял на себя роль ее личного гида по этому безумному миру.

— А сейчас Синьора будет на всех орать, потому что Дотторе опять использовал не тот реагент и отравил всю команду, — шептал он в микрофон так, чтобы слышала только она. — Спорим на что угодно.

И действительно, через секунду в наушниках раздался ледяной голос Синьоры: «Дотторе, если ты еще раз перепутаешь зелье лечения с ядом, я найду тебя в реальной жизни и заставлю выпить все, что стоит у тебя в лаборатории».

Тарталья был доволен. Он постоянно обращался к ней, объяснял тактики, комментировал действия других, пытался втянуть ее в их мир. Люмин была ему благодарна, это не давало ей совсем заскучать, но в то же время она чувствовала, как недовольство Скарамуччи сгущается в комнате, как озон перед грозой. Он молчал, но его пальцы все яростнее стучали по клавиатуре.

— …так что сейчас нам нужно собрать три кристалла, чтобы открыть врата, — продолжал свой репортаж Тарталья. — Люмин, как думаешь, справимся? Или наш гениальный лидер снова заведет нас в тупик, как в прошлый раз?

Это стало последней каплей.

— Она не нуждается в том, чтобы ей разжевывали каждый наш шаг, — голос Скарамуччи был тихим, но в нем звенела сталь. Он нажал на паузу, и изображение на экране замерло. В голосовом чате повисла напряженная тишина. — Она умнее тебя, Аякс. Сама разберется.

Тарталья на секунду замолчал, удивленный такой резкой реакцией.

— Эй, я просто пытаюсь, чтобы человеку не было скучно, — ответил он, и в его голосе уже не было прежней беззаботности.

— Она не скучает, — отрезал Скарамучча. — Она наблюдает. И ей не нужен твой треп, чтобы понимать, что происходит. Продолжаем.

Атмосфера была безнадежно испорчена. Легкое, ностальгическое веселье ушло. Вместо него появилось напряжение. Люмин сидела между ними, чувствуя себя причиной этой ссоры. Тарталья замолчал и больше не обращался к ней. А Скарамучча играл молча, яростно и без единой ошибки.

Прошло еще минут сорок. Игра шла своим чередом, но былая легкость исчезла. Люмин почувствовала, что у нее пересохло в горле — от напряжения и духоты в комнате. Она аккуратно сняла наушники, радуясь наступившей тишине, и прошептала Скарамучче на ухо:

— Я за водой, сейчас вернусь.

Он коротко кивнул, не отрываясь от экрана. Люмин пошла на кухню. Она налила себе стакан воды, но, сделав глоток, поморщилась. Вода была нефильтрованная. Она вздохнула. Мелочь, но для нее важная. Она достала кувшин-фильтр, налила в него воду из-под крана и стала ждать, глядя, как тонкая струйка медленно просачивается сквозь угольный картридж. Это медитативное занятие заняло несколько минут.

Когда она вернулась в комнату со своим стаканом, то увидела, что игра стоит на паузе. Все четверо сидели в расслабленных позах и просто болтали. Люмин тихо села на свое место и снова надела наушники, чтобы не выпадать из контекста.

— …и тогда он мне говорит: «Девушка, а вашей маме зять не нужен?» Я чуть бокал на него не вылила, — рассказывала Синьора со скучающим видом. — Какая избитость. У современных мужчин совсем атрофировалась фантазия.

— О, это еще что! — подхватил Дотторе. — Мне на днях одна первокурсница заявила, что наши ДНК идеально подходят для создания гениального потомства. Я почти согласился — исключительно в научных целях, конечно.

Тарталья рассмеялся.

— А по-моему, это оригинально!

Люмин слушала их, и ей было на удивление комфортно. Они просто болтали. И тут Дотторе повернул свою виртуальную голову в ее сторону.

— Люмин, — его голос был полон научного любопытства. — Надеюсь, наш Скара подкатывал к тебе не так тупо? А то стыдно за друга.

Все взгляды, реальные и виртуальные, обратились к ней. Скарамучча бросил на нее быстрый, насмешливый взгляд, ожидая, что она сейчас смутится. Но Люмин, набрав в легкие побольше воздуха, посмотрела прямо в невидимую камеру своего микрофона.

— Он подкатывал так, — произнесла она медленно и четко, — что от него бы давно сбежала любая другая девушка.

Наступила секундная тишина. А потом Дотторе разразился таким хохотом, что в наушниках затрещало. Даже Синьора издала тихий, похожий на мурлыканье смешок.

— Ха! Вот это ответ! — восхитился Тарталья. — Скара, она тебя сделала!

Скарамучча выглядел одновременно и удивленным, и донельзя самодовольным.

— А что я говорил? — протянул он. — Эксклюзивный подход для эксклюзивной девушки. Массовый рынок — не мой профиль.

Он явно был горд и ее ответом, и своей репутацией. Люмин почувствовала укол гордости. Она смогла. Она вписалась. Она сказала что-то, что их всех рассмешило, и при этом не изменила себе. Это была маленькая, но очень важная победа.

— Ладно, если уж мы заговорили о провальных подкатах, — лениво протянула Синьора, когда смех утих, — то нет ничего хуже онлайн-версии. Все эти убогие сообщения в личку. «Привет, красавица», подмигивающие смайлики, непрошеные комплименты под старыми фото… Вершина мужского отчаяния.

— О, да! — тут же подхватил Дотторе с энтузиазмом. — Я собрал целую коллекцию! Это восхитительный материал для изучения примитивных ритуалов ухаживания.

Скарамучча, который до этого с самодовольным видом слушал их, вдруг хищно улыбнулся. В его глазах зажегся тот самый дьявольский огонек, который не предвещал ничего хорошего.

— Думаете, это вершина? Дети. Вы не видели настоящего дна, — он театрально качнул головой. — Хотите, я покажу вам, как выглядит подкат категории «полный провал»? Живая демонстрация.

— О-о-о! — с научным интересом воскликнул Дотторе. — Эксперимент в прямом эфире! Я за!

— Давай, жги! — поддержал его Тарталья, предвкушая веселье.

— Одну секунду, — сказал Скарамучча и включил демонстрацию своего экрана.

В маленьком окне в углу Дискорда появился его рабочий стол. Все в голосовом чате теперь видели то же, что и он. Он открыл браузер, небрежно вбил в поисковую строку имя «Синьора» и перешел на ее страницу в соцсети.

Люмин замерла. Она видела, как на экране замелькали профессиональные, холодные, безупречные фотографии Синьоры. Вот она в элегантном вечернем платье на каком-то приеме. Вот — в строгом костюме у панорамного окна с видом на город. Каждая фотография кричала о статусе, уверенности и ледяной красоте.

— Так, смотрим и учимся, как не надо делать, — начал свой «мастер-класс» Скарамучча. Он начал медленно листать ее фото, комментируя громким, преувеличенно-восхищенным тоном. — Опа! А вот это фото — просто огонь! Ля, какая! Богиня! Нет, королева!

Он говорил нарочито пошлые, избитые комплименты, пародируя типичного интернет-подкатывающего. Дотторе и Тарталья хохотали. А Люмин… улыбка сползла с ее лица. Внутри, где-то в районе солнечного сплетения, стало холодно. Она понимала, что это шутка. Фарс. Представление. Но она видела, как он, ее парень, на глазах у всех восхищается фотографиями другой, невероятно красивой девушки. И что-то внутри нее сжалось в тугой, ледяной комок.

Апофеозом стало то, что Скарамучча открыл личные сообщения с Синьорой и напечатал короткую, убийственную по своей пошлости фразу:

«Скинь фотки»

Он нажал «Enter» и откинулся на спинку кресла с видом победителя.

— Ну как? Достаточно убого?

В голосовом чате на секунду повисла тишина, прерываемая лишь затихающим смехом Дотторе. Люмин молчала, чувствуя, как горит лицо. Она чувствовала себя униженной, хоть и не понимала, почему.

И тут раздался спокойный, холодный голос Синьоры.

— Идиот.

Смех Дотторе и Тартальи мгновенно прекратился.

— Это было хуже, чем все подкаты, что я помню, вместе взятые, — продолжила она своим низким, бархатным голосом. В нем не было и тени веселья. Только ледяное презрение.

Скарамучча, кажется, был доволен такой оценкой.

— Значит, я победил.

— Нет, — отрезала Синьора. И после короткой, звенящей паузы добавила, и каждое ее слово было как удар хлыста. — Скара… Это было не очень красиво.

Она не уточнила. Не сказала «потому что здесь твоя девушка». Она просто констатировала факт. Но все, абсолютно все в этом чате, включая Люмин, поняли, на что она намекает.

Но Скарамучча, полностью погруженный в свою роль и довольный произведенным эффектом, совершенно не уловил ее намека. Он воспринял ее слова как часть представления, как признание своего мастерства в «убогих подкатах».

— Согласен, — с энтузиазмом кивнул он. — Это было ужасно. Именно то, чего я и добивался. Ну что, посмеялись? Может, все-таки добьем того босса или с нас на сегодня хватит?

Он был готов продолжать вечер, как ни в чем не бывало. Он даже не посмотрел в сторону Люмин. Для него эпизод был исчерпан. Шутка удалась.

Но для Люмин все только начиналось. Она тихо, почти беззвучно, сняла свои тяжелые наушники и положила их на стол. Никто в голосовом чате этого не заметил, они уже начали обсуждать тактику на босса. Скарамучча тоже не обратил внимания, полностью поглощённый игрой.

Из комнаты доносились приглушенные, искаженные наушниками крики: взволнованный голос Тартальи, команды Скарамуччи, язвительные комментарии Синьоры. Они были там, в своем мире, где все было просто и весело. А она была здесь, в темноте, наедине с тупой, ноющей болью.

«Это шутка, — твердила она себе, как мантру. — Рофл. Представление. Он не имел ничего в виду».

Она понимала это умом. Понимала, что это было частью их специфического юмора, их манеры общения. Он не флиртовал с Синьорой. Он играл роль.

Но сердце отказывалось это понимать. Сердце слышало только: «Ля, какая! Богиня!», сказанное ее парнем другой, невероятно красивой девушке. Сердце видело только сообщение «Скинь фотки». Пусть и шуточное. Пусть и для всех.

Ей было обидно. Так по-детски, так иррационально и так мучительно обидно. Он никогда не говорил ей таких слов. Даже в шутку. Его комплименты для нее были другими: «ты невыносима», «в тихом омуте водятся пираньи», «ты интереснее их всех». Они были сложными, полными подтекста, особенными. А здесь, для Синьоры, он использовал самые банальные, самые пошлые, но от этого не менее действенные слова.

И самое ужасное было то, что он даже не понял. Не понял намека Синьоры. Не заметил ее состояния. Не почувствовал, что сделал что-то не так. Он был так увлечен своей игрой, своей стаей, что она, сидевшая в метре от него, просто выпала из его поля зрения.

Она не была для него центром вселенной. И никогда не будет. В этот момент она поняла это с оглушительной ясностью. У него всегда будет этот другой мир, где действуют другие правила. Мир, в котором он может восхищаться другими женщинами, пусть и в шутку, и не видеть в этом ничего плохого.

Она открыла глаза и посмотрела на свое бледное отражение в темном стекле кухонного шкафчика. Она не знала, что с этим делать. Устроить ему сцену из-за шутки? Это было бы глупо. Промолчать и сделать вид, что ничего не было? Но эта обида, этот холодный комок внутри, уже никуда не денется.

Она услышала, как в комнате раздался победный рев — кажется, они все-таки убили босса. Скоро он выйдет. Скоро он спросит, почему она здесь. И она понятия не имела, что ему ответить.

Она услышала, как в комнате раздался победный рев — кажется, они все-таки убили босса. Звуки стали тише, видимо, они прощались и выходили из игры. Скоро он выйдет. Скоро он спросит, почему она здесь. И она понятия не имела, что ему ответить.

Дверь на кухню открылась, и полоска света упала на ее фигуру, прислоненную к холодильнику. Вошел Скарамучча. На его лице было выражение удовлетворения после победы, но оно тут же сменилось удивлением, когда он увидел ее в темноте.

— Ты чего ушла и сидишь тут? — спросил он, щелкнув выключателем. Яркий свет заставил Люмин зажмуриться.

— Голова разболелась, — тихо ответила она. Это была не совсем ложь. Голова действительно гудела от напряжения и сдерживаемых слез.

Он подошел ближе, пытаясь заглянуть ей в лицо, которое она упорно прятала, глядя в пол.

— От их криков, что ли? — он усмехнулся. — Понимаю. Тогда поехали, домой тебя отвезу. Лекарства дома есть? Или в аптеку заехать?

Его голос был заботливым, но эта забота была такой… практичной. Он видел симптом — головную боль, и предлагал решение — таблетки. Он не видел причины.

— Просто вызови такси, — ее голос прозвучал глухо. — Не хочу тебя напрягать.

— Ты же знаешь, для меня это не проблема, — он нахмурился, не понимая ее отстранения.

— Ну все равно, уже поздно, — она продолжала, подбирая логичные, неоспоримые аргументы. — Ты пока отвезешь меня, доедешь обратно… А нам обоим завтра в универ.

Она говорила правильно. Разумно. И эта разумность была ее щитом, за которым она прятала свою иррациональную, глупую обиду.

Скарамучча смотрел на нее несколько секунд, пытаясь пробиться сквозь эту стену логики. Но он устал после долгой игры и был слишком доволен вечером, чтобы начинать сложный разговор. Он принял ее слова за чистую монету.

— Странная ты… — выдохнул он, скорее с недоумением, чем с раздражением. — Да, все-таки надо было тебе дозировать пребывание в этом зверинце. Совсем что-то утомилась. Ну хорошо, как знаешь.

Он достал телефон и вызвал такси. Пока они ждали, он пытался что-то рассказывать о смешном моменте в игре, но Люмин отвечала односложно, и разговор быстро заглох. Когда приехала машина, он проводил ее до двери, как и в прошлый раз.

— Но потом напиши, как доедешь. И сразу отдыхать, — сказал он на прощание.

— Хорошо, — ответила она и скользнула в машину.

Она смотрела в окно, как его силуэт возвращается в дом, где, возможно, все еще оставались его друзья. Она написала ему сообщение, как только вошла в свою квартиру. «Я дома». Он ответил почти сразу: «Отлично. Спи».

И все. Никаких вопросов. Никаких сомнений. Для него вечер закончился. А для нее — нет. Она легла в кровать, но сон не шел. Она снова и снова прокручивала в голове его громкие, восхищенные слова, адресованные другой. И понимала, что эта головная боль не пройдет от таблеток. Она была совсем другого происхождения.

* * *

Ночь была долгой и почти бессонной. Люмин ворочалась с боку на бок, то погружаясь в тревожную дрему, то просыпаясь от малейшего шороха. Картины вчерашнего вечера сменяли друг друга, как навязчивые слайды: восхищенное лицо Скарамуччи, смотрящего на фотографии Синьоры; его самоуверенная ухмылка; его полное непонимание ее состояния.

Утром она проснулась разбитой. Сообщение от него пришло, когда она уже собиралась выходить.

Скарамучча:

Проспал. Смысла ехать в универ уже не вижу. Увидимся вечером.

Сердце ухнуло куда-то вниз. Он не придет. Она понимала умом, что это, скорее всего, правда. Он ненавидел первые пары и часто их прогуливал. Но ее иррациональная, обиженная часть тут же нарисовала другую картину: он избегает ее. Он не хочет неловкого разговора после вчерашнего.

В университете было пусто и серо. Она встретила Итто, Тому и Синобу в коридоре.

— О, Люмин, привет! А где твой хмурый рыцарь? — весело поинтересовался Итто.

— Проспал, — коротко ответила Люмин, пытаясь улыбнуться.

— А-а, понятно, — протянул Тома с пониманием. — Вчерашний рейд, наверное, доконал. Мы тоже еле встали, вчера что-то загулялись.

Они болтали о чем-то своем, а Люмин стояла рядом, кивала, но мыслями была далеко. Вчерашний вечер не отпускал. Ее мозг, привыкший к анализу, заработал на полную мощность, но теперь объектом исследования были не исторические тексты, а ее собственные отношения.

«А если это не в первый раз? — крутилось у нее в голове. — Вчера это было просто шуткой на публику. А что, если они так общаются всегда? Что, если были и другие случаи, когда он так же «в шутку» флиртовал с ней, когда меня не было рядом? Или с другими девушками...»

Эта мысль была как яд. Она отравляла все воспоминания, заставляя сомневаться в каждом его слове, в каждом жесте.

Она села на подоконник, пока друзья отошли к автомату с кофе, и достала телефон. Просто чтобы отвлечься. На экране висело три уведомления из соцсети.

Дотторе отправил (а) вам заявку в друзья.

Тарталья отправил (а) вам заявку в друзья.

Синьора отправил (а) вам заявку в друзья.

Сердце снова пропустило удар. Они. Его старая гвардия. Люмин на секунду замерла, а потом ее пальцы сами потянулись к экрану. Она приняла заявку от Дотторе. Потом от Тартальи. Его аватарка — улыбающееся лицо на фоне каких-то гор — вызвала у нее слабую, почти виноватую улыбку.

А потом она нажала на имя Синьоры. Экран заполнился фотографиями из другой, недосягаемой жизни. Вот она с бокалом шампанского на фоне ночного города. Вот — за рулем дорогой машины, ее светлые волосы развевает ветер. Вот — в окружении таких же красивых и успешных людей на каком-то мероприятии. Каждая фотография была как обложка глянцевого журнала. Безупречная, холодная, идеальная.

Люмин машинально открыла ту самую фотографию, которой так восхищался Скарамучча. Синьора смотрела прямо в камеру, и в ее глазах была ледяная уверенность.

«Конечно, она красивая, — пронеслось в голове у Люмин. — Сильная. Уверенная. Все то, чем я не являюсь. Мне до нее далеко».

Она смотрела на эту фотографию, и ее тихая обида начала перерастать в глухую, безысходную ревность. Она вернулась на страницу Синьоры. Кнопка «Принять заявку» вызывающе сияла синим. Люмин смотрела на нее секунду, другую. А потом ее палец нажал на другую кнопку. «Отклонить».

Она закрыла приложение, и на душе стало одновременно и пусто, и немного легче. Это был ее маленький, жалкий, но такой необходимый акт самозащиты. Она не могла запретить ему общаться с ней. Но она могла не пускать ее в свой мир. Не видеть. Не сравнивать. Спрятаться. В этот момент вернулись друзья с кофе.

— Ты чего такая хмурая? — спросил Тома, протягивая ей стаканчик.

— Голова болит, — снова соврала Люмин, принимая кофе. — Не выспалась.

Она сделала глоток, и горячий напиток обжег язык. Но это было ничто по сравнению с тем огнем, который разгорался у нее внутри.

Весь оставшийся день Люмин провела как в тумане. Она сидела на лекциях, что-то механически записывала, но ее мысли были далеко. Они крутились вокруг одного — холодного, красивого лица Синьоры и пустого взгляда Скарамуччи.

Она могла бы позвонить Кэ Цин. Эта мысль была спасительной, как маяк в шторм. Люмин живо представила себе их разговор. Кэ Цин бы сначала выслушала, а потом взорвалась бы праведным гневом. Она бы назвала Скарамуччу бесчувственным эгоистом, а Синьору — стервой. Она бы поддержала Люмин, сказала, что ее чувства абсолютно оправданы, и это принесло бы огромное облегчение.

Но Люмин знала, чем бы закончился этот разговор. Выпустив пар, Кэ Цин перешла бы к логике. И сказала бы то, что говорила всегда: «Ты должна с ним поговорить».

И это был самый правильный, самый взрослый и самый невыполнимый сейчас совет. Поговорить? А что сказать? «Мне было неприятно, что ты в шутку восхищался другой девушкой»? Это прозвучало бы так жалко, так по-детски. Он бы снова сказал, что она "слишком сложная" и "все себе надумала". И, возможно, он был бы прав.

Нет. Прежде чем говорить, ей нужно было понять. Узнать больше. Ей нужны были факты, а не только ее иррациональные, ревнивые чувства. Ей нужно было знать, что на самом деле связывает Скарамуччу и Синьору. Кэ Цин этого не знала.

Идея пришла сама собой на большой перемене, когда они сидели в столовой. Люмин наблюдала за Синобу, которая, как всегда, была погружена в свои дела, и решилась.

— Синобу, — тихо позвала она, когда Итто и Тома отошли за добавкой.

Синобу оторвалась от своего планшета и вопросительно посмотрела на нее.

— Ты знаешь Синьору? Подругу Скары? — спросила Люмин, стараясь, чтобы ее голос звучал как можно более небрежно.

— Он что-то рассказывал. Она из его старой компании, еще со школы, кажется. Но лично я с ней не знакома. Мы с ним подружились только здесь, в университете.

Люмин кивнула. Как она и думала. Синобу — новая глава в его жизни. Она не знает о том, что было раньше. А если не знает она, то шумный Итто и доверчивый Тома — тем более. Значит, нужно было спрашивать у "старой гвардии".

У самой Синьоры? Люмин мысленно содрогнулась. Представить себе этот разговор было невозможно. «Привет, Синьора, извини, что отвлекаю, но не могла бы ты рассказать, насколько близки вы были с моим парнем?» Так она ей все и расскажет, ага. Да и это было бы слишком жалко, слишком унизительно.

Дотторе? Он показался ей интересным, даже в чем-то забавным. Но доверять ему в таком вопросе? Он бы, скорее всего, воспринял ее расспросы как очередной "эксперимент", а ее чувства — как "любопытную химическую реакцию". Нет, ему нельзя было доверять.

Оставался только один. Тарталья. Он был единственным из "старой гвардии", кто с самого начала отнесся к ней по-человечески. Он пытался ее развлечь, защитить (как он это понимал), разговаривал с ней. Он казался простым, открытым и… безопасным. Он не будет язвить, как Синьора, или анализировать, как Дотторе. Он просто ответит. Наверное.

Она открыла чат. Пустое белое поле. Мигающий курсор.

«Куда я лезу? — пронеслось в голове. — Это глупо. Это неправильно. Я должна просто поговорить с ним».

Она уже была готова закрыть чат, удалить его, забыть об этой идее. Но потом перед глазами снова встал образ — смеющееся лицо Скарамуччи, смотрящего на фото Синьоры. И холодный комок обиды внутри снова сжался, перекрывая все разумные доводы. Она не могла говорить с ним, пока не будет знать. Ей нужна была хоть какая-то почва под ногами, хоть какая-то уверенность.

Ее большой палец завис над клавиатурой. Она чувствовала себя так, будто стоит на краю пропасти и собирается сделать шаг в неизвестность. Глубоко вздохнув, словно ныряя в ледяную воду, она напечатала одно-единственное слово:

Люмин

Привет

Телефон завибрировал почти мгновенно.

Тарталья

Люмин! Привет! Не ожидал от тебя сообщения) Как дела?

Его дружелюбный тон немного успокоил ее. Она сделала глубокий вдох и решила действовать по новому, только что придуманному плану. Она быстро открыла его страницу в соцсети, которую мельком видела вчера. В разделе "информация" было указано место учебы. Она нажала на ссылку. Спортивный университет. Факультет физической культуры. Специальность — "Тренерская деятельность".

Бинго. Ее пальцы забегали по клавиатуре.

Люмин

Все хорошо, спасибо. Я тут на твою страницу зашла... Ты что, на тренера учишься? 🫨`

Тарталья

Даааа! Будущий чемпионский тренер Аякс к вашим услугам! 💪🏆

Люмин

Ого, круто! Я надеюсь, сделаешь мне скидку в будущем?)) Давно хочу начать спортом заниматься, но вообще не знаю, с чего начать.

Она отправила сообщение и затаила дыхание. Это была наживка. Она рассчитывала, что он предложит ей "как-нибудь" проконсультировать ее, и она сможет развить эту тему, чтобы договориться о встрече. Но его реакция превзошла все ее ожидания. Он не просто клюнул. Он заглотил наживку вместе с удочкой.

Тарталья

Слушай! Слушай! СЛУШАЙ!!! Ты сейчас не поверишь! У меня горит практика в универе! Мне нужно найти человека для проведения серии пробных тренировок под присмотром руководителя. Бесплатно, естественно! Не хочешь? Я бы тебе как раз все показал и рассказал, а ты бы мне помогла с зачетом. Это судьба!

Люмин уставилась на экран. Судьба. Ну конечно. Она почувствовала укол вины, смешанный с триумфом. Все складывалось даже лучше, чем она планировала. Он сам предложил ей встречу. Официальную, под присмотром, по учебе. Идеальное алиби.

Люмин

Серьезно? Вау! Конечно, хочу! Я с радостью тебе помогу!

Тарталья

Отлично! Тогда давай завтра? После твоих пар, часам к пяти. Скинь адрес, я за тобой заеду.

Люмин

Ой, не нужно, я сама доберусь, не хочу тебя напрягать!

Тарталья

Не обсуждается. Ты мне помогаешь, я тебя забираю. Все честно. Жду адрес.

Она сдалась и отправила ему адрес своего общежития. Договорившись о деталях, Люмин отложила телефон. Первый этап был пройден. Встреча назначена. И теперь у нее будет не просто пара минут, а целая тренировка, чтобы аккуратно, между подходами на пресс и приседаниями, выудить из него нужную информацию. План был рискованным, но он работал.

Вечером, как и обещал, за ней зашел Скарамучча. Они гуляли по заснеженным улицам, и Люмин всю дорогу чувствовала себя так, будто у нее в кармане тикает бомба. Ее переписка с Тартальей. Она знала, что должна сказать. Молчание было бы равносильно лжи. Если Скарамучча узнает об их встрече от кого-то другого, это будет катастрофа.

Она выбрала момент, когда они остановились у витрины кофейни, чтобы посмотреть на рождественские украшения.

— Кстати, — начала она как можно более небрежно, глядя на блестящие шары. — У меня завтра будет забавный опыт.

Скарамучча оторвал взгляд от витрины и вопросительно посмотрел на нее.

— Я тут сегодня переписывалась с Тартальей…

Она сделала паузу, внимательно следя за его реакцией. Его лицо не изменилось, но она заметила, как чуть напряглась его челюсть.

— И? — его голос был ровным.

— В общем, ему для практики в универе нужен человек для пробных тренировок. А я как раз думала начать заниматься спортом. Так что я согласилась ему помочь, — выпалила она на одном дыхании. — Буду его «подопытной». Завтра после пар.

Она замолчала, ожидая вердикта. Она была готова к чему угодно: к ревности, к запрету, к язвительным комментариям. Скарамучча долго молчал, глядя на ее отражение в темном стекле витрины.

— С Тартальей? — переспросил он наконец, и в его голосе не было ни ревности, ни злости. Только холодное, аналитическое любопытство. — В тренажерном зале?

— Да, — кивнула Люмин, ее сердце колотилось.

Он усмехнулся. Но это была не его обычная насмешливая ухмылка. Это был тихий, почти беззвучный смешок, лишенный всякого веселья.

— Хм. Интересный выбор тренера, — протянул он. — У этого дуралея в голове столько же мозгов, сколько в этой гантеле, — он кивнул в сторону рекламного плаката. — Но бегает он быстро, это правда. Научит тебя убегать от проблем. Полезный навык, — он снова посмотрел на нее, и его фиолетовые глаза в свете гирлянд казались почти черными. — Ладно. Развлекайся, — бросил он и, засунув руки в карманы, пошел дальше по улице.

Люмин поспешила за ним. Она не могла понять его реакцию. Он не запретил. Не разозлился. Он просто… обесценил это. Свел все к шутке про глупость Тартальи.

* * *

На следующий день, ровно в четыре, у входа в ее общежитие затормозил немного потрёпанный, но чистый внедорожник. Люмин, стоявшая у окна, почувствовала, как сердце ухнуло куда-то вниз. Она была одета в простые черные леггинсы и свободную серую футболку — самая подходящая одежда для спортзала, но на себе она ее ощущала как чужую, слишком откровенную униформу.

Из машины выпрыгнул Тарталья. Он был в спортивных штанах и олимпийке, и выглядел в этой одежде так же органично, как она — в библиотеке. Он увидел ее в окне и помахал ей с широкой, обезоруживающей улыбкой. Люмин вздохнула и пошла вниз, чувствуя себя так, будто идет на тайную операцию, а не на тренировку.

— Готова к трансформации в супер-солдата? — весело спросил он, открывая перед ней пассажирскую дверь.

— Скорее в супер-уставшего студента, — пробормотала она, забираясь в машину.

Поездка прошла на удивление легко. Тарталья оказался легким и приятным собеседником. Он включил какую-то бодрую, энергичную музыку, которая совершенно не вязалась с привычным плейлистом Люмин, и болтал без умолку, заполняя неловкие паузы. Он показывал ей здания своего университета, рассказывал смешные байки про преподавателей и с неподдельным энтузиазмом говорил о своей практике.

— …так что этот руководитель, он зверь, конечно. Требует от нас полные отчеты по каждому занятию: динамика силовых показателей, психологическое состояние клиента… то есть, тебя, — он рассмеялся. — Так что не удивляйся, если я буду задавать глупые вопросы. Все для науки!

Люмин слушала его и чувствовала, как ее напряжение понемногу спадает. Он был таким… простым. Искренним в своем увлечении. Рядом с ним было сложно чувствовать себя шпионкой.

— Так, а главный вопрос, — он бросил на нее быстрый, лукавый взгляд. — Дракон дышал огнем, когда ты сказала, что едешь со мной?

Люмин невольно улыбнулась.

— Он… назвал тебя «дуралеем без мозгов», — честно ответила она.

— Ха! Звучит в его стиле! Значит, в хорошем настроении был, раз обошлось без прямых угроз. Ну, мы ему еще покажем, на что способен этот «дуралей»!

Он свернул на парковку у огромного, современного здания из стекла и бетона. Это был спортивный комплекс его университета. Внутри пахло резиной, чистотой и энергией. Они прошли в огромный тренажерный зал, залитый ярким светом. Людей почти не было. У стойки их встретил высокий, сурового вида мужчина.

— А, Чайльд, это твой волонтер? — спросил он, окинув Люмин быстрым, профессиональным взглядом.

— Да, сэр! Люмин, это мой руководитель практики.

Люмин вежливо поздоровалась. Мужчина кивнул, что-то отметил в своем планшете и, сказав Тарталье «не задерживайся с отчетом», ушел в свой кабинет.

— Ну вот, — сказал Тарталья, когда они остались одни. — Теперь мы официально команда.

Он провел для нее небольшую экскурсию по залу, показал тренажеры, объяснил, что для чего нужно. Он говорил увлеченно, профессионально, и Люмин видела, что он действительно любит то, чем занимается. Вся его напускная дурашливость исчезла, сменившись сосредоточенностью и знанием дела.

— Так, начнем с легкой разминки, — скомандовал он, подведя ее к беговой дорожке. — Десять минут в легком темпе, чтобы разогреть мышцы. А я пока составлю нам план на сегодня. Главное — не упади, — подмигнул он.

Люмин встала на дорожку и нажала «старт». Полотно под ее ногами медленно поехало. Она бежала, глядя на свое отражение в зеркальной стене напротив. Она видела себя — немного нелепую, в чужой для нее обстановке. И видела его — уверенного, сильного, в своей стихии.

Он отошел к стойке с гантелями и что-то записывал в блокнот, изредка поглядывая на нее и ободряюще улыбаясь.

Все было так просто. Так дружелюбно. И от этого ее миссия казалась еще более отвратительной. Как, ну как ей было перейти от обсуждения правильного дыхания при беге к допросу о его друзьях и их тайнах?

«Ладно, — решила она, переводя дыхание. — Сначала тренировка. Разговор — потом».

Нужно было сосредоточиться на том, для чего она формально была здесь. Иначе ее нервозность и постоянные взгляды по сторонам выдадут ее с головой.

Десять минут разминки пролетели незаметно. Когда она сошла с дорожки, щеки горели, а в теле появилась приятная легкость. Тарталья уже ждал ее с блокнотом в руках.

— Ну что, боец, готова к настоящей работе? — спросил он с улыбкой. — Судя по твоему легкому дыханию, с выносливостью все не так плохо. Это уже плюс.

Следующий час прошел в тумане из упражнений, названий которых Люмин никогда не слышала. Он был прекрасным тренером. Терпеливым, внимательным, но в то же время требовательным. Он не давал ей филонить, но и не загонял до смерти.

— Ниже приседай, — командовал он, стоя рядом. — Спину прямо. Представь, что садишься на невидимый стул. Да, вот так, отлично!

Он показывал ей, как правильно делать выпады, как работать с легкими гантелями, как качать пресс. Иногда он поправлял ее, легко касаясь ее спины или плеча, чтобы скорректировать положение, и эти прикосновения были абсолютно профессиональными, лишенными всякого подтекста. Но Люмин все равно каждый раз вздрагивала, чувствуя укол вины.

Она старалась. Честно. Она пыхтела, потела, и мышцы, не привыкшие к такой нагрузке, начинали дрожать и болеть. Но она выполняла все, что он говорил. И, к своему удивлению, ей это… нравилось. Нравилось чувствовать свое тело. Нравилось преодолевать себя.

— Так, последний подход на сегодня, — сказал он, когда она, тяжело дыша, закончила упражнение на пресс. — Планка. Знаешь, что это?

— Смутно, — выдохнула она, лежа на коврике.

Он усмехнулся и сам принял упор лежа, опираясь на локти.

— Смотри. Тело — как прямая струна. Не прогибайся и не задирай таз. И стоишь так, сколько сможешь. Я засеку. Давай, попробуй.

Люмин с кряхтением приняла ту же позу. Первые десять секунд было легко. На двадцатой ее руки начали дрожать. На тридцатой все ее тело завибрировало от напряжения.

— Дыши! Не задерживай дыхание! — скомандовал он, стоя рядом и глядя на секундомер. — Еще немного! Ты можешь! Давай, Люмин, еще пять секунд! Четыре… три… два…

На слове «один» она рухнула на коврик, как мешок с картошкой, тяжело дыша.

— Сорок семь секунд, — с удовлетворением констатировал он. — Для первого раза — просто отлично! Ты молодец.

Он протянул ей руку и помог подняться. Люмин села на коврик, чувствуя, как приятно гудят мышцы.

— Я сейчас умру, — честно призналась она.

— Нет, — рассмеялся он, садясь на пол рядом с ней. — Это называется «приятная усталость». Значит, тренировка прошла не зря.

— Ну все, — сказала она, с трудом переставляя ноги. Мышцы приятно ныли. — На сегодня с меня хватит. Пойду переоденусь.

— Отличная работа, — кивнул Тарталья. Его лицо снова стало маской беззаботного дружелюбия. — Ты очень способная. Серьезно.

Пока она переодевалась в раздевалке, сердце колотилось от предвкушения предстоящего разговора. Она вышла, чувствуя себя посвежевшей после душа, но напряжение вернулось.

— Готова? — спросил он, уже ждавший ее у выхода с двумя бутылками воды. Одну он протянул ей.

— Спасибо, — она с благодарностью сделала большой глоток.

Они вышли на улицу. Воздух был прохладным и свежим. По дороге к машине Люмин, собравшись с духом, начала свой план.

— Похвастаюсь сегодня перед Скарой, какой ты крутой тренер! — сказала она как можно более воодушевленно. — Он-то думает, что ты только дурака валять умеешь.

Тарталья рассмеялся.

— Пусть думает. Меньше знает — крепче спит. Ну что, когда следующая тренировка?

— А будет следующая? — с наигранным удивлением спросила она.

— Конечно! — он открыл перед ней дверь машины. — У меня практика две недели длится. Так что тебе придется еще потерпеть тренера Аякса. Спасибо, кстати, что согласилась, — добавил он, когда они сели в машину и он завел мотор. Его тон стал серьезнее. — Ты меня очень выручила. А то, знаешь, клиенты слышат «тренер на практике» и сразу отказываются. Боятся, что я их сломаю, наверное.

Вот он. Идеальный момент. Он чувствовал себя обязанным. Люмин повернулась к нему, глядя прямо в профиль.

— А можно взамен на это я кое-что у тебя спрошу? — ее голос прозвучал тише, чем она хотела. — И буду уверена, что это останется между нами.

Тарталья бросил на нее быстрый, удивленный взгляд и снова посмотрел на дорогу. Его веселая маска на секунду сползла, сменившись настороженностью.

— Э-э… смотря что, — ответил он медленно. — Если это про то, где Скара прячет свои заначки на черный день, то я не скажу. Дружеская тайна.

Он пытался отшутиться, но Люмин не улыбнулась.

— Это не про заначки, — она сделала глубокий вдох. — Это про Синьору.

Имя повисло в тишине салона, нарушаемой лишь тихим гулом мотора. Тарталья слегка напрягся. Его пальцы чуть крепче сжали руль.

— А что с ней? — спросил он осторожно.

— Это касается того вечера... когда мы играли в Дискорде, — начала она, подбирая слова. Она решила быть максимально честной. — Понимаю, это, наверное, глупо, но… меня немного задело, когда Скара так в шутку подкатывал к Синьоре.

Она замолчала, чувствуя, как краснеют щеки. Говорить об этом вслух было унизительно. Тарталья молчал, давая ей договорить.

— Я понимаю, что это была просто шутка, — торопливо добавила она. — Но… я просто хотела спросить. Ты случайно не знаешь, бывал ли между ними какой-то подобный флирт раньше? Просто чтобы я понимала… ну, их манеру общения.

Она замолчала, вцепившись пальцами в ремешок своей сумки. Она выложила свою уязвимость перед ним, и теперь ждала вердикта. Он мог бы посмеяться над ее ревностью. Мог бы рассказать все Скарамучче. Но Тарталья не смеялся. Он вел машину, и на его лице было сложное выражение.

— Понятно, — наконец сказал он тихо. Он на мгновение задумался, а потом заговорил, глядя на дорогу. — Слушай, Люмин. Да, я знаю их всех с детства, мы росли в одном районе. Но, если честно, я никогда не был частью их "внутреннего круга". Скара, Дотторе, Синьора — они всегда были такой… отдельной лигой. Разгильдяи и гении в одном флаконе. А я почти все время пропадал на тренировках, в спортивных лагерях. Так что я не так часто проводил с ними время, чтобы знать все их внутренние приколы. Но... одно я знаю точно. Тебе не о чем волноваться насчет Скары и Синьоры. Они абсолютно несовместимы. Как огонь и… другой огонь, который хочет сжечь первый. Если бы они попробовали встречаться, через день от города остались бы одни руины. А то, что было в Дискорде… — он усмехнулся. — Это была не шутка. И не флирт. Это была чистая, концентрированная издевка. Его способ подразнить ее, зная, что она ненавидит такие примитивные подкаты. Это их язык. Они так общаются — через сарказм и взаимные уколы. Поверь, если бы он хотел сделать ей комплимент, это звучало бы совсем по-другому. И, скорее всего, еще более оскорбительно.

Люмин слушала его, и тугой узел в ее груди начал медленно развязываться. Его объяснение было таким простым, таким логичным. Это была просто издевка. Не флирт.

— Так что не накручивай себя, — закончил он, подъезжая к ее общежитию. — Он тот еще придурок, но он твой придурок. И, кажется, ты ему действительно важна.

— Спасибо, — искренне сказала Люмин. Ей стало гораздо легче. — Правда, спасибо.

— Не за что, — он улыбнулся своей широкой, открытой улыбкой. — Тренер Аякс не только мышцы качает, но и душевные травмы лечит. Обращайся. И… — он на секунду замялся. — Это останется между нами. Обещаю.

Люмин кивнула. Она вышла из машины, чувствуя приятную усталость в теле и неожиданное спокойствие в душе. Она получила ответ, который хотела. Она успокоилась.

Люмин вошла в свою комнату и с наслаждением рухнула на кровать. Каждый мускул ее тела приятно ныл, но в голове была удивительная ясность. Узел ревности, который душил ее последние сутки, исчез, растворился. Тарталья оказался не просто «дуралеем», а на удивление чутким и профессиональным парнем.

Она улыбнулась своим мыслям. Кажется, ее план «обрести уверенность» неожиданно сработал, хоть и не так, как она задумывала. Чувство контроля над своим телом, эта здоровая усталость… ей понравилось. Это было что-то новое.

Она взяла телефон, чтобы ответить на сообщение от Кэ Цин, как вдруг в дверь ее комнаты постучали. Коротко, требовательно, два удара костяшками пальцев. Этот стук она узнала бы из тысячи.

Сердце пропустило удар. Она открыла дверь. На пороге стоял Скарамучча. Руки в карманах черной толстовки, капюшон накинут на голову, скрывая выражение лица, но не фиолетовые глаза, которые тут же впились в нее изучающим взглядом.

— Не помешал? — его голос был обманчиво-спокойным.

— Нет, заходи, — она отступила в сторону, пропуская его.

Он вошел в комнату, и пространство сразу будто сжалось. Он не сел, а остался стоять посреди комнаты, медленно стягивая капюшон.

— Ну что, — начал он, и его взгляд скользнул по ней с головы до ног, отмечая раскрасневшееся после душа лицо, влажные волосы и какое-то новое, спокойное выражение на ее лице. — Как прошла тренировка с нашим чемпионом? Не сломал он тебя пополам?

В его голосе снова звенела та самая ледяная ирония, что и вчера. Но теперь Люмин не испугалась. Она чувствовала себя на удивление спокойно.

— Все прошло отлично, — она улыбнулась, искренне и открыто. — Аякс — прекрасный тренер. Я даже думаю продолжить.

И тут она увидела, как его лицо неуловимо изменилось. Он слегка прищурился. Улыбка на его губах стала более хищной, оценивающей. Он ожидал от нее жалоб, усталости, может быть, даже признания, что он был прав. Но он не ожидал этого… этого тихого, уверенного воодушевления.

— Прекрасный тренер? — переспросил он медленно, смакуя каждое слово. — Надо же. Значит, тебе понравилось.

— Да, — беззаботно кивнула она, не видя подвоха. — Я чувствую себя… хорошо. Устала, но это приятная усталость. Я даже не думала, что спорт — это может быть так здорово.

— Здорово, значит, — повторил он за ней, как эхо. Он задумчиво потер подбородок, не сводя с нее пронзительного взгляда. В его фиолетовых глазах зажегся знакомый огонек — смесь азарта и вызова. — Хм. Раз этот «дуралей», как я его назвал, такой невероятный специалист, что смог тебя так впечатлить… — он сделал паузу, и Люмин затаила дыхание, не понимая, к чему он клонит. — …то я, пожалуй, тоже запишусь, — закончил он с самой обманчиво-невинной улыбкой, на какую был способен.

Люмин моргнула. Раз. Другой. Она неправильно расслышала?

— Что? — переспросила она. — Запишешься… к нему на тренировки?

— А почему нет? — он пожал плечами, делая вид, что это самая очевидная вещь на свете. — Мне как раз не помешает немного размяться. А то все сижу за учебой да в играх. Посмотрю, на что способен этот твой «прекрасный тренер». Может, и правда чему-то научит.

Мысли в голове Люмин смешались. С одной стороны, это было… странно. Скарамучча и тренажерный зал — эти два понятия в ее сознании не пересекались от слова совсем. С другой…

Она представила, как они втроем будут на тренировке. Больше времени вместе! И ей не придется разрываться или чувствовать себя виноватой. Идея показалась ей гениальной. Радостная, совершенно наивная улыбка расцвела на ее лице.

— Правда?! Это же здорово! — воскликнула она, ее глаза засияли. — Я уверена, Аякс не будет против! Ему ведь нужны люди для практики. Это будет так весело!

«Весело». Услышав это слово, Скарамучча едва заметно усмехнулся. О да, будет очень весело. Особенно для него. Он уже представлял лицо Тартальи, когда тот увидит своего нового «клиента».

— Вот и договорились, — сказал он, и его тон снова стал легким и насмешливым. — Напиши ему. Спроси, когда у нашего гуру фитнеса следующее окно для двоих, — не дожидаясь ответа, он развернулся и пошел к двери. — Я тогда пойду. Сообщишь мне время.

Дверь за ним тихо щелкнула. Люмин осталась сидеть на кровати, переполненная радостью. Все сложилось просто идеально! Она избавилась от ревности, нашла новое хобби, и теперь Скара будет разделять его с ней. Она и не подозревала, что только что добровольно подписалась быть судьей на ринге, где один участник пришел тренироваться, а второй — побеждать в войне, о которой первый даже не догадывался.

Люмин

Привет, Аякс! Спасибо еще раз за сегодня, было очень круто! У меня немного необычный вопрос…

Тарталья

Привет))) Рад, что ты выжила) Что за вопрос?

Люмин

Я тут рассказала Скаре, как мне понравилось… и он тоже захотел попробовать. У тебя найдется место еще для одного «подопытного»?😅

Сообщение было прочитано мгновенно. Но ответ пришел не сразу. Тарталья, сидевший у себя в комнате, перечитал последнюю фразу несколько раз. Скарамучча. Хочет тренироваться. У него.

Пальцы Тартальи зависли над клавиатурой. Он представил себе эту картину: он пытается объяснить Скарамучче, как правильно делать становую тягу, а тот смотрит на него своим фирменным взглядом «я тебя в порошок сотру и даже не замечу». Это была либо очень плохая шутка, либо объявление войны.

Тарталья вздохнул. Отказать — значит показать, что он боится. Или что у него есть какие-то скрытые мотивы. Согласиться — значит добровольно засунуть голову в пасть льву. Но на кону была его практика. И репутация. И, будем честны, его самолюбию льстило, что сама Люмин попросила за друга.

Тарталья

Ха! Почему бы и нет? Чем больше народу, тем веселее! Скажи ему, что тренер Аякс ждет его. Место и время те же. Посмотрим, из какого теста он сделан! 💪

Отправив сообщение, Тарталья откинулся на спинку стула и рассмеялся. Что ж, по крайней мере, его практика больше не будет скучной.

Тренажерный зал встретил их троицу гулким эхом и запахом железа. Люмин чувствовала себя немного странно, стоя между своим парнем, который выглядел так, будто его привели сюда под дулом пистолета, и тренером, который сиял, как начищенный самовар.

— Итак, команда! — бодро объявил Тарталья, хлопнув в ладоши. — Поскольку у нас пополнение, сегодня начнем с основ. Разминка, затем пройдемся по базовым упражнениям на основные группы мышц. Люмин, ты уже знаешь программу, можешь начинать с легкого кардио на дорожке. А мы с нашим новичком…

— Я не новичок, — ледяным тоном прервал его Скарамучча, скрестив руки на груди. Он был одет в свободные черные джоггеры и черную футболку, которые, впрочем, не могли скрыть, что его телосложение было скорее изящным, чем атлетичным. — Я читал про биомеханику движения больше, чем ты за всю свою жизнь, Аякс. Просто покажи, где у вас тут гантели, и не мешайся под ногами.

Люмин с дорожки бросила на него умоляющий взгляд. Тарталья на секунду замер, а затем на его лице появилась до боли профессиональная и терпеливая улыбка.

— Как скажешь, — он развел руками. — Только потом не жалуйся, если что-то потянешь. Безопасность прежде всего. Стойка с гантелями вон там. Начни с небольшого веса.

Скарамучча фыркнул, но подчинился. Он подошел к стойке, демонстративно проигнорировал легкие гантели и взял те, что выглядели посолиднее. Просто чтобы доказать, что он не слабак. Он уселся на скамью и начал делать жим гантелей сидя, стараясь сохранять невозмутимое выражение лица.

Тем временем Тарталья подошел к Люмин, которая как раз закончила разминку.

— Так, сегодня усложним задачу, — сказал он, подбирая с пола нетяжелый прорезиненный блин от штанги. — Приседания с весом. Держи его перед собой вот так, на уровне груди. Спина прямая, таз отводишь назад, будто садишься на невидимый стул. Давай, попробуй.

Люмин взяла блин и под его руководством начала выполнять упражнение.

— Ниже… еще чуть-чуть… вот, идеально! Чувствуешь, как работают мышцы? Отлично, Люмин, продолжай в том же духе!

Скарамучча, пыхтя под весом гантелей, которые оказались тяжелее, чем он рассчитывал, невольно косился в их сторону. Его раздражал бодрый голос Тартальи. Раздражало, как легко и профессионально тот отдает команды. Раздражало, что Люмин слушает его с таким вниманием.

Он сделал очередной жим, и его взгляд снова метнулся к ней. Она как раз опускалась в глубокий присед, сосредоточенно закусив губу. Черные леггинсы идеально обрисовывали ее фигуру. И в тот момент, когда она начала подниматься из нижней точки, его взгляд невольно зацепился за то, как аппетитно и округло выглядит ее пятая точка.

Мысли в его голове мгновенно переключились с «биомеханики» на нечто куда более приземленное. Он представил…

ГРОХОТ!

Оглушительный звук металла, ударившегося о прорезиненный пол, эхом разнесся по всему залу. Люмин и Тарталья одновременно обернулись.

Картина была маслом: Скарамучча сидел на скамье с абсолютно ошарашенным видом, глядя на гантелю, которая лежала у его ног. Вторая гантеля все еще была у него в руке, но он, кажется, забыл о ее существовании. Его лицо за долю секунды сменило цвет с бледно-сосредоточенного на пунцово-смущенный.

— Скара, ты в порядке?! — первой подбежала к нему Люмин, ее лицо выражало неподдельное беспокойство. — Ты не ушибся?

— Я в порядке! — рявкнул он, слишком громко и резко. — Просто… рука соскользнула. Дурацкое покрытие у гантели, скользкое.

Тарталья подошел неторопливо, с трудом сдерживая улыбку, которая так и рвалась наружу. Он прекрасно видел, куда именно смотрел Скарамучча в момент «аварии». Он поднял гантелю, профессионально осмотрел ее и пол.

— Вроде все целы, — констатировал он с серьезным видом. Затем он посмотрел прямо в глаза Скарамучче, и в его взгляде плясали черти. — Может, все-таки возьмем вес поменьше? И сконцентрируемся на технике. В зале, знаешь ли, главное — концентрация. Чтобы ничего не отвлекало.

Последние слова он произнес с особым нажимом, глядя Скарамучче прямо в душу.

Тот почувствовал, как у него горят уши. Он был пойман. Пойман самым унизительным образом. Он бросил на Тарталью испепеляющий взгляд, полный невысказанных угроз, но спорить не мог. Люмин смотрела на него с такой искренней тревогой, что устраивать сцену было бы верхом идиотизма.

— Давай сюда свои легкие погремушки, — процедил он сквозь зубы, протягивая руку.

Тарталья с широчайшей улыбкой победителя протянул ему гантели вдвое легче. Люмин с облегчением вздохнула. Кажется, Скарамучча наконец-то прислушался к совету профессионала.

Скарамучча с мрачным видом принялся за упражнения с «погремушками», которые вручил ему ухмыляющийся Тарталья. Он делал сгибания на бицепс, и каждое движение было наполнено сдержанной яростью. Он ненавидел чувствовать себя некомпетентным. А еще больше он ненавидел, что Тарталья видел его слабость.

Тем временем «тренер» вернулся к своей основной подопечной.

— Так, с приседаниями разобрались, теперь выпады, — бодро объявил Тарталья, словно и не было никакого инцидента. — Отличная штука для ног и ягодиц. Возьми вот эти гантели, — он указал на пару совсем легких, — и встань здесь, боком к зеркалу. Так тебе будет лучше видно технику.

Люмин послушно взяла гантели и встала на указанное место. Оно было всего в нескольких метрах от скамьи, на которой сидел Скарамучча. Она видела в зеркале и себя, и его насупленное отражение на заднем плане.

— Исходное положение: ноги вместе, спина прямая, — командовал Тарталья, вставая чуть сбоку от нее, чтобы контролировать процесс. — Теперь делаешь широкий шаг вперед и сгибаешь оба колена под прямым углом. Важно, чтобы переднее колено не выходило за носок. Смотри в зеркало, контролируй положение. Давай.

Люмин сделала шаг. Тело качнулось, теряя равновесие.

— Оп, держи баланс! — тут же отреагировал Тарталья. — Мышцы кора напряги.

Она сосредоточилась, глядя на свое отражение. Шаг, присед, возврат в исходное положение. Снова шаг, но уже другой ногой. Мышцы горели, но она старалась, пытаясь поймать ритм и равновесие. Она была так увлечена процессом и отражением в зеркале, что совершенно не замечала взглядов.

А взгляды были. Скарамучча, опустив свои «погремушки», не сводил глаз с зеркала. Но смотрел он не на себя. Он видел Люмин — сосредоточенную, закусившую губу, с прядями волос, выбившимися из хвоста. Он видел, как подрагивают ее ноги от напряжения. И он видел Тарталью.

Тот не сводил с нее взгляда. Его поза была абсолютно профессиональной — руки скрещены на груди, взгляд сфокусирован, он оценивал каждое ее движение. Но Скарамучче казалось, что в этом взгляде слишком много… внимания. Слишком много одобрения. Особенно, когда Тарталья чуть заметно улыбнулся, видя, как Люмин наконец поймала ритм.

— Отлично, Люмин, очень хорошо получается! — похвалил он ее. — Только таз не заваливай в сторону. Держи его ровно.

Он сделал шаг и легко, почти невесомо, положил ладони на ее бедра, чуть корректируя их положение.

— Вот так. Чувствуешь? Корпус стабилен.

Это было абсолютно невинное прикосновение. Люмин даже не вздрогнула, полностью поглощенная упражнением. Но для Скарамуччи это стало последней каплей.

Он с тихим, но отчетливым стуком поставил свои гантели на пол и поднялся. В два шага он оказался рядом с ними.

Люмин как раз завершала очередной выпад и, увидев его отражение прямо за своей спиной, удивленно замерла.

— Кажется, у нее проблемы с балансом, — произнес Скарамучча ледяным тоном, глядя не на Люмин, а прямо на Тарталью поверх ее головы.

Тарталья убрал руки и отступил на шаг, его лицо оставалось непроницаемо-дружелюбным.

— Для второго занятия у нее отличный прогресс. Это нормально.

— Нормально — это когда тело работает как единый механизм, — продолжил поучительным тоном Скарамучча, демонстративно игнорируя тренера и обращаясь к отражению Люмин в зеркале. — Ты слишком концентрируешься на ногах и забываешь про верхнюю часть тела. Центр тяжести смещается. Попробуй держать лопатки сведенными. И не смотри под ноги, взгляд прямо перед собой.

Он говорил быстро, уверенно, явно желая продемонстрировать свое интеллектуальное превосходство. Люмин растерянно смотрела то на его отражение, то на Тарталью. Она совершенно запуталась. Тарталья выслушал эту лекцию с вежливой улыбкой.

— Спасибо за ценный совет, — сказал он ровно, и в его голосе прозвучали стальные нотки. — Но, пожалуй, программу тренировок для своего клиента я составлю сам. Это моя работа, — он снова повернулся к Люмин, полностью выключая Скарамуччу из их пространства. — Не отвлекайся, звездочка. Давай еще по восемь повторений на каждую ногу. Ты отлично справляешься.

Люмин, чувствуя на себе два прожигающих взгляда, с трудом закончила свой подход. Ее ноги дрожали не столько от усталости, сколько от нервного напряжения. Она поставила гантели на пол и выпрямилась, не решаясь посмотреть ни на одного из своих «тренеров».

Скарамучча все еще стоял за ее спиной, скрестив руки на груди, с видом профессора, принимающего экзамен у нерадивого студента.

Тарталья, выдержав театральную паузу, с улыбкой хлопнул в ладоши.

— Отлично, Люмин! Просто блестяще! А теперь — заслуженный отдых. Попей воды, походи, восстанови дыхание. А я пока займусь нашим… энтузиастом.

Он повернулся к Скарамучче, и его улыбка стала шире, но глаза при этом совершенно не смеялись.

— Раз уж ты так хорошо разбираешься в теории, — начал Тарталья обманчиво-дружелюбным тоном, — я уверен, ты не откажешься от небольшого практического теста. Давно хотел опробовать одну связку на ком-то с… продвинутым пониманием процесса.

Скарамучча прищурился. Он почувствовал подвох, но отступать было уже поздно. Отказаться — значило признать поражение перед Люмин.

— Валяй, — бросил он с вызовом.

— Прекрасно! — обрадовался Тарталья. — Это будет весело. Нам понадобится вот этот тренажер.

Он подвел Скарамуччу к блочному тренажеру с двумя рукоятками — кроссоверу. Люмин, с любопытством наблюдавшая за этим со стороны, видела, что Тарталья чувствует себя как рыба в воде.

— Упражнение называется «сведение рук в кроссовере». Работают грудные мышцы. Казалось бы, все просто, — Тарталья с легкостью выставил минимальный вес. — Но весь фокус, как ты правильно заметил, встабильности корпуса.

Он встал в центр тренажера, взял рукоятки и продемонстрировал движение: корпус чуть наклонен вперед, спина идеально прямая, руки, слегка согнутые в локтях, мощным, контролируемым движением сводятся перед грудью.

— Видишь? Никаких рывков. Только чистое, изолированное сокращение мышц, — он отпустил рукоятки. — Твоя очередь.

Скарамучча подошел к тренажеру с видом человека, которому сейчас предстоит обезвредить бомбу. Он взялся за рукоятки. Вес был смехотворно маленьким, но рукоятки тянули в разные стороны, заставляя напрягать мышцы-стабилизаторы, о существовании которых он и не подозревал.

— Так, корпус чуть вперед. Спину не горби! — тут же скомандовал Тарталья, его голос стал жестким и профессиональным. — Лопатки сведи, как ты и советовал Люмин.

Скарамучча стиснул зубы и попытался выполнить движение. Получилось дергано и неуклюже.

— Стоп! — немедленно остановил его Тарталья. — Ты тянешь плечами. Грудные не работают. Расслабь плечи. Представь, что хочешь обнять огромное дерево.

Скарамучча бросил на него испепеляющий взгляд. «Обнять дерево»?! Что за идиотские метафоры? Он попробовал еще раз. И еще. Движение никак не давалось. Теория в его голове никак не хотела превращаться в практику.

— Ладно, — вздохнул Тарталья с наигранным сочувствием. — Видимо, нейромышечная связь пока не установлена. Попробуем кое-что другое. Гораздо проще. Планка.

— Я засеку, — с предвкушением в голосе сказал Тарталья, доставая телефон. — Люмин в первый раз простояла сорок семь секунд. Уверен, ты, с твоим-то знанием биомеханики, легко перебьешь ее результат.

Это был удар ниже пояса. Теперь он соревновался не просто с Тартальей, а с результатом Люмин. И проиграть ей на ее же глазах было бы верхом унижения. Он молча, с мрачной решимостью, принял упор лежа.

— Время пошло! — объявил Тарталья.

Люмин подошла поближе, с искренним любопытством глядя на секундомер.

Первые десять секунд Скарамучча стоял неподвижно, как гранитная скала. На двадцатой его руки начали мелко подрагивать. Он стиснул зубы, глядя в пол. Он слышал собственное сбившееся дыхание и тиканье воображаемых часов в голове.

«Сорок семь секунд… Сорок семь секунд…»

На тридцать пятой секунде его тело начало вибрировать. Мышцы горели адским огнем.

— Дыши! Не задерживай дыхание! — весело скомандовал Тарталья. — Лопатки! Не забывай про лопатки!

Скарамучча мысленно проклял и Тарталью, и его лопатки.

Сорок. Сорок одна. Сорок два.

Он чувствовал, как его вот-вот сломает пополам. Он бросил быстрый взгляд на Люмин. Она смотрела на него с таким сочувствием и одновременно восхищением, что это придало ему сил на последний рывок.

Сорок шесть. Сорок семь. Сорок…

БУХ!

Он рухнул на коврик, тяжело дыша, не в силах пошевелиться. Тарталья посмотрел на секундомер.

— Сорок восемь секунд! — торжествующе объявил он. — Поздравляю! Ты побил рекорд новичка! Всего на одну секунду!

Он протянул Скарамучче руку, чтобы помочь подняться, с самой широкой и невинной улыбкой на лице. Скарамучча оттолкнул его руку и с трудом поднялся сам. Он был полностью разбит. И физически, и морально. Он победил, но эта победа ощущалась как сокрушительное поражение.

Люмин смотрела на него, разрываясь между желанием посмеяться и пожалеть. А Тарталья, одержав тактическую победу, окончательно утвердил свой авторитет.

Тренировка близилась к своему логическому завершению. После серии упражнений, в которых Скарамучча то терпел поражение, то одерживал сомнительную победу, он окончательно выбился из сил. Его идеальная теоретическая подготовка разбилась о суровую реальность физической нагрузки. Каждая мышца ныла, а на лбу выступил холодный пот.

Люмин, наоборот, чувствовала себя прекрасно. Легкая усталость была приятной, а похвалы Тартальи, который отмечал ее быстрый прогресс, придавали уверенности. Она с удивлением замечала, что ей действительно нравится эта атмосфера, нравится чувствовать свое тело сильным.

Последним этапом была растяжка. Они втроем расположились на ковриках. Люмин легко выполняла знакомые упражнения, Скарамучча с мрачным видом пытался повторить за ней, но его неразогретые и уставшие мышцы протестовали. Тарталья, как мудрый наставник, ходил между ними, давая короткие советы.

— Не тяни рывками, Скара, — спокойно заметил он. — Дыши глубже и на выдохе плавно увеличивай амплитуду. Ты же не хочешь завтра ходить, как железный дровосек.

Скарамучча бросил на него испепеляющий взгляд. Он ненавидел, когда ему указывали, что делать. Особенно он ненавидел, когда это делал Тарталья. И особенно — когда тот был абсолютно прав.

Он стиснул зубы и попытался наклониться ниже, но тело не слушалось. Рядом Люмин с легкостью сложилась почти пополам. Это было последней каплей. Он резко выпрямился, прерывая упражнение.

— Всё, с меня хватит, — бросил он, поднимаясь на ноги. Его голос был резок и холоден.

Люмин и Тарталья удивленно посмотрели на него.

— Мы еще не закончили, — сказала Люмин. — Осталось еще пара упражнений…

— Я закончил, — отрезал Скарамучча. Он подошел к скамейке, где лежали его вещи, и начал с преувеличенной небрежностью стягивать с себя футболку, пропахшую потом. — Вся эта ваша беготня и тягание железок — для слабаков, которым больше нечем заняться. Пустая трата времени и сил.

Люмин растерянно моргнула. Еще полчаса назад она была уверена, что ему, пусть и со скрипом, но понравилось соревноваться.

— Но… ты же сам говорил про биомеханику, про пользу для тела… — пролепетала она.

— Теория и эта примитивная практика — разные вещи, — он натянул свою чистую толстовку. — Я получил всю необходимую информацию. Проанализировал. Сделал выводы. И мой вывод таков: мне здесь больше нечего делать. Это скучно и однообразно.

Он говорил это, глядя куда-то в сторону, избегая их взглядов. Это была его защитная реакция — обесценить то, что у него не получилось, выставить себя выше этого.

Тарталья молча наблюдал за ним, скрестив руки на груди. Он все прекрасно понимал. Он видел, как уязвленное эго Скарамуччи отчаянно ищет способ сохранить лицо.

— Я больше не приду, — заявил Скарамучча, теперь уже глядя прямо на Люмин. В его голосе не было злости, только холодная, окончательная констатация факта. — Но ты можешь ходить, если тебе так нравится.

Он бросил быстрый, полный яда взгляд на Тарталью, схватил свою сумку и, не сказав больше ни слова, направился к выходу из зала.

Люмин растерянно смотрела ему вслед. Радость от тренировки мгновенно испарилась, сменившись тревогой и обидой.

— Я… я не понимаю, — тихо сказала она, поворачиваясь к Тарталье. — Что я сделала не так?

Тарталья вздохнул и сел на коврик рядом с ней. Его обычная беззаботная улыбка исчезла, сменившись серьезным и немного уставшим выражением.

— Ты ничего не сделала не так, Люмин, — сказал он спокойно. — Просто… он не умеет проигрывать. Особенно когда ему кажется, что он проигрывает в твоих глазах, — он посмотрел на дверь, за которой скрылся Скарамучча. — Он пришел сюда не тренироваться. Он пришел сюда, чтобы доказать, что он лучше. А когда понял, что в этой игре правила устанавливаю не я, и даже не он, а просто физика и выносливость… то решил просто выйти из игры. Проще объявить игру глупой, чем признать, что ты в ней не самый сильный игрок.

Люмин молчала, переваривая его слова. Она чувствовала себя виноватой, хотя и не понимала, в чем именно. Ей было жаль, что ее новое увлечение стало причиной такого конфликта.

— Не переживай из-за него, — мягко сказал Тарталья, видя ее расстроенное лицо. — Дай ему остыть. Он тот еще упрямый баран. Но он вернется. Не в зал, так к тебе. А пока… давай закончим растяжку. Нельзя бросать на полпути, правда?

Он ободряюще улыбнулся ей. И Люмин, хоть и с тяжелым сердцем, кивнула. Она не знала, чем закончится этот день, но понимала одно: ее отношения со Скарамуччей были похожи на хождение по минному полю, и она только что случайно наступила на одну из мин.

После того случая в спортзале Скарамучча не возвращался к этой теме. Он вел себя как обычно: забирал Люмин после пар, они вместе обедали, гуляли, он язвил по поводу ее преподавателей и одногруппников. Но в воздухе висело невысказанное напряжение. Каждый раз, когда Люмин упоминала, что идет на тренировку, он либо молча поджимал губы, либо отпускал едкий комментарий вроде: «А, опять идешь мучить себя во имя великой цели — научиться приседать? Увлекательно».

Люмин старалась не обращать внимания, но ее это задевало. Она не понимала, почему он так противится тому, что приносит ей радость.

А Скарамучча понимал. И его это бесило. Он видел, как меняется Люмин. В ней появилась новая, тихая уверенность. Она стала меньше сутулиться, ее движения стали более плавными. И, что самое ужасное, в ее мире, который раньше так уютно вращался вокруг учебы и него, появилось что-то еще. Что-то, к чему он не имел отношения. И у этого «чего-то» было имя — Аякс.

Он злился на себя, потому что прекрасно видел на той единственной тренировке: Тарталья ведет себя безупречно. Он был профессионален, корректен и держал дистанцию. Ни единого лишнего взгляда, ни одной двусмысленной шутки. И это бесило еще больше. У него не было ни одной формальной причины, чтобы запретить Люмин туда ходить. Если бы Тарталья вел себя иначе, все было бы проще. Люмин бы сама отказалась от такого тренера. А может, и нет? Может, она бы просто нашла другого? Если бы тренером была девушка, он бы не так злился. Наверное.

Вся проблема была в Тарталье. В его обезоруживающей улыбке, в его показной простоте, за которой Скарамучча чувствовал хитрого и опасного соперника. Он был уверен: как только он, Скарамучча, исчезает из поля зрения, этот рыжий клоун тут же меняет тактику. Нужно было это доказать. Себе. И, возможно, Люмин.

План созрел сам собой. В день следующей тренировки Люмин он сказал, что у него коллоквиум, и он задержится в университете допоздна.

— Удачи, — сказала она, целуя его в щеку у входа в общежитие. — Не переутомись.

— И ты там… не сломай ничего, — бросил он ей вслед, стараясь, чтобы это прозвучало как забота, а не как угроза. — Погоди, у тебя новая форма?

Из-под куртки действительно виднелись персиковые леггинсы, которых раньше Скарамучча не видел.

— Да, Кэ Цин помогла выбрать. Сказала, что красивый наряд придает мотивации. Ну все, я побежала.

Как только Люмин скрылась из виду, он не пошел к себе. Он сел в автобус, идущий в другую сторону города — к университету Тартальи.

Он прибыл на место на пятнадцать минут раньше. Натянул на голову капюшон толстовки, нацепил на нос солнцезащитные очки, хотя на улице было пасмурно, и вошел в спортивный комплекс. Он чувствовал себя идиотом, но отступать было поздно. На стойке регистрации он буркнул, что ждет друга, и, воспользовавшись тем, что администратор отвлекся на телефонный звонок, прошмыгнул вверх по лестнице на второй этаж.

Там располагалась небольшая кардио-зона с видом на основной тренажерный зал внизу. Идеальный наблюдательный пункт. Он занял самую дальнюю беговую дорожку в углу, выставил минимальную скорость и начал «тренироваться».

Вот они. Тарталья встретил Люмин у входа. Он как всегда улыбался своей дурацкой широкой улыбкой. Что-то сказал ей, и она рассмеялась. Скарамучча стиснул зубы. Уже началось. Люмин сняла куртку. Короткий облегающий топ и леггинсы персикового цвета, которые не оставляли простора для воображения. Выглядела она в этом потрясающе. И это было проблемой.

Сначала все шло как обычно. Разминка, дежурная улыбка Тартальи, от которой у Скарамуччи сводило скулы. Но когда они перешли к основным упражнениям, он понял, что его худшие опасения начинают сбываться. Дело было даже не в Тарталье, который, к его досаде, вел себя безупречно. Дело было в других. Он видел, как несколько парней в зале то и дело бросали на Люмин оценивающие взгляды. Его руки сами собой сжались в кулаки.

Он продолжал наблюдать. Тренировка шла своим чередом. Тарталья то и дело поправлял Люмин, но делал это либо словами, либо короткими, функциональными касаниями — к плечу, к спине, к пояснице, чтобы выровнять прогиб. И каждый раз Скарамучча ждал, что вот сейчас это прикосновение задержится дольше необходимого, станет более личным. Но этого не происходило.

Скарамучча уже готов был уйти. Его миссия провалилась. Тарталья оказался не подлецом, а почти святым, и вся эта шпионская затея лишь выставила его самого в дурном свете. Он с отвращением смотрел, как Тарталья подвел Люмин к стойке для приседаний.

— Так, сегодня попробуем со штангой, — сказал тот. — Только с пустым грифом, чтобы отработать технику. Вес добавим в следующий раз.

Люмин кивнула. Тарталья помог ей снять гриф со стоек и встал сзади, страхуя ее.

— Отлично. Теперь медленно, подконтрольно опускайся вниз, будто садишься на стул. Спина прямая, взгляд перед собой.

Люмин начала приседать. Она была сосредоточена на движении, на своем отражении в зеркале, на голосе Тартальи, который корректировал ее. Она совершенно не замечала, что происходит вокруг.

А Скарамучча замечал. Его взгляд, скользя по залу, зацепился за парня, сидевшего на скамье в нескольких метрах позади Люмин. Парень делал вид, что отдыхает между подходами, но он не сводил глаз с Люмин. Точнее, с ее пятой точки, которую леггинсы обрисовывали особенно выразительно.

Скарамучча напрягся. Его инстинкты взвыли. Парень лениво огляделся по сторонам, убедился, что тренер смотрит на технику, а не на него, и медленно, с гнусной ухмылкой, достал телефон. Он разблокировал его и, не торопясь, направил камеру прямо на приседающую Люмин.

В этот момент в голове у Скарамуччи что-то щелкнуло. Вся его злость на Тарталью, на себя, на эту дурацкую ситуацию нашла выход. Вся его скрытая ревность и собственнические инстинкты, которые он так старательно подавлял, вырвались наружу, как лава из вулкана.

Он не помнил, как он это сделал. В одно мгновение он был на беговой дорожке на втором этаже. В следующее — он уже летел вниз по лестнице, перепрыгивая через три ступеньки.

— А ну убрал!!! — голос, полный ледяной ярости, разрезал гул тренажерного зала.

Люмин вздрогнула и замерла со штангой на плечах. Тарталья обернулся. Все в зале повернули головы на источник крика. Парень с телефоном не успел даже понять, что происходит. Черная тень метнулась к нему. В два движения Скарамучча оказался рядом. Одной рукой он вырвал телефон из его ослабевших пальцев, а другой схватил его за ворот футболки и рывком поднял со скамьи.

— Я сказал, УБРАЛ, — прошипел он ему прямо в лицо. Его фиолетовые глаза горели чистой, незамутненной ненавистью. — Что, смелый такой? Решил коллекцию пополнить?

Парень испуганно захлопал глазами, его лицо побелело. Он был вдвое крупнее Скарамуччи, но сейчас выглядел как напуганный кролик перед удавом.

— Я… я ничего… я просто… — пролепетал он.

— Ты просто решил, что можешь пялиться и снимать мою девушку?! — Скарамучча встряхнул его так, что у того застучали зубы.

«Мою девушку».

Эта фраза эхом пронеслась в оглушительной тишине. Люмин, с помощью подоспевшего Тартальи поставив штангу на стойки, смотрела на эту сцену с широко раскрытыми глазами. Она не могла поверить. Это был Скарамучча. Здесь. Сейчас. Он же должен был быть на коллоквиуме.

Тарталья мгновенно оценил ситуацию и шагнул вперед, положив руку на плечо Скарамуччи.

— Эй, успокойся. Я сам разберусь.

— Не лезь! — рявкнул Скарамучча, не оборачиваясь. Он разблокировал телефон парня одним движением и открыл галерею. Увидев несколько фотографий и короткое видео, он показал экран оцепеневшему владельцу.

— Это, по-твоему, «ничего»? — его голос стал опасно тихим. — Сейчас мы это исправим.

А затем, на глазах у всего зала, он поднял телефон на уровень глаз перепуганного парня. Он посмотрел ему прямо в душу, а затем медленно, с демонстративным усилием, начал сгибать телефон в руках.

Раздался характерный хруст пластика и треск стекла. Экран покрылся паутиной трещин, моргнул в последний раз и погас. Скарамучча не остановился. Он согнул его почти пополам, пока корпус окончательно не сломался.

Затем он с презрением швырнул останки телефона парню на грудь. Обломки со стуком ударились о его футболку и упали на пол.

— Это — чтобы ты запомнил, — процедил Скарамучча, наконец отпуская его воротник. — А теперь проваливай. И если я еще раз увижу твою рожу где-нибудь рядом с ней, я сделаю с ней то же самое, что и с твоим телефоном. Понял?

Парень, дрожа всем телом, спотыкаясь, кивнул и, не оглядываясь, пулей вылетел из зала, оставив на полу сломанные остатки своего гаджета.

В зале повисла звенящая тишина. Все смотрели на Скарамуччу. Он стоял посреди зала, тяжело дыша, его грудь вздымалась. Руки, сжатые в кулаки, слегка подрагивали от сошедшего адреналина.

И только теперь, когда объект его ярости исчез, до него начало доходить, что он сделал. Он раскрыл себя. Устроил публичную расправу.

Его взгляд медленно нашел Люмин. Она стояла у стоек, прижимая руки к груди. На ее лице была сложная смесь шока, страха за него, дикого смущения из-за всеобщего внимания и… чего-то еще. Чего-то, что он не мог прочитать.

Он потер лицо рукой, пытаясь привести мысли в порядок. Его шпионская операция с треском провалилась, превратившись в громкий скандал.

— Коллоквиум, значит? — тихо спросила она, и в ее голосе не было ни капли злости. Только бесконечная, всепоглощающая усталость.

Он не знал, что ответить. Любой ответ прозвучал бы жалкой ложью. Он просто смотрел на нее, и в этот момент заметил, как ее взгляд метнулся ниже, к его руке.

— Скара… у тебя кровь, — прошептала она.

Он опустил глаза. На ладони, которой он сжимал и ломал телефон, виднелось несколько глубоких царапин от острого края разбитого экрана. Медленно, одна за другой, наливались и срывались вниз капли крови, падая на светлый пол зала.

Он посмотрел на свою руку, на алую кровь, и сжал ладонь в кулак, будто пытаясь спрятать улику.

— Неважно, — буркнул он. Это была всего лишь царапина. Ничто по сравнению с ураганом, который бушевал у него внутри.

Но для Люмин это было важно. Это было то единственное, на чем она могла сейчас сфокусироваться. То единственное, где она знала, что делать.

Вся ее растерянность и шок в один миг сменились решительной злостью. Она шагнула к нему, игнорируя десятки любопытных взглядов.

— Неважно?! — прошипела она, хватая его за здоровую руку. Ее хватка была на удивление крепкой. — Ты с ума сошел?!

Она без дальнейших церемоний потащила его за собой в сторону выхода, к стойке администратора. Тарталья, все это время стоявший рядом и молча наблюдавший, проводил их удивленным, но и слегка восхищенным взглядом. Кажется, эта девушка была единственным человеком во вселенной, кто мог так запросто таскать за собой Шестого Пред… просто Скарамуччу.

— Ты хоть иногда думаешь о последствиях? — продолжала отчитывать его Люмин на ходу, не понижая голоса. — Примчался сюда, устроил цирк, перепугал всех до смерти, а теперь еще и поранился! Глупый! Просто глупый, самонадеянный идиот!

Скарамучча молча шел за ней, позволяя себя тащить. Он был настолько ошеломлен ее реакцией — не криками, не слезами, а этой яростной, ругающейся заботой, — что просто не находил слов. Он ожидал чего угодно, но не того, что его будут отчитывать, как нашкодившего мальчишку.

Они дошли до стойки администратора — бледной девушки, которая с ужасом наблюдала за всей сценой.

— Аптечку, пожалуйста, — требовательно сказала Люмин.

Девушка, заикаясь, достала из-под стойки белый пластиковый ящик. Люмин выхватила его, открыла, нашла перекись и бинт. Она усадила Скарамуччу на ближайший диванчик в холле, не обращая внимания на его попытки сопротивляться.

— Дай руку, — приказала она.

Он нехотя протянул ей пораненную ладонь. Она решительно полила рану перекисью. Скарамучча зашипел, когда жидкость запенилась на царапинах.

— Терпи, — отрезала она, не поднимая головы. Ее пальцы были на удивление ловкими и нежными, когда она промокала рану ватным диском, а затем туго, но аккуратно забинтовывала его ладонь. — Вечно ты так. Сначала делаешь, потом… да ты вообще не думаешь! Что ты здесь забыл, Скара? Зачем ты врал про коллоквиум?

Она закончила перевязку и наконец подняла на него глаза. В них больше не было злости. Только боль, обида и вопрос, на который он все еще не знал, как ответить, не выставив себя полным придурком.

Он молчал, глядя на свою забинтованную руку, на ее маленькие, но сильные руки, которые только что так уверенно о нем заботились. Ложь казалась теперь такой жалкой и бессмысленной. Он вскинул голову, и его фиолетовые глаза снова потемнели от гнева — но теперь это был гнев-оправдание.

— Потому что в зале полно таких ублюдков, как этот!!! — выпалил он, не сдержавшись. Его голос сорвался на крик, заставив администратора за стойкой снова вздрогнуть. — Твоя спортивная форма, она слишком… — он запнулся, ища слова, но не нашел и просто махнул рукой, — …ну, короче, ты сама видела всю ситуацию!

Он вскочил с диванчика и заходил по холлу, как тигр в клетке. Его переполняли эмоции, и он не мог больше сидеть на месте.

— Никому не позволю так пялиться на тебя!!! — выкрикнул он, разворачиваясь к ней. Это была квинтэссенция всего, что он чувствовал. Не ревность к Тарталье. Не злость на ее новое увлечение. А первобытный, собственнический инстинкт защитить то, что он считал своим, от грязных взглядов всего остального мира.

Люмин смотрела на него, и мозаика наконец-то сложилась. Вся его странная ревность, его язвительные комментарии, его ложь и эта безумная шпионская миссия. Все это вело к этому моменту.Она медленно поднялась.

— Значит… ты не был на коллоквиуме, — произнесла она тихо, но отчетливо. — Ты пришел сюда… чтобы следить за мной?

Слово «следить» прозвучало как пощечина. Скарамучча замер.

— Я пришел убедиться, что я был прав! И я оказался прав! — огрызнулся он, переходя в наступление.

— И ты считаешь, что проблема в моей одежде? — ее голос стал ледяным.

— Я считаю, что проблема в ублюдках, которые не умеют держать свои телефоны в штанах! — отрезал он. — Но да, твоя форма им в этом «помогает»!

Это было несправедливо. И он, кажется, сам это понимал, но остановиться уже не мог. Люмин покачала головой, и в ее глазах блеснули слезы обиды.

— Ты мог просто поговорить со мной, Скара. Сказать, что тебя это беспокоит. Что ты переживаешь. Но ты не стал. Ты решил, что лучше врать и прятаться, как трус.

— Поговорить?! — он истерично рассмеялся. — И что бы это изменило?! Я бы сказал тебе, что твой тренер — придурок, а ты бы ответила, что он «профессионал»? Я бы сказал, что этот зал кишит похотливыми идиотами, а ты бы сказала, что я «накручиваю себя»? Разговоры ничего бы не изменили! Иллюстрация оказалась куда нагляднее, не так ли?

В этот момент к ним подошел Тарталья. Он успел переодеться и теперь стоял перед ними с двумя спортивными сумками в руках — своей и Люмин. Его лицо было серьезным.

— Тренировка окончена, — сказал он ровным, не терпящим возражений тоном. — И, судя по всему, шоу тоже. Поехали, я вас отвезу.

Он бросил сумку Люмин к ее ногам, давая понять, что разговор окончен. Скарамучча бросил на него испепеляющий взгляд, но промолчал. Спорить сейчас было бессмысленно. Люмин молча подняла свою сумку.

Вся дорога до общежития прошла в оглушительной, звенящей тишине. Тарталья вел машину, сосредоточенно глядя на дорогу. Люмин смотрела в окно на проплывающие огни города. А Скарамучча сидел на заднем сиденье, глядя на свою забинтованную руку, и чувствовал себя проигравшим по всем фронтам. Он защитил ее, да. Но цена этой защиты, возможно, оказалась слишком высокой. Он защитил ее от похотливого взгляда незнакомца, но, кажется, ранил ее своим недоверием гораздо сильнее.

В оглушительной тишине своей комнаты Люмин опустилась на кровать. Она не сняла уличную одежду, просто сидела, глядя в одну точку. Сцена в спортзале прокручивалась в голове снова и снова, как заевшая пластинка: крик Скарамуччи, треск ломающегося телефона, испуганные лица людей.

А хуже всего была тишина. Когда Тарталья высадил их у общежития, Скарамучча, не сказав ни слова, и ушел в свою сторону, растворившись в темноте. Ни извинений, ни объяснений. Только тяжелый, полный невысказанных упреков взгляд.

Она чувствовала себя опустошенной. И виноватой. Виноватой перед Скарамуччей за то, что не поняла его переживаний. Виноватой перед самой собой за то, что позволила ситуации зайти так далеко. И ужасно, просто ужасно виноватой перед Тартальей. Его тренировка, его практика, его репутация — все это было втянуто в их личную драму.

Она достала телефон. Пальцы едва слушались. Она открыла чат с Тартальей.

Люмин

Аякс, прости за это… Мне кажется, ты злишься.

Ответ пришел почти мгновенно, будто он только этого и ждал.

Тарталья

Злюсь? На тебя — ни капли. Ты была на линии огня, какой с тебя спрос?

Если я и злюсь, то только на то, что поле для тренировок превратили в поле боя без предупреждения. И на то, что кое-кто до сих пор считает, что лучший способ решить проблему — это сломать что-нибудь. Желательно, чужое.

Люмин невольно улыбнулась сквозь подступающие слезы. Это был стопроцентный Тарталья — даже в такой ситуации он находил место для иронии.

Люмин

Телефон того парня… он правда его сломал.

Тарталья

Я видел. Честно говоря, впечатляющая демонстрация силы для человека, который с трудом жмет десятикилограммовые гантели. Видимо, вся его мощь концентрируется в пальцах

А если серьезно, не бери в голову. Ничего страшного не случилось. Администратор в шоке, но ей полезно. А тот придурок получил по заслугам. Никто не имеет права так себя вести

Его слова были как бальзам на душу. Он не винил ее. Он все понимал.

Люмин

Все равно. Мне очень жаль, что втянула тебя в это

Тарталья

Эй. Я тренер. Моя работа — не только следить за техникой, но и обеспечивать безопасную обстановку. Считай, это был стресс-тест. И ты, и я — мы его прошли. А кое-кто — с треском провалил.

Отдыхай, Люмин. И не позволяй ему заставить тебя чувствовать себя виноватой за то, что на тебя смотрят. Это не твоя проблема.

Она перечитала его последнее сообщение несколько раз. «Это не твоя проблема». Как просто и как правильно. В этот момент пришло еще одно сообщение от него. На этот раз — фотография. На ней была темная, почти черная вода, в которой дрожали отражения разноцветных огней с другого берега. Картина была меланхоличной, но завораживающе красивой.

Тарталья

Смотри какая красота

Это было так неожиданно. Так неуместно в контексте всего, что случилось. И в то же время — так правильно. Это был кусочек другого мира. Мира, где нет криков, разбитых телефонов и тяжелых взглядов. Мира, который просто существует и просто красив. Она почувствовала, как напряжение, сковывавшее ее плечи, немного отпустило. Она смогла вздохнуть.

Люмин

вааау, а это где?

Ее пальцы сами напечатали ответ. Ей на секунду захотелось оказаться там, где тихо и можно просто смотреть на воду.

Тарталья

Набережная недалеко от моего универа. Просто решил проветриться после всего этого цирка

Люмин

Ни разу там не была. Хотелось бы взглянуть на эту красоту своими глазами как-нибудь…

Она отправила это сообщение и сама удивилась своей смелости. Это была не просьба, а просто мысль вслух. Мечта о спокойствии. Ответ Тартальи был коротким, но от него у Люмин почему-то потеплело внутри.

Тарталья

Приходи :)

Сообщение Тартальи было таким простым, искренним... Люмин на секунду представила, как просто встает, выходит из общежития и едет туда, к воде и огням. Но тут же ее накрыла ледяная волна реальности. Скарамучча. Его лицо, искаженное гневом. Его слова о том, что он «не позволит».

Люмин

Скинь геолокацию

Хотя...

Она запнулась, сообщение получилось рваным.

Люмин

А Скара не будет на это злиться?.. Даже не знаю, стоит ли идти.

Она отправила и тут же пожалела. Это прозвучало так жалко. Так, будто она просит у него разрешения. Тарталья, стоявший на набережной, увидел ее сообщения. Его улыбка медленно угасла. Он сделал глубокий вдох, выдыхая облачко пара в холодный воздух. Вот оно. Прямое последствие сегодняшней сцены. Страх. Он не стал торопиться с ответом. Он подобрал слова.

Тарталья

Люмин, это просто набережная. Общественное место. Я не зову тебя на тайное свидание под покровом ночи.

И вопрос не в том, будет ли он злиться. Он будет. Ты же знаешь, что будет. Он злится даже на то, что ты дышишь без его разрешения.

Последняя фраза была резкой, но это была правда, и они оба это знали.

Тарталья

Вопрос в другом. Позволишь ли ты его злости решать за тебя, где тебе быть и на что смотреть. Сегодня он запретил тебе носить одежду, которая тебе нравится. Завтра он запретит тебе выходить на набережную, потому что здесь красиво и спокойно?

Решай сама. Если решишь не идти — я пойму

И сразу после этого он отправил ей геолокацию. Без дальнейших слов. Он не уговаривал. Он просто открыл дверь и сказал: «Вот она. Хочешь войти — входи. Не хочешь — она останется на месте».

Тарталья

Я тут буду еще минут 20. Кофе в автомате отвратительный, но вид того стоит

Люмин сидела в тишине своей комнаты и смотрела на экран. На точку на карте. На его последние слова. И перед ней встал выбор. Остаться здесь, в тишине и страхе, ожидая, когда Скарамучча остынет и решит, как они будут жить дальше. Или сделать шаг. Маленький, но свой собственный. Шаг к воде, к огням и к человеку, который просто предложил ей посмотреть на красоту. Она медленно поднялась с кровати. Подошла к шкафу и достала теплое пальто...

Дорога на такси показалась ей одновременно и слишком длинной, и слишком короткой. С каждым метром, приближавшим ее к набережной, в ней боролись два чувства: пьянящее ощущение свободы и липкий страх перед будущими последствиями. Она не написала Тарталье, что едет. Она просто ехала, будто боясь, что если она обозначит свое решение в слова, оно потеряет свою силу.

Машина остановилась у входа на набережную. Люмин расплатилась и вышла. Прохладный, влажный воздух тут же коснулся ее щек. Здесь было тихо, безлюдно. Только редкие прохожие и шум воды.

Она увидела его издалека. Он стоял, прислонившись к гранитным перилам, и смотрел на воду. Его рыжие волосы казались почти черными в тусклом свете фонарей. Он не оглядывался, не ждал. Он просто был здесь.

Люмин медленно пошла к нему. Ее шаги гулко отдавались в тишине. Когда она подошла ближе, он обернулся, словно почувствовав ее присутствие. На его лице не было ни удивления, ни триумфа. Только спокойная, теплая улыбка, которая сразу согрела ее изнутри.

— Я уж думал, у меня закончится второй стаканчик этого пойла, — сказал он, и только тут она заметила, что в руках у него два бумажных стаканчика с кофе. Один он держал в руке, а второй стоял на широких перилах рядом с ним. Он протянул ей тот, что стоял на перилах. Стаканчик был теплым.

— Будто знал, что я приду, — тихо сказала она, принимая кофе и согревая о него озябшие пальцы.

— Я не знал, — честно ответил он, снова поворачиваясь к воде. — Я надеялся.

Они помолчали, просто стоя рядом и глядя на дрожащие огни. Тишина не была неловкой. Наоборот, она была наполненной. После всех криков, ссор и тяжелых разговоров эта тишина была как лекарство.

— Красиво, — наконец произнесла Люмин, повторяя его же слова из переписки.

— Ага, — кивнул он. — Иногда полезно просто посмотреть на что-то большое и молчаливое. Помогает расставить мысли по местам.

Он не спрашивал ее о Скарамучче. Не спрашивал, что она собирается делать. Он просто был рядом. И в этом его «рядом» было больше поддержки, чем во всех словах мира.

— Спасибо, что позвал, — сказала она, сделав глоток. Кофе и правда был отвратительным, но сейчас это было неважно.

— Спасибо, что пришла, — ответил он, не глядя на нее. Его взгляд был устремлен на темную воду. — Это был смелый поступок.

Люмин посмотрела на его профиль, освещенный тусклым светом фонаря. Она не чувствовала себя смелой. Она чувствовала себя уставшей, напуганной, но… свободной.

Она сделала еще один глоток кофе и улыбнулась. Настоящей, широкой, искренней улыбкой, которую не видел никто, даже она сама, за весь этот долгий, ужасный день. И эта улыбка в отражении темной воды была ярче, чем все огни ночного города.

Тарталья, который до этого смотрел на воду, повернулся к ней в этот самый момент. Его собственная широкая улыбка исчезла, сменившись чем-то более мягким, более внимательным.

— Вот она, — сказал он тихо, почти про себя.

— Что? — не поняла Люмин, все еще улыбаясь.

— Улыбка. Настоящая, — пояснил он, не отводя от нее взгляда. — Я уж думал, сегодня ее не увижу.

В этот момент холодный порыв ветра с реки взметнул ее волосы, и несколько светлых прядей упали ей на лицо, закрывая ту самую улыбку, о которой он говорил.

Прежде чем Люмин успела что-то сделать, он сделал небольшой шаг к ней, сокращая дистанцию. Он протянул руку — не ту, в которой был кофе — и очень осторожно, почти невесомо, кончиками пальцев убрал пряди с ее щеки, заправляя их за ухо.

Его пальцы были теплыми на фоне ее замерзшей кожи. Прикосновение было мимолетным, но оно заставило Люмин замереть и забыть, как дышать. Ее сердце, до этого бившееся ровно и спокойно, вдруг сделало оглушительный кульбит.

Он не убрал руку сразу. Его пальцы на долю секунды задержались у ее виска, будто проверяя, что непослушные волосы останутся на месте. Расстояние между их лицами было теперь опасно маленьким. Она видела в его синих глазах отражение огней набережной и что-то еще — что-то глубокое, серьезное, чего она никогда раньше в них не замечала. Весь его беззаботный, дурашливый образ испарился. Сейчас перед ней был просто мужчина, который смотрел на нее так, словно она была единственным, что имело значение во всем этом холодном, темном городе.

Мир сузился до этого крошечного пространства между ними, до тепла его пальцев на ее коже и до стука ее собственного сердца в ушах.

А потом он так же медленно отвел руку, и на его губах появилась тень его обычной улыбки, но она была какой-то другой — более сдержанной, почти застенчивой.

— Ветер... Хотел помочь, — сказал он, отступая на шаг назад и возвращая ей ее личное пространство. Он снова повернулся к воде, как будто ничего не произошло.

Но это произошло. Люмин стояла, чувствуя, как горит ее щека в том месте, где он ее коснулся. Она не могла пошевелиться, не могла оторвать взгляда от его спины. Воздух вокруг, казалось, звенел. Медленно, почти неосознанно, она подняла свою руку, ту, что не держала кофе, и ее собственные пальцы легко коснулись ее щеки, ее виска. Она не терла и не гладила. Она просто прикоснулась, пытаясь удержать, запомнить это мимолетное, но такое пронзительное ощущение тепла и нежности.

Тарталья, который уже отвернулся к воде, пытаясь восстановить безопасную дистанцию и ровное дыхание, поймал это движение боковым зрением.

Его сердце сделало кульбит, на этот раз не от собственного порыва, а от тихого, оглушительного осознания. Она почувствовала. Для нее это тоже было не «просто ветер».

Намек на его обычную беззаботную улыбку, которую он пытался вернуть на лицо, тут же исчез. Он не стал поворачиваться к ней. Не стал ничего говорить. Это бы разрушило хрупкую магию момента, заставило бы ее смутиться, отдернуть руку.

Вместо этого он сделал то, что делал всегда, когда не знал, как справиться с подступившими чувствами, — спрятался за действием.

Он медленно поднес к губам свой стаканчик с кофе и сделал большой, долгий глоток, не отрывая взгляда от темных волн. Этот глоток дал ему секунду, чтобы унять собственное колотящееся сердце. Этот глоток дал ей секунду, чтобы опустить руку, не чувствуя себя пойманной.

Когда он наконец опустил стаканчик, его лицо было снова спокойным, но что-то в его взгляде, обращенном к огням на том берегу, изменилось. Оно стало глубже. И немного печальнее. Потому что он понимал, что этот маленький жест, это ее невинное прикосновение к собственной щеке, усложнило все в тысячу раз.

И в эту самую секунду оглушительной тишины карман её пальто завибрировал. Резко, требовательно, как удар током. Люмин вздрогнула так, словно её поймали на месте преступления. Она поспешно отдёрнула руку от щеки и, сунув другую руку в карман, достала телефон. На экране светилось его имя.

Скарамучча.

Сердце ухнуло куда-то в пятки. Дрожащим пальцем она открыла сообщение. Там было одно-единственное слово, которое было хуже любого крика, любого упрёка, любого скандала.

Скарамучча

Прости.

Все. Одно слово.

И это слово обрушило на нее всю тяжесть ее положения. Пока он, возможно, мучился чувством вины за свое поведение, каялся и первым шел на примирение… она стояла здесь, с другим парнем, и таяла от его случайного прикосновения. Чувство вины захлестнуло ее с головой. Она предательница. Мерзкая, лживая предательница.

Вся магия момента, вся тишина и красота набережной мгновенно испарились. Остался только холодный ветер, стыд и паническое желание убежать.

— Мне пора, — выпалила она, ее голос стал на октаву выше. Она торопливо сунула телефон обратно в карман, не глядя на Тарталью.

Он все видел. Он видел, как она вздрогнула. Видел, как изменилось ее лицо, когда она посмотрела на экран. Ему не нужно было спрашивать, от кого было сообщение.

— Мне правда уже пора идти, — повторила она, делая шаг назад, от него, от этого места, от этого момента. Она будто пыталась убежать от самой себя.

Тарталья молча смотрел на нее. На его лице больше не было ни тени улыбки, ни задумчивости. Только понимание и тихая, горькая досада. Момент был украден. Он не стал ее удерживать. Не стал ничего спрашивать.

— Понял, — ровно сказал он. Он достал свой телефон. — Давай, я вызову тебе такси.

— Нет, не надо, я сама! — слишком быстро ответила она, уже разворачиваясь, чтобы уйти. Ей нужно было немедленно исчезнуть.

— Люмин, — окликнул он Тарталья, и в его голосе прозвучали жесткие нотки, заставившие ее остановиться. — Уже поздно. Не ходи ловить машину на дорогу. Я вызову. Это займет три минуты.

Она замерла, не оборачиваясь. Он был прав. Это было разумно. И от этой его разумности на фоне ее собственной паники ей стало еще хуже.

Она молча кивнула. Тарталья быстро вызвал машину, и остаток времени они провели в той же оглушительной тишине, в которой начинался их вечер. Но теперь она была другой. Не уютной и наполненной, а колючей и неловкой.

Когда на парковку въехало такси и осветило их фарами, Люмин почти бегом бросилась к машине, как к спасательной шлюпке.

— Спасибо за… кофе, — бросила она ему через плечо, не решаясь посмотреть в глаза.

Она села в машину и захлопнула дверь, отрезая себя от него, от набережной, от запаха реки и от тепла его пальцев, которое, как ей казалось, до сих пор горело на ее щеке.

Поездка в такси была похожа на падение в кроличью нору. Разноцветные огни города за окном сливались в размытые полосы, а в ушах у Люмин до сих пор стояла оглушительная тишина набережной, прерванная вибрацией телефона.

Она сидела, вцепившись в свой остывший стаканчик с кофе, как в спасательный круг. На экране телефона все еще горело одно-единственное слово.

Прости.

Это слово было хуже удара. Хуже крика. Потому что оно было признанием. Оно означало, что пока он, Скарамучча, переступал через свою гордость, анализировал свое поведение и делал первый шаг к примирению, она… Она стояла с другим парнем. Наслаждалась тишиной. И таяла от его случайного, мимолетного прикосновения. Она предательница...

Эта мысль обожгла ее стыдом. Она поспешно заблокировала телефон, будто боясь, что Скарамучча может каким-то образом увидеть сквозь экран, что она чувствовала в тот момент, когда читала его сообщение.

«Но я ведь ничего такого не сделала», — тут же включился внутренний адвокат. Этот голос был отчаянным, паническим, пытающимся перекричать обвинителя.

Она сидела в такси, которое везло ее домой, и убеждала себя. Он первый начал. Он врал. Он следил за ней, как за преступницей. Он устроил ужасную сцену. Она имела полное право расстроиться, обидеться, искать утешения. Она просто… приняла дружескую поддержку.

Ну и что, что ей понравилось его прикосновение? Это было просто… ощущение. Мимолетная реакция тела на неожиданную нежность. Внешне ведь ничего не было. Она не ответила на этот жест, не подала никакого знака. Она просто стояла. Это ее личное, внутреннее дело, о котором никто никогда не узнает. Она не предавала его. Не изменяла. Она просто… почувствовала. А за чувства не судят.

Она повторяла это про себя снова и снова, как мантру, пока такси не остановилось у ее общежития. Рациональные доводы немного успокоили панику, но чувство вины никуда не делось. Оно просто затаилось, притихло, готовое в любой момент снова вцепиться ей в горло.

Она поднялась в свою комнату, чувствуя себя так, словно несет на плечах неподъемный груз. Она снова достала телефон. Сообщение все еще было там. Ждало ответа.

Игнорировать его было нельзя. Это было бы объявлением войны. Написать что-то злое или обвиняющее — значило перечеркнуть его робкую попытку извиниться и снова разжечь конфликт.

Ей нужно было ответить. Но что? Ее пальцы зависли над клавиатурой. Она стерла несколько вариантов. «Нам надо поговорить». Слишком официально. «Ты сейчас где?». Слишком требовательно. «Я тоже виновата». Слишком уж она брала на себя.

В конце концов, она выбрала самый нейтральный, самый безопасный вариант. Тот, что давал ей время. Тот, что не был ни прощением, ни обвинением. Это было просто подтверждение.

Люмин

Хорошо. Давай поговорим завтра.

Это было лучшее, на что она была способна. «Хорошо» — в ответ на его «Прости». Это было принятием его извинения, но без лишних эмоций. А «Давай поговорим завтра» — это установление границы. Не сейчас. Сейчас она не готова. Ей нужно время, чтобы ее собственный внутренний ураган утих. Ей нужно было время, чтобы похоронить воспоминание о тепле чужих пальцев на своей щеке так глубоко, чтобы никто, и в первую очередь Скарамучча, не смог его разглядеть в ее глазах.

Она отправила сообщение и тут же выключила звук на телефоне. Она не хотела видеть его ответ. Не сегодня.

Утром, невыспавшаяся и с тяжелой головой, она поняла, что ей нужно было выговориться. Но кому? Рассказать Скарамучче о своих смешанных чувствах к Тарталье было равносильно самоубийству. Поделиться с Тартальей своими терзаниями по поводу Скарамуччи — значило бы втянуть его еще глубже в этот хаос.

Был только один человек во всей вселенной, которому она могла рассказать абсолютно все, без утайки, не боясь осуждения или непонимания. Она набрала номер.

— Алло? — раздался в трубке сонный, но знакомый голос. — Люмин? Ты чего так рано? У тебя пара в одиннадцать.

— Кэ Цин, мне нужно с тобой поговорить, — выпалила Люмин, чувствуя, как голос начинает дрожать. — Срочно.

По одной только этой фразе Кэ Цин все поняла.

— Я уже заказываю кофе. В нашей кофейне через двадцать минут.

* * *

Когда Люмин вошла в их любимую кофейню, Кэ Цин уже сидела за столиком в углу с двумя большими чашками латте. Она внимательно посмотрела на бледное лицо подруги, на темные круги под ее глазами.

— Так, — сказала она, пододвигая к Люмин ее чашку. — Похоже, дела хуже, чем я думала. Выкладывай. С самого начала.

И Люмин начала рассказывать. Она рассказала все. Про свою глупую ревность к Синьоре. Про первую тренировку с Тартальей и их разговор. Про вторую тренировку и свой страх. Про то, как Скарамучча пришел на третью и как она закончилась. Про свою новую форму, из-за которой она до сих пор чувствовала себя виноватой. Про парня с телефоном и ярость Скарамуччи. Про его раненую руку и ее собственную злость.

Кэ Цин слушала молча, лишь изредка кивая. Ее лицо становилось все более серьезным.

— А потом, — Люмин сделала глубокий вдох, собираясь с духом, чтобы рассказать самое страшное, — я переписывалась с Тартальей. Он просто… поддержал меня. И отправил фото набережной. А я… я поехала туда.

Кэ Цин удивленно вскинула брови, но промолчала, давая подруге договорить.

— И там… — Люмин запнулась, ее щеки залил румянец. Она опустила взгляд в свою чашку. — Там был момент. Ничего особенного, он просто убрал мне волосы с лица, но… — она замолчала, не в силах описать словами то, что почувствовала. — Мне понравилось, Кэ Цин. Мне очень понравилось это прикосновение. А потом мне написал Скара. Он извинился. И я почувствовала себя такой ужасной предательницей, что просто сбежала.

Она закончила и замерла, ожидая вердикта. Она была готова к чему угодно: к упрекам, к нравоучениям, к шоку. Кэ Цин помолчала, медленно помешивая свой кофе. Затем она отложила ложечку, сделала глоток и посмотрела Люмин прямо в глаза.

— Так, давай по порядку, — сказала она своим фирменным деловым тоном. — Первое и самое главное: ты не предательница. Запомни это.

— Но мне же понравилось… — Люмин недоверчиво посмотрела на нее

— И что? — перебила Кэ Цин. — Ты живой человек, Люмин. Не робот. Тебе было плохо, страшно и одиноко. И в этот момент другой человек проявил к тебе нежность и заботу. Твоя реакция — это нормально. Это не измена. Измена — это если бы ты ответила на этот жест, поцеловала его или что-то в этом духе. А ты что сделала? Ты сбежала. Потому что твое чувство долга и твоя привязанность к Скарамучче оказались сильнее мимолетного порыва. Так что прекрати себя грызть. Второе, — продолжила она, загибая палец. — Твой парень. Да, он повел себя как ревнивый тиран и собственник. Его методы — отвратительны. Слежка, публичная сцена, попытка диктовать, что тебе носить... это все ужасно. НО. — Она сделала паузу, подчеркивая важность следующего слова. — В корне его поступка лежит не желание тебя унизить, а дикий, первобытный страх тебя потерять и неумение с этим страхом справляться. Он увидел реальную угрозу — не Тарталью, а грязный взгляд какого-то ублюдка — и его система дала сбой. Он защищал тебя так, как умел. Жестоко, неправильно, но он защищал. И третье, — Кэ Цин вздохнула. — Тарталья. Он, конечно, повел себя как рыцарь на белом коне. Все сделал правильно. Успокоил, поддержал, поделился красотой, не давил… Идеально. Слишком идеально, чтобы быть правдой.

Люмин удивленно посмотрела на подругу.

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что он не просто так это делает, Люмин, — мягко сказала Кэ Цин. — Он явно к тебе неравнодушен. И он очень умно и тонко играет на контрасте с твоим вспыльчивым и сложным парнем. Он предлагает тебе тишину, когда у тебя дома ураган. Он предлагает свободу, когда тебя пытаются запереть в клетку. Это очень соблазнительно. Но ты должна понимать, что это тоже игра. Просто правила в ней другие.

Люмин ошеломленно молчала. Она никогда не думала об этом с такой стороны.

— Так что же мне делать? — прошептала она.

— Поговорить, — просто ответила Кэ Цин. — Сходить на встречу со Скарамуччей. Выслушать его. Рассказать о своих чувствах — о том, как тебе было больно и унизительно от его слежки, но и о том, что ты поняла, что он пытался тебя защитить. Найдите компромисс. Это мелочи. Главное — вы должны научиться доверять друг другу и говорить словами через рот, а не через сломанные телефоны и шпионские игры, — она сделала еще один глоток кофе. — А с Тартальей… — Кэ Цин вздохнула. — Просто держи дистанцию. Вежливую, дружескую, но дистанцию. Пока ты не разберешься, чего ты хочешь на самом деле. Не давай ему ложных надежд и не позволяй себе утонуть в его «тихой гавани». Потому что тихие воды, как известно, бывают очень глубокими.

Люмин слушала и чувствовала, как хаос в ее голове наконец-то выстраивается в четкую, понятную схему.

— Спасибо, Кэ Цин, ты как всегда права. До разговора с тобой у меня такая каша в голове была... Но теперь стало легче.

— Да не за что, — Кэ Цин тепло улыбнулась. — У меня до пары еще час. Хватит о твоем идиоте, лучше скажи, посмотрела ли ты то видео, что я тебе скинула...

* * *

Вооружившись советами Кэ Цин, которые гудели в ее голове как четкий план действий, Люмин почувствовала себя немного увереннее. Хаос в ее душе улегся, сменившись нервным, но решительным настроем. Она знала, что их ждет тяжелый разговор, но теперь она была к нему готова.

Она пришла в университет на свою пару в одиннадцать, как и планировала. Когда она подошла к своей аудитории, она заметила странное оживление. Обычно в это время студенты лениво стекались, занимая свои места, но сегодня почти вся ее группа толпилась в одном месте. У ее парты.

Сердце Люмин пропустило удар. Первая мысль — что-то случилось. Она ускорила шаг.

Когда одногруппники увидели ее, гул голосов стих. Все взгляды устремились на нее. Люди начали перешептываться и, что самое странное, расступаться, образуя для нее живой коридор.

Она с тревогой подошла к своей парте. И замерла. На ее обычном месте, где должны были лежать учебники и тетради, лежал букет. Не огромный, кричащий веник, а небольшой, но невероятно стильный букет из темно-фиолетовых, почти черных ирисов и нескольких веточек эвкалипта. Он был строгим, элегантным и совершенно не похожим на то, что обычно дарят девушкам. Он был… в его стиле.

Люмин оглянулась на своих одногруппников. Они смотрели на нее со смесью любопытства, зависти и восхищения. Кажется, виновник торжества остался инкогнито.

Она снова посмотрела на букет и заметила торчащий из него маленький белый конверт. Дрожащими пальцами она достала его и открыла. Внутри была короткая записка, написанная знакомым резким, угловатым почерком. Там не было ни извинений, ни объяснений. Всего три слова.

«От твоего идиота».

Уголки губ Люмин невольно дрогнули в улыбке. Это было так по-детски. Так глупо. И так… по-настоящему. Он не мог просто написать «Прости еще раз» или «Я был неправ». Нет, он должен был устроить это публичное представление. Он не просто извинялся перед ней, он ставил печать на их отношениях перед всем миром, как бы говоря: «Она моя. И я идиот. И все вы теперь это знаете».

Это был его способ вернуть ей то, что он отнял вчера в зале — чувство гордости, а не стыда за их отношения. Люмин аккуратно положила записку в карман и взяла букет в руки. Ирисы пахли свежестью и чем-то неуловимо горьким. Она чувствовала на себе десятки взглядов, но ей было все равно.

Этот букет не решал их проблем. Он не отменял его слежки, его ревности, ее собственных смешанных чувств. Но он был шагом. Еще одним шагом навстречу, сделанным в его уникальной, невыносимой, но такой искренней манере.

Она достала телефон. Разговор все еще был неизбежен. Но теперь она знала, что в этом разговоре будет не только боль и обида. В нем будет и этот букет. И эта записка. И этот идиот, который ждал ее ответа.

Люмин

Букет красивый. Но ты все равно идиот

Она отправила сообщение и села за свою парту, поставив цветы рядом. Ответ пришел мгновенно.

Скарамучча

Я знаю. Встретимся после пар. У фонтана

Пока Люмин приходила в себя от неожиданного сюрприза в своей аудитории, на другом конце университетского кампуса разворачивалась не менее интересная сцена.

Скарамучча сидел на своем обычном месте в лекционном зале, демонстративно уткнувшись в телефон и игнорируя окружающий мир. Но окружающий мир игнорировать его не собирался. Первым его заметил Итто. Он с грохотом плюхнулся на соседнее место, закинув на стол свои длинные ноги.

— Эй, бро! А я слышал, ты сегодня с утра пораньше устроил романтическое представление! — громко заявил он, привлекая внимание всех, кто был поблизости. — Синобу сказала, что видела, как ты шел через весь двор с… цветами! Серьезно, чувак, с цветами!

Скарамучча даже не поднял головы от телефона.

— Заткнись, или я сделаю так, что твой словарный запас сократится до одного только мычания, — процедил он, не отрываясь от экрана.

Но Итто было не остановить. Он был в восторге от чужой романтики.

— Да ладно тебе! Это же так круто! Настоящий мужской поступок! Я вот если бы у меня была девушка, я бы ей тоже цветы дарил! Каждый день! Целые охапки! Наверное, Люмин сейчас в восторге! Ты бы видел свое лицо, когда ты их нес! Такое серьезное, будто не ирисы в руках держишь, а ядерный чемоданчик!

К ним подошла Синобу, качая головой.

— Итто, оставь его в покое. И прекрати теоретизировать о том, чего у тебя нет.

— Эй! Я просто выражаю восхищение! — искренне возмутился тот.

— Но если серьезно, Скара, это был сильный ход, — вставил Тома, который подошел с другой стороны и с улыбкой наблюдал за сценой. — Мы все немного… удивлены. В хорошем смысле.

Скарамучча наконец оторвался от телефона и обвел их всех тяжелым взглядом. Он ожидал этой реакции. Покупка букета этим утром была для него пыткой. Он чувствовал себя идиотом, стоя в цветочном магазине и пытаясь объяснить флористу, что ему нужны «не сопливые розовые розы, а что-то… нормальное». Каждый шаг по университетскому двору с этим дурацким букетом в руках был для него испытанием.

— Я не понимаю, чему тут удивляться, — холодно бросил он. — У моей девушки вчера был тяжелый день. Я решил ее порадовать. В чем проблема?

— Проблемы нет! — снова встрял Итто. — Но ты! Ты же у нас мистер «чувства — для слабаков», мистер «романтика — это пережиток прошлого». Я думал, твой максимум — это купить ей самую дорогую шмотку в игре или задонатить на редкого персонажа!

— Потому что ты одноклеточный, Итто. Она вообще-то не увлекается играми, — отрезал Скарамучча. В этот момент его телефон завибрировал.

Он увидел сообщение от Люмин. Вопреки всему, уголки его губ едва заметно дрогнули вверх. Он быстро напечатал ответ.

— О-о-о! Смотрите, он улыбается! — не унимался Итто, пытаясь заглянуть ему в телефон. — Она написала ему! Что, что она написала? Сказала, что ты лучший парень на свете и она выйдет за тебя замуж?

Скарамучча поднял на него взгляд, и в его глазах снова появился знакомый ледяной блеск, но на этот раз он был смешан с чем-то еще… с тенью облегчения.

— Она написала, что я идиот, — спокойно ответил он, убирая телефон. — И она абсолютно права.

Он встал.

— Мне нужно отойти.

Он вышел из аудитории под удивленные взгляды друзей. Итто проводил его растерянным взглядом.

— Э… я не понял. Это хорошо или плохо, что она назвала его идиотом?

Синобу тяжело вздохнула и хлопнула себя ладонью по лбу.

— Итто, в их случае, это почти признание в любви.

Фонтан в центре университетского сквера работал даже в прохладную погоду, и тихий шум воды создавал иллюзию уединения. Скарамучча уже был там. Он не сидел на скамейке, а стоял, прислонившись к гранитному бортику, и смотрел на струи воды. Руки скрещены на груди — его классическая защитная поза.

Люмин подошла к нему, и сердце колотилось где-то в горле. В руках она все еще держала букет, не зная, куда его деть. Он услышал ее шаги и повернул голову. Его взгляд был тяжелым, изучающим. Он ждал.

— Цветы красивые, — начала она, потому что нужно было с чего-то начать. — Спасибо.

— Они выглядели лучше на твоей парте, чем в моих руках, — ровным тоном ответил он, не меняя позы. — Я чувствовал себя полным идиотом.

— Ты и есть идиот, — тихо, но твердо сказала она.

Он чуть заметно вздрогнул, но не ответил. Он ждал продолжения.

— Я понимаю, почему ты это сделал, — продолжила Люмин, следуя плану, который они выстроили с Кэ Цин. — Вчера в зале. Ты увидел того парня… и хотел меня защитить. Я это понимаю, Скара.

Он чуть расслабил руки. Он ожидал обвинений, а не понимания.

— Но то, как ты это сделал… — она сделала шаг к нему, и ее голос набрал силу. — Вранье про коллоквиум. Слежка. Ты следил за мной, Скара, как за преступницей. Ты устроил публичную сцену, от которой мне хотелось провалиться сквозь землю. Ты сломал чужое имущество. И ты… ты заставил меня почувствовать себя виноватой за то, во что я была одета. Будто это я его спровоцировала. Мне было унизительно. И больно. Больно от того, что ты мне не доверяешь.

Она выложила все на одном дыхании, и теперь стояла, тяжело дыша, глядя ему прямо в глаза. Его лицо было непроницаемым, как маска.

— Но это сработало, не так ли? — наконец сказал он холодно. — Тот ублюдок больше не подойдет к тебе. Его «коллекция» пополнилась только обломками его телефона.

— А какой ценой?! — воскликнула она. — Ценой моего унижения? Ценой твоего вранья?

— И что бы ты предложила? Поговорить? — он горько усмехнулся. — Пока мы бы с тобой «разговаривали» о чувствах и доверии, у него в телефоне уже была бы целая галерея. Иногда нужно действовать, Люмин. А не рассусоливать.

— Дело не в том парне, Скара! — ее голос дрогнул. — Дело в нас! В том, что ты не веришь, что я могу сама за себя постоять! В том, что ты считаешь, что имеешь право решать за меня, что мне носить и куда ходить! Я не могу быть в отношениях, где за мной следят. Где меня не слушают. Я не твоя собственность, Скарамучча.

Последние слова она произнесла почти шепотом, но они ударили его сильнее, чем любая пощечина. Он отвел взгляд, снова уставившись на воду.

— Я знаю, — прохрипел он. Тишина между ними стала почти осязаемой.

Люмин сделала глубокий вдох. Сейчас была самая важная часть. Не просто обвинить, но и предложить выход.

— Я готова идти на компромисс, — сказала она уже спокойнее. — Если тебя так беспокоит моя одежда, я могу договориться с Тартальей и стараться не ходить в зал в часы пик. Но ты, со своей стороны… ты должен научиться говорить со мной. И доверять мне. Доверять, что я не буду терпеть неуважение. Доверять, что если что-то случится, я приду и расскажу тебе сама. Без слежки. Без скандалов. Просто говорить.

Он молчал так долго, что Люмин уже решила, что он сейчас просто развернется и уйдет. Она видела, как напряжена его спина, как сжаты его кулаки. Он боролся сам с собой.

— Говорить… — наконец процедил он сквозь зубы, глядя в сторону. — Какая же это мука. Не носи те персиковые леггинсы, когда меня нет рядом.

Это не было согласием. Но это не было и отказом. Это было его ворчливое, недовольное признание, что он готов попробовать.

Люмин смотрела на него — на этого невыносимого, сложного, ревнивого идиота, который только что подарил ей самый стильный букет в ее жизни и признался, что боится, когда не может ее контролировать. Она устало вздохнула и позволила себе слабую, кривую улыбку.

— Договорились.

Он не улыбнулся в ответ. Но он протянул свою забинтованную руку и коснулся ее пальцев, которые сжимали стебли ирисов. Легкое, почти случайное прикосновение.

— Поехали ко мне? А то так превратимся в льдинки около этого фонтана. Композиция получилась бы... Интересной.

* * *

Он привел ее в свою квартиру. Тихую, строгую, его личную крепость. Она поставила букет в стакан с водой, и темные ирисы стали единственным ярким пятном в его монохромном интерьере.

Скарамучча молча наблюдал за ней. Он снял куртку, оставшись в черной толстовке. Напряжение все еще витало в воздухе, но оно было другим. Не враждебным, а каким-то густым, наэлектризованным.

Она повернулась к нему. Он стоял всего в паре шагов. Его взгляд был тяжелым, внимательным, он будто пытался прочитать все ее мысли.

— Скара… — начала она, не зная, что сказать дальше.

Он не дал ей договорить. Он сделал эти два шага, которые их разделяли, и просто обнял ее. Крепко, почти отчаянно. Он уткнулся лицом в ее волосы, вдыхая их запах, и она почувствовала, как все его тело напряжено, будто он боится, что если он ослабит хватку, она исчезнет.

Люмин замерла на секунду, а потом медленно, неуверенно обняла его в ответ. Она почувствовала под пальцами его теплую спину, услышала, как бьется его сердце — быстро, неровно. И вся ее обида, вся злость, все сомнения начали таять, уступая место чему-то гораздо более глубокому. Сочувствию. Нежности.

— Я правда идиот, — прошептал он ей в волосы, и в его голосе не было ни капли самолюбования. Только горькое признание.

— Да, — так же тихо ответила она, сильнее прижимаясь к нему. — Но ты мой идиот.

Он отстранился, только чтобы заглянуть ей в лицо, и тут же поцеловал. Жадный, немного соленый от ее невысохших слез поцелуй, в котором не было ничего, кроме потребности друг в друге. Люмин ответила ему, запустив пальцы в его темные, шелковистые волосы.

Поцелуй не прерывался, становясь все глубже и настойчивее. Его руки скользнули с ее лица на талию, затем ниже, приподнимая ее. Она обвила его ногами, полностью доверяясь ему. Он подхватил ее и, не разрывая поцелуя, понес к кровати.

Он опустил ее на мягкое покрывало, нависая сверху. Его фиолетовые глаза потемнели, в них плескалось желание. Он медленно, пуговицу за пуговицей, расстегнул ее блузку, его пальцы чуть дрожали. Затем он потянул на себя край ее юбки. Люмин помогла ему, приподняв бедра.

Прохладный воздух комнаты коснулся ее кожи, и она слегка поежилась, но его губы тут же последовали за отступающей тканью, согревая ее. Он целовал ее плечи, ключицы, спускаясь все ниже. Его руки исследовали ее тело — уверенно, но нежно, зная каждый изгиб, каждую чувствительную точку.

Она не оставалась пассивной. Ее руки скользили по его спине, плечам, опускались ниже, срывая с него футболку. Она хотела чувствовать его кожу, его тепло. Когда их тела наконец соприкоснулись, по комнате пронесся тихий, облегченный вздох.

Скарамучча двигался медленно, дразня, давая ей привыкнуть, насладиться каждым мгновением. Его шепот был хриплым, он называл ее по имени снова и снова, будто боясь, что она исчезнет. Люмин отвечала ему тихими стонами, выгибаясь навстречу его ласкам.

Напряжение нарастало, превращаясь в единый, общий ритм. Их дыхание смешалось, их тела двигались в унисон. Не было больше ни прошлого, ни будущего, ни ссор, ни обид. Был только этот момент. Эта комната. Этот полумрак. И они вдвоем.

Когда волна удовольствия накрыла их обоих, Скарамучча рухнул на нее, уткнувшись лицом ей в шею, тяжело дыша. Она гладила его по влажным волосам, чувствуя, как бешено колотится его сердце в такт ее собственному.

Они лежали так долго, в тишине, окутанные теплом друг друга. Их перемирие сейчас ощущалось особенно нежно..

* * *

Люмин проснулась от мягкого света, пробивающегося сквозь незашторенные окна. Тело было приятно-расслабленным, а воздух пах чем-то неуловимо его — озоном после дождя, горьковатым кофе и им самим. Она лежала на его боку, ее голова — у него на груди, а его рука крепко, даже во сне, обвивала ее талию.

Она не двигалась, боясь его разбудить. Просто слушала ровное, спокойное биение его сердца. Вчерашняя буря казалась теперь чем-то далеким, почти нереальным. Здесь, в его постели, в тишине утреннего города, был только покой.

Она чуть приподняла голову и посмотрела на него. Он спал. Его лицо, обычно скрытое за маской сарказма или гнева, сейчас было совершенно безмятежным. Ресницы отбрасывали темные тени на щеки, губы были слегка приоткрыты. Он выглядел почти как мальчишка. Уязвимый. Настоящий.

Она не удержалась и легко, почти невесомо, провела кончиком пальца по линии его скулы. От ее прикосновения он зашевелился. Его глаза медленно открылись. Сонные, фиолетовые, они сфокусировались на ней не сразу.

— М-м-м, — сонно промычал он. — Уже утро?

— Угу, — прошептала она.

Он не убрал ее руку. Вместо этого он прижался к ее пальцам щекой, а потом перехватил ее ладонь и поднес к своим губам, оставляя на ней легкий, сонный поцелуй.

— Не сбежала, — сказал он. Это не было вопросом. Это была ленивая, довольная констатация факта.

— А должна была? — улыбнулась она.

— Я бы не удивился, — он притянул ее ближе, так что теперь они лежали лицом к лицу, нос к носу. — После всего, что я вчера натворил.

— Ты идиот, — напомнила она ему шепотом.

— Знаю, — он поцеловал ее в кончик носа. — Но ты все еще здесь. Значит, я твой идиот, как ты и сказала.

Он поцеловал ее снова, на этот раз в губы. Это был неспешный, ленивый, утренний поцелуй. Без страсти, без отчаяния. Просто подтверждение того, что они все еще здесь. Вместе.

— Хочешь кофе? — спросил он, отрываясь от ее губ. — У меня есть только черный. Без сахара.

— Только если ты принесешь его в постель, — дерзко ответила она, чувствуя себя хозяйкой положения.

Он театрально вздохнул.

— Какие мы требовательные стали. Ладно. Но за это придется заплатить.

— И чем же?

— Еще одним поцелуем, — он снова притянул ее к себе.

Он нехотя вылез из теплой постели и, накинув боксеры, побрел на кухню. Люмин наблюдала за ним, закутавшись в одеяло. Он гремел чашками, что-то бурчал себе под нос. Через несколько минут он вернулся с двумя дымящимися чашками.

— Ваш заказ, мадемуазель, — сказал он, протягивая ей одну.

Они сидели в кровати, пили горький черный кофе, и молчали. Но это молчание было комфортным. Вчера они выплеснули все слова, все обиды. Сегодня можно было просто быть рядом.

Он отставил свою чашку и снова лег, устраивая голову у нее на коленях и глядя на нее снизу вверх.

— Что? — спросила она, запуская пальцы в его растрепанные темные волосы.

— Ничего, — ответил он, закрывая глаза. — Просто проверяю, не сон ли это.

Она улыбнулась, продолжая перебирать его волосы. Нет, это был не сон. Это была их новая, хрупкая, но такая настоящая реальность.

Утро было просто... нормальным. Спокойным. Они позавтракали остатками вчерашнего круассана и вместе поехали в университет. В автобусе они так близко, что их колени соприкасались. Этого было достаточно. Эта простая, обыденная близость говорила о том, что они помирились. По-настоящему.

После пар вся их компания — он, Люмин, Итто, Тома и Синобу — как обычно, направилась в кофейню. Скарамучча шел рядом с Люмин, лениво препираясь с Итто, который в сотый раз рассказывал о своей гениальной идее для нового бизнес-плана. Люмин смеялась, слушая их перепалку, и чувствовала себя абсолютно, безмятежно счастливой. Казалось, все наконец-то встало на свои места. Они уже подходили к главным воротам университета, собираясь перейти дорогу.

— ...и тогда я назову это «Величайшая служба доставки рамена от Аратаки Итто»! Звучит же! — вещал Итто.

— Звучит как название самой быстрой дороги к банкротству, — съязвил Скарамучча, и Люмин легонько пихнула его в бок.

И тут раздался голос. Тихий, мелодичный, неуверенный. Словно голос из прошлого, пробившийся сквозь шум улицы.

— Скара?..

Их веселая компания замолчала на полуслове. Скарамучча замер. Его тело напряглось, как натянутая струна. Этот голос... он не слышал его много лет, но узнал бы из тысячи. Не мог не узнать.

Люмин, стоявшая рядом с ним, увидела, как с его лица в одно мгновение слетела вся расслабленность, сменившись выражением полного, оглушительного шока. Она проследила за его взглядом.

У ворот стояла девушка. У нее были длинные, иссиня-черные волосы, заплетенные в два низких хвоста, и большие, выразительные глаза. Она сжимала в руках ручку чемодана на колесиках и смотрела прямо на него.

Скарамучча смотрел на нее, и все его самообладание, вся его броня рассыпались в прах. Он не мог пошевелиться. Не мог дышать. Он лишь беззвучно, одними губами, произнес ее имя, которое эхом отозвалось в его сознании, перечеркивая все настоящее.

— Мона...

Девушка у ворот улыбнулась. Робко, но так, словно солнце выглянуло из-за туч.

— Я так и думала, что это ты, — сказала она. — Я… я перевелась. Буду здесь учиться.

Перевелась. Это слово ударило как физический удар. Не просто приехала. Не в гости. Она здесь. Надолго. Скарамучча все еще не мог пошевелиться. Он просто смотрел на нее, и Люмин видела, как в его фиолетовых глазах отражается целый вихрь забытых воспоминаний. Его рука, висевшая вдоль тела, сжалась в кулак.

Паника. Вот что она увидела на его лице, когда Скарамучча наконец опомнился. Он бросил быстрый, почти испуганный взгляд на Люмин, потом на озадаченные лица Итто, Томы и Синобу. Он был пойман. Застигнут врасплох. Его прошлое только что столкнулось с его настоящим, и он не знал, что делать.

— А, — это было единственное, что он смог выдавить, его голос был натянут до предела. — Ясно. Ну… добро пожаловать обратно.

Он сделал шаг назад, к спасительному кругу своих друзей. К ней.

— Слушай, мы как раз шли в кофейню, — скомканно бросил он Моне, его взгляд бегал по сторонам, избегая и ее, и Люмин. — Так что… потом как-нибудь поговорим. Удачи с обустройством.

Не дожидаясь ее ответа, Скарамучча резко развернулся и неестественно быстрым, почти бегущим шагом направился в сторону кофейни.

— Пошли, — бросил он через плечо, и в его голосе слышались стальные, приказные нотки.

Компания в полном недоумении последовала за ним. Люмин, прежде чем пойти, на секунду обернулась. Девушка по имени Мона все еще стояла у ворот, провожая их растерянным и немного обиженным взглядом. В ее глазах погас огонек радости.

Люмин почувствовала укол странной, непрошеной жалости к ней. А потом ее накрыла волна холодной, липкой тревоги.

В кофейне Скарамучча вел себя как чужой. Заказал самый крепкий эспрессо и сел за стол, отгородившись от всех стеной молчания. Он не смотрел на Люмин. Он вообще ни на кого не смотрел. Просто барабанил пальцами по столу, глядя в окно.

— Скара, кто это был? — осмелился спросить Тома, и сейчас за этот вопрос Люмин была ему безмерно благодарна.

Скарамучча вздрогнул, но ответил быстро, будто ожидал этого вопроса и заранее подготовился.

— А… Да так, старая подруга, в школе вместе учились.

И снова тишина. Итто, после нескольких неудачных попыток пошутить, сдался. Тома и Синобу обменивались тревожными взглядами. Атмосфера была не просто тяжелой — она была удушающей.

Люмин сидела напротив него и физически ощущала пропасть, которая внезапно разверзлась между ними. Утром они были так близки. А сейчас их разделяли световые года. Она смотрела на него и не узнавала. Где тот парень, что целовал ее утром? Где тот, кто лениво препирался с Итто? Перед ней сидел незнакомец с ледяной маской на лице. Внезапно он резко отодвинул свою чашку.

— Ладно, мне пора, — бросил он в пустоту. — Реферат надо подготовить. Удачно вам посидеть.

Скарамучча вскочил и, не прощаясь, почти сбежал. Дверной колокольчик звякнул, как похоронный звон. Люмин смотрела на пустой стул напротив. На его недопитый эспрессо. Стена, которую они вместе разрушили, была отстроена заново. Только теперь она была еще выше, еще толще. И сделана она была не из камня, а из чего-то прозрачного, как стекло. Она видела его, но достучаться уже не могла.

Синобу повернулась к Люмин. Ее взгляд был полон сочувствия.

— Люмин, не переживай. Он… он бывает таким. Когда что-то выбивает его из колеи, он просто… закрывается. Ему нужно время, чтобы все переварить в одиночестве.

— «Старая подруга», значит, — задумчиво проговорил Тома, глядя на дверь, в которой скрылся Скарамучча. — Кажется, эта «подруга» для него нечто большее, чем он хочет показать.

Вечер сгущался за окном, превращая город в россыпь далеких, размытых огней. Но Люмин не видела этой красоты. Она сидела в тишине своей комнаты, и единственным светом был экран телефона, который упрямо оставался темным. Скарамучча не писал. Не звонил. Он просто исчез, растворился в том самом моменте у ворот университета, забрав с собой все ее утреннее счастье и оставив после себя лишь холодную, звенящую пустоту.

Люмин пыталась зацепиться за слова Синобу, сказанные в кофейне: «Ему просто нужно время». Она повторяла их про себя, как мантру. Время. Но каждая тикающая секунда казалась ей вечностью, наполненной тревогой. Образ той девушки с иссиня-черными волосами не выходил из головы. Ее тихий, мелодичный голос. Ее грустная улыбка. И образ Скарамуччи, который в одно мгновение превратился из ее теплого, немного язвительного парня в незнакомца с ледяной маской на лице.

Ей нужна была правда. Не догадки, не предположения, а факты. Мысль о том, чтобы снова втянуть в это Кэ Цин, показалась ей неправильной. Кэ Цин была ее голосом разума, ее броней, но она не знала того, прошлого мира Скарамуччи. Она не знала имен и лиц. Но был человек, который мог знать.

Ее пальцы, почти без ее воли, нашли в телефоне чат с Тартальей. Последние сообщения — о набережной, о его словах поддержки — казались приветом из прошлой, беззаботной жизни, которая закончилась сегодня днем. Она колебалась, борясь со страхом показаться навязчивой. Но отчаяние было сильнее, и она набрала короткое, прямое сообщение.

Люмин

Кто такая Мона?

Отправив, она затаила дыхание. Экран погас. Секунда, другая. Она уже решила, что Тарталья не ответит, что сочтет это не своим делом, либо сейчас он занят, и ей придется мучительно ждать ответа. Но вдруг экран телефона ожил, и по нему побежала вибрация. Это был не ответ. Это был входящий звонок.

Сердце подпрыгнуло и забилось где-то в горле. Она посмотрела имя «Тарталья» на экране, сделала глубокий вдох и приняла вызов.

— Алло?

— Писать об этом — плохая идея, — раздался в трубке его голос. Он был спокойным, ровным, лишенным своей обычной беззаботности. — Ты одна?

— Да, — прошептала она.

На том конце провода наступила короткая пауза.

— Хорошо, — он снова замолчал, будто подбирая слова. — Но… откуда ты вообще взяла это имя, Люмин? Мона… ее не было в нашей жизни уже лет пять, если не больше. Что случилось?

Его искреннее удивление было красноречивее любых слов. Оно подтверждало: то, что произошло сегодня, было не просто встречей старых знакомых. Это было событие. Неожиданное и, судя по всему, нежелательное.

— Она вернулась, Аякс, — тихо сказала Люмин, и ее голос дрогнул. — Сегодня. Мы встретили ее у ворот университета.

И она начала рассказывать. Слова лились сами, сбивчиво, путано. Она описала, как они все вместе шли в кофейню, как были счастливы. Как раздался тот голос. Как Скарамучча замер, как с его лица слетела вся краска. Как он отпустил ее руку. Как паниковал и сбежал из кофейни, бросив их всех.

— Черт, — произнес Тарталья, немного напряженно помолчав. Это было сказано тихо, с какой-то мрачной досадой. — Вот же… угораздило.

— Пожалуйста, расскажи мне, — взмолилась Люмин. — Он назвал ее «старой подругой», но я видела его лицо. Это не просто подруга.

— Ладно, — сказал он, и в его голосе слышался тяжелый вздох. — Ладно. Я расскажу тебе то, что знаю. Но ты должна понимать: это мой взгляд на вещи. И, честно, я сам до конца не знаю всей истории, я тогда много времени проводил на сборах и тренировках, был в стороне от их школьной драмы, — Тарталья сделал паузу, будто заглядывая в прошлое.

— Мона Мегистус. Она была его первой… да, наверное, можно сказать, первой и единственной настоящей любовью. Это было в старшей школе. Они были той самой парой, на которую все смотрели и немного завидовали. Он, вечно хмурый и колючий гений, и она — такая же умная, немного странная, увлеченная своей астрологией, но очень яркая. С ней он был… другим. Не таким, как сейчас. Более открытым, что ли.

Люмин слушала, затаив дыхание, и каждое слово Тартальи рисовало в ее воображении картину, от которой в груди разливалась холодная боль. Она представляла его — молодого, влюбленного, счастливого. С другой.

— А потом что случилось? — тихо спросила она, боясь услышать ответ.

— Потом ее отцу предложили какую-то крутую работу в другом городе, и их семья переехала, — ответил Тарталья. — Для него это было как гром среди ясного неба. Для них обоих. Знаешь, все эти школьные обещания: писать, звонить, приезжать на каникулы… Они пытались. Правда пытались. Но расстояние, новые друзья, новая жизнь… Ты же знаешь, как это бывает. В какой-то момент они оба поняли, что это больше не работает. Что они только мучают друг друга. И они приняли решение расстаться.

— Так они… расстались по-хорошему?

— Настолько, насколько это возможно, когда вы оба все еще любите друг друга, — в голосе Тартальи прозвучала горькая усмешка. — Для него это было крушением мира. Он долго приходил в себя. Стал еще более закрытым, еще более циничным. Вся эта история с Синьорой и Дотторе, их старая компания — мы были рядом, но никто не мог до него достучаться. Он построил вокруг себя стену высотой с небоскреб. И, честно говоря, Люмин… — его голос стал тише, интимнее, — ты была первой, кому удалось сделать в этой стене хотя бы крошечную дверь.

Тишина. Люмин переваривала услышанное. Так вот почему он так долго «восстанавливался». Не из-за предательства. А из-за любви, которая умерла не по их вине. Это было в тысячу раз хуже. Это было незавершенное дело. Открытая рана.

— Так что да, — продолжил Тарталья, возвращая ее в настоящее. — То, что ты видела сегодня, — это был шок. Для него это было все равно что увидеть призрака. Призрака своего прошлого, призрака того парня, которым он когда-то был. И он запаниковал. Сбежал. Потому что он понятия не имеет, что с этим призраком делать. Особенно теперь, когда у него есть ты.

Люмин молчала. Теперь она все понимала. Его панику. Его бегство. Его молчание. Она больше не злилась. Она чувствовала к нему огромное, всепоглощающее сочувствие. И страх.

— Спасибо, Аякс, — наконец сказала она, и ее голос был полон искренней благодарности. — Спасибо, что рассказал.

— Не за что, — ответил Тарталья. — Только… будь осторожна, ладно?

— В смысле?

— В том смысле, что призраки прошлого — опасная штука, — сказал он серьезно. — Особенно те, что так и не были похоронены как следует. Просто… береги себя. И свое сердце.

Они попрощались, и Люмин опустила телефон. Она сидела в тишине своей комнаты, глядя на темное окно. Она не знала, как можно бороться с этим.

Страх был ее первой реакцией. Холодный, липкий страх, что она — лишь временная замена, пластырь на старой ране. Что сейчас, когда вернулся оригинал, ее просто отклеят и выбросят.

Люмин встала и начала ходить по комнате из угла в угол, пытаясь унять дрожь. Ее мозг лихорадочно работал, цепляясь за любую деталь, любой факт, который мог бы опровергнуть ее худшие опасения.

«Так, стоп, — сказала она сама себе, останавливаясь посреди комнаты. — Давай без паники. Давай по фактам».

Факт первый: да, Мона была его первой любовью. Сильной, настоящей. Но это было в прошлом. В старшей школе. Сколько лет прошло с тех пор? Пять? Шесть? Это целая вечность.

Факт второй: они расстались. Да, не из-за ссоры или измены, а из-за обстоятельств. Но они приняли это решение. Они не смогли сохранить отношения на расстоянии. Значит, эта любовь не была всепобеждающей. Значит, она все-таки имела свои пределы. Она закончилась. Все в прошлом.

Факт третий, и самый главный: сейчас Скарамучча встречается с ней. С Люмин. Он выбрал ее, пробивался сквозь ее стеснительность, терпел ее неуверенность. Он, черт возьми, устроил из-за нее публичный скандал, сломал чужой телефон и чуть ли не подрался, потому что кто-то посмел на нее не так посмотреть. Разве так поступают с «просто заменой»?

А их примирение? Раскаяние, его цветы, его неуклюжие, но такие искренние попытки стать лучше. Это же что-то значит! Это же говорит о том, что она для него не просто утешение. Она — что-то новое. Что-то настоящее.

Да, неприятно было слышать, что с Моной Скарамучча был «более открытым». Но ведь люди меняются. Он повзрослел. Тот школьный разрыв сделал его более циничным, более закрытым. Глупо ожидать от него сейчас того же юношеского максимализма и открытости, что были тогда. Это все равно что сравнивать зеленое яблоко с печеным. Они оба — яблоки, но они совершенно разные.

И потом… понравилась бы ей та, «школьная» версия Скары? Открытый, влюбленный мальчишка? Возможно. А может, и нет. Она-то полюбила этого. Нынешнего. Колючего, язвительного, невыносимого, но в глубине души такого ранимого и нуждающегося в заботе. Того, кто подарил ей дурацкий букет и назвал себя ее идиотом.

Люмин снова села на кровать, и ее дыхание выровнялось. Паника отступила, уступая место трезвому расчету.

Ситуация была сложной. Неприятной. Но не катастрофической. Его реакция на встречу с Моной — это шок. Ему просто нужно время, чтобы осознать, что прошлое осталось в прошлом. А его настоящее — это она.

Люмин решила дать ему это время. Она не будет ему писать. Не будет давить. Она будет сильной. Она покажет ему, что доверяет ему и их отношениям. Она будет ждать. Когда Скарамучча придет в себя, он вернется к ней. Он должен вернуться.

С этой мыслью Люмин наконец-то почувствовала облегчение. Она разобрала ситуацию по косточкам, нашла логические объяснения и построила в своей голове крепость из доводов и надежд.

* * *

Скарамучча вернулся домой, но его квартира казалась чужой. Все напоминало о ней. Букет ирисов, который он сам же и принес, стоял в дурацком стакане на кухне. В воздухе все еще витал ее легкий, едва уловимый аромат. На стуле висела ее кофта, которую она забыла утром. Он смотрел на эту кофту, и в груди поднималась волна тошноты.

Мона. Она вернулась.

Скарамучча прокручивал в голове момент их встречи снова и снова. Ее удивленные, но такие знакомые глаза. Ее тихий голос, произносящий его имя. Это было как удар под дых, выбивший весь воздух. Он думал, что похоронил ее. Похоронил все, что с ней связано, под тоннами цинизма, сарказма и коротких, ничего не значащих интрижек. Он думал, что выжег ее из своего сердца. Оказалось, он просто присыпал пеплом тлеющие угли.

А что теперь делать?

Этот вопрос молотом стучал у него в висках. Что, черт возьми, ему теперь делать? У него есть Люмин. Девушка, с которой он только что помирился после ужасной ссоры. Девушка, которая была в его постели этим утром. Девушка, которую он…

Скарамучча не хотел подбирать этому слово. Но он чувствовал к ней то, чего не чувствовал ни к кому после Моны. Другое, не такое, как тогда, в школе. Более сложное, более взрослое. Пугающее.

Он думал, что Мона — это закрытая глава. Что он ее больше никогда в жизни не увидит. И Скара строил свою жизнь, исходя из этого. А теперь она здесь. Живая, настоящая. И ее возвращение в один миг обесценило все его усилия «двигаться дальше».

Но с другой стороны… с чего он вообще решил, что Мона от него чего-то ожидает?

Эта мысль пришла неожиданно и немного отрезвила его. Мона выглядела растерянной. Она сказала, что перевелась. Ну и что? Может, она действительно просто хотела найти старого знакомого в новом-старом городе. Может, для нее их прошлое — это просто светлое воспоминание, а не незаживающая рана, как для него. Может, она просто хотела поздороваться по старой дружбе, без всякого скрытого смысла.

А он что сделал? Он запаниковал. Сбежал. Бросил свою девушку и друзей. Повел себя как полный идиот.

Скарамучча потер лицо руками. Неопределенность была хуже всего. Он не мог просто сидеть и гадать. Он должен был узнать. Чего Мона хочет. И кем они могут быть друг для друга теперь.

Надо с ней встретиться. Да. Это было единственно верное решение. Поговорить. Спокойно, по-взрослому. Без Люмин, без друзей. Один на один. Расставить все точки над «i». Объяснить ей, что у него сейчас другая жизнь. Другие отношения. И вежливо, но твердо определить границы их нового «дружеского» общения.

Это будет правильно. И по отношению к Моне, чтобы не давать ей ложных надежд, если они у нее есть. И, что самое главное, по отношению к Люмин. Он был обязан ей этой честностью. Он разберется с этим раз и навсегда, закроет эту главу окончательно. И тогда сможет со спокойной душой вернуться к Люмин.

Скарамучча почувствовал облегчение. План был. Нужно было просто его выполнить. Он нашел в телефоне номер Моны, который так и не решился удалить. Он не был уверен, что он все еще действителен.

Скарамучча

Это Скара. Удобно поговорить? Нужно встретиться. Давай на нашем месте?

Он отправил сообщение, и его сердце забилось чаще. Он делал правильный, взрослый поступок. Он был уверен в этом.

Люмин проснулась с чувством легкой тревоги. Вчерашний день был похож на американские горки: утреннее примирение, а затем внезапное появление Моны, которое выбило Скарамуччу из колеи и заставило сбежать из кофейни. Она не знала, что он делал весь вечер. Она надеялась, что он просто был один и приходил в себя. Мысль о том, что он мог искать встречи с Моной, она гнала от себя как яд. Люмин уже почти собралась на пары, когда ее телефон завибрировал. Сообщение от него.

Скарамучча

Доброе утречко ❤ Я уже еду

Люмин несколько раз перечитала сообщение. Утречко? Сердечко? Это было так на него не похоже, так фальшиво, что по спине пробежал холодок. Он будто пытался слишком сильно показать, что вчерашняя паника прошла и что теперь все просто замечательно.

Она встретила его у входа в университет. Он стоял, переминаясь с ноги на ногу, и когда увидел ее, на его лице появилась натянутая, неестественная улыбка.

— Привет, — сказал Скарамучча.

— Привет, — ответила Люмин, внимательно вглядываясь в его лицо. Он выглядел так, будто не спал всю ночь. — Ты в порядке? После вчерашнего…

— В полном! — он слишком бодро махнул рукой, избегая ее взгляда. — Забудь. Просто… неожиданная встреча, вот и все. Уже все нормально.

Он шагнул к ней и неловко, почти формально, обнял ее, быстро и как-то по-деревянному похлопав по спине. Объятие длилось не больше секунды. Он тут же отстранился, будто ее прикосновение обжигало его.

— Ладно, я побежал, — сказал Скарамучча, делая шаг назад. — У меня сейчас защита того самого реферата. Помнишь, я говорил в кофейне? Хочу перед выступлением еще раз пробежаться по материалу.

— А, тот реферат… — протянула она.

Ложь, которой он прикрыл свое бегство из кофейни, теперь стала его оправданием для нового бегства. Для Люмин это выглядело так, будто он всё ещё не может прийти в себя после встречи с Моной и ищет любой предлог, чтобы побыть одному.

— Именно, — он кивнул, уже разворачиваясь. — Увидимся после пар! Пожелай мне удачи!

Скарамучча быстро ушёл, не дав ей задать больше ни одного вопроса. Люмин смотрела ему вслед, и чувство тревоги не отпускало её. Он сказал, что всё нормально. Но всё его поведение кричало об обратном. Фальшивое сообщение. Натянутая улыбка. Избегающий взгляд. Формальное объятие. И старая ложь, вытащенная на свет, чтобы снова избежать её общества.

Он вел себя так, словно встреча с Моной не просто выбила его из колеи, а оставила глубокую рану, к которой он не хотел никого подпускать. Даже ее. Люмин пыталась убедить себя, что просто накручивает. Что ему действительно нужно время, чтобы переварить возвращение человека из прошлого. Но это липкое, неприятное чувство, что происходит что-то ещё, что-то, чего она не видит и не понимает, уже поселилось где-то глубоко внутри.

На большой перемене вся их компания — Скарамучча, Люмин, Итто, Тома и Синобу — по традиции, собралась в столовой. Скарамучча сидел рядом с Люмин, но между ними была невидимая стена, которую чувствовала только она. Он участвовал в общем разговоре, но его смех был натянутым, а взгляд — отсутствующим. Люмин же изо всех сил старалась вести себя как обычно, но каждое слово Тартальи эхом звучало у неё в голове: «…первая и единственная настоящая любовь…».

Она смотрела на своего парня и видела не просто уставшего юношу, а человека, столкнувшегося со своим самым болезненным прошлым.

Внезапно гул в столовой стал чуть тише. Люмин подняла глаза и увидела её. Мона.

Она растерянно оглядывалась с подносом в руках, и в её одиночестве было что-то трогательное. Когда её взгляд наткнулся на их столик, он был полон нерешительности. Люмин увидела, как Скарамучча тут же напрягся и уставился в свою тарелку, делая вид, что ужасно увлечен рисом.

Мона медленно, неуверенно пошла в их сторону. Её путь лежал мимо их стола. Когда она поравнялась с ними, снова остановилась, всего на секунду, и бросила быстрый, почти умоляющий взгляд на Скарамуччу. Он не поднял головы.

Люмин смотрела на эту немую сцену, и её сердце сжималось от сложной смеси чувств. Жалость к этой девушке, которая, очевидно, была растеряна и одинока. Неловкость за Скарамуччу, который вёл себя как грубый, напуганный ребёнок. И необходимость поддерживать его глупую легенду. Она не могла сказать друзьям: «Ребята, это его бывшая, оставьте их в покое». Она не могла выдать Тарталью. Она должна была играть роль ничего не подозревающей девушки.

И ей показалось, что Мона хотела бы к ним присоединиться, но не решается из-за ледяного поведения Скарамуччи. И Люмин, движимая этим странным порывом — то ли сочувствия, то ли желания разрядить обстановку, то ли подсознательного желания взять ситуацию под контроль — сделала то, чего от неё не ожидал никто.

Она подвинулась ближе к Скарамучче, почти прижавшись к нему плечом, и освободила рядом с собой достаточно места. Затем она подняла глаза на Мону и с самой дружелюбной и приветливой улыбкой, на какую была способна, сказала:

— Ты хотела с нами? Присаживайся.

Её голос прозвучал в повисшей за их столом тишине оглушительно громко. Итто, Тома и Синобу замерли с открытыми ртами, не веря своим ушам.

Но самая страшная реакция была у Скарамуччи. Он медленно поднял голову от своей тарелки и посмотрел на Люмин так, словно она только что вонзила ему нож в спину. В его глазах был не просто шок. В них была паника и холодная, ледяная ярость. Он понял, что она только что заперла его в одной клетке с его же собственным призраком.

Мона, застигнутая врасплох этим неожиданным приглашением, растерянно смотрела то на приветливое лицо Люмин, то на убийственный взгляд Скарамуччи.

— Я… нет, спасибо, я просто… — пролепетала она.

— Да ладно, присаживайся, места хватит! — с энтузиазмом подхватил ничего не подозревающий Итто, уже подтаскивая стул с соседнего стола. — Я Аратаки Итто, номер один и будущий король жучиных боев!

Люмин сидела с приветливой улыбкой на лице, но внутри у неё все похолодело от взгляда Скарамуччи. Она хотела как лучше. Хотела проявить вежливость и сыграть свою роль. А вместо этого, кажется, только что своими руками подожгла фитиль у огромной пороховой бочки.

Под неослабевающим энтузиазмом Итто и смущенным, но настойчивым кивком Люмин, Моне ничего не оставалось, кроме как принять приглашение. Она неуверенно поставила свой поднос на стол и села на стул, который притащил Итто, оказавшись между ним и Люмин.

Скарамучча не произнёс ни слова. Он впился взглядом в свою тарелку и с такой силой сжимал вилку, что костяшки его пальцев побелели. Тома и Синобу обменивались паническими взглядами поверх стола, пытаясь придумать, как спасти ситуацию.

Но Итто не чувствовал напряжения. Он был в своей стихии. Новое знакомство!

— Так ты Мона, да? Крутое имя! — начал он, широко улыбаясь. — Скарамучча сказал, что вы дружили в школе. Должно быть, было весело! Он и тогда был таким же невыносимым и вечно недовольным?

Люмин чуть не подавилась. Тома уронил ложку. Синобу прикрыла лицо рукой. Мона растерянно моргнула, бросив быстрый, испуганный взгляд на Скарамуччу, который, казалось, сейчас испепелит Итто одним взглядом.

— Он… он был разным, — уклончиво ответила она, пытаясь улыбнуться. — Ээ... В зависимости от настроения.

— Разным! — обрадовался Итто, будто услышал великое откровение. — Я так и знал! А откуда ты приехала? Наверное, издалека? У тебя такой акцент интересный, не местный.

— Я… мы жили на севере, — тихо ответила Мона.

— Ого, на севере! Там, наверное, холодно и полно снега? А медведи по улицам ходят? Я всегда хотел сразиться с медведем! — Итто был в восторге.

Каждый его простодушный вопрос был как удар молотка по натянутому до предела нерву. Он, сам того не понимая, лез в самое больное, бередил старые раны, заставляя Мону и Скарамуччу вспоминать то, о чём они оба предпочли бы молчать в этой компании.

— Итто, — процедила Синобу сквозь зубы. — Дай человеку поесть.

— Да я же просто знакомлюсь! — искренне возмутился тот. — А как вы познакомились со Скарой? Вы были одноклассниками? А он хорошо учился? А правда, что он в школьной группе на гитаре играл? Тома говорил, но я не верю!

Последний вопрос заставил Скарамуччу наконец поднять голову. Его взгляд был черным.

— Итто, — сказал он тихо, но с такой угрозой в голосе, что даже Итто замолчал. — Если ты сейчас же не заткнешься, я возьму твой поднос и надену его тебе на голову.

Угроза повисла в воздухе. Итто на мгновение замолчал, обиженно глядя на Скарамуччу. Но потом его врожденное чувство справедливости взяло верх.

— А что я такого сказал?! — возмутился он, снова обретая голос и вскакивая со своего места. Он опёрся руками о стол и навис над Скарамуччей. — Я просто пытаюсь быть вежливым! Человек только приехал, никого не знает, а ты сидишь, надулся, как мышь на крупу!

Он обвёл всех присутствующих драматическим жестом.

— Вот если бы сюда приехала МОЯ подруга со школы, я бы ей экскурсию по всему универу провел! Показал бы, где лучшие автоматы с напитками! Познакомил бы со всеми своими друзьями! — он гордо ткнул себя большим пальцем в грудь. — Я бы сказал: «Смотрите все, это моя подруга, она самая крутая, и если кто ее обидит — будет иметь дело со мной, Аратаки Итто!», — он снова уставился на Скарамуччу, и в его голосе прозвучало искреннее недоумение. — А ТЫ?! Ты что делаешь? Прячешь глаза, хамишь, ведешь себя так, будто она тебе денег должна! Это не по-мужски, Скара! Совсем не по-мужски!

Взрыв хохота, который с трудом сдерживал Тома, наконец-то вырвался наружу. Синобу спрятала лицо в ладонях, ее плечи мелко подрагивали. Даже Мона, несмотря на все напряжение, не смогла сдержать легкой, удивлённой улыбки, глядя на этого искреннего в своем негодовании гиганта.

Все, кроме Скарамуччи. Слова Итто, какими бы глупыми и неуместными они ни были, попали в точку. Он был прав. Со стороны поведение Скарамуччи выглядело именно так: дико, грубо, необъяснимо. Итто, в своей простоте, вынес ему публичный вердикт, под которым подписались бы все присутствующие, не знающие предыстории.

Лицо Скарамуччи окаменело. Он больше не смотрел на Итто. Он медленно перевел свой ледяной взгляд на Люмин. На ту, кто усадила Мону за их стол. На ту, кто стала причиной всего этого фарса.

«Это ты во всем виновата», — беззвучно кричали его глаза.

Люмин почувствовала этот взгляд на себе и съежилась. Ей стало не по себе. Она хотела помочь, а в итоге стала в его глазах главным виновником его унижения. Скарамучча резко встал из-за стола. Он схватил свой поднос, на котором еда была едва тронута.

— С меня хватит этого цирка, — процедил он сквозь зубы, глядя в пустоту. — Приятного аппетита.

И, не сказав больше ни слова, он развернулся и ушел, оставив за собой шлейф ледяного напряжения и недоумевающего Итто.

— Э… а я опять что-то не то сказал? — растерянно спросил он у Синобу.

— Итто, иногда твоё благородство так же разрушительно, как и твоя глупость. Просто ешь свой рамен.

Но Итто не собирался успокаиваться. Он был в недоумении. Он сделал все правильно, по-мужски, а его друг просто сбежал! Он повернулся к Моне, которая все еще сидела бледная и растерянная.

— Мона, чего он? — искренне спросил он. — Я не понимаю! Между вами в школе что-то случилось? Вы поссорились?

Мона вздрогнула от прямого вопроса.

— Н-нет, мы не ссорились, просто…

— Просто так не бывает! — убежденно заявил Итто. — Он так на тебя смотрел, будто ты у него последнего жука-носорога увела! Ну так это же старые обиды! Прошло сто лет! Дружба важнее! — он решительно стукнул кулаком по столу, отчего подносы подпрыгнули. — Давайте я помогу уладить вопрос! — провозгласил он, и его глаза загорелись новой гениальной идеей. — Я, Аратаки Итто, мастер решения конфликтов! Нам нужно просто создать правильную атмосферу!

— Итто, нет, — устало простонала Синобу, предчувствуя беду.

— Да! — не слушал ее Итто. — Я знаю! Соберём вечеринку! Вечеринку примирения! Прямо сегодня вечером! У меня дома! Будет музыка, еда, напитки! Мы его позовем, тебя позовем, заставим их сесть рядом и поговорить по душам! К утру снова будут лучшими друзьями, вот увидишь! Это стопроцентный план!

Он смотрел на ошарашенную Мону, сияя от собственной гениальности. Тома, который до этого молчал, не выдержал.

— Итто, может, не стоит? — мягко попытался он его остановить. — Кажется, ситуация немного… сложнее.

— Ничего не сложнее! — отмахнулся Итто. — Все проблемы решаются хорошей вечеринкой и душевным разговором! Так что, Мона, ты согласна? Поможешь мне вернуть друга в строй?

Мона растерянно смотрела то на горящего энтузиазмом Итто, то на умоляющие взгляды Томы и Синобу. Она оказалась в ловушке. Отказаться — значило бы обидеть этого простодушного гиганта, который искренне хотел помочь. Согласиться — значило бы подписаться на ещё один вечер неловкости и, скорее всего, гнева Скарамуччи.

— Итто, — начала Люмин так спокойно, как только могла. — Идея хорошая, но… может, нам стоит сначала спросить мнения самого Скары? Судя по тому, как он ушел, он будет не в восторге от этой идеи.

Она надеялась, что апелляция к логике сработает. Она ошиблась. Итто повернулся к ней, и на его лице было искреннее разочарование.

— Люмин, и ты туда же?! — воскликнул он, всплеснув руками. — Я думал, хоть ты меня поймёшь! — он сел рядом с ней и по-дружески положил свою огромную руку ей на плечо. — Да не бойся ты, малышка! — заговорщицки сказал он. — Я же понимаю, чего ты переживаешь. Думаешь, Скара будет злиться? Или что он теперь будет меньше времени с тобой проводить? Ерунда!

Он говорил это с такой уверенностью, будто открывал ей великую тайну мироздания.

— Скара тебя любит! — авторитетно заявил он. — А Мона — его старая подруга! И что с того? Если в его жизни вернется старая подруга, это же не значит, что он перестанет тебе время уделять. Наоборот! Будет ещё круче!

Он обвел всех сияющим взглядом, представляя себе эту идиллическую картину.

— Вы сами станете лучшими подружками!!! Будете вместе ходить по магазинам, обсуждать нас, парней! А потом мы все вместе будем ходить в походы, играть в игры! И наша компания расширится! Это же сплошные плюсы!

Он закончил свою речь и победно посмотрел на Люмин, ожидая, что она сейчас просияет от такой радужной перспективы. Люмин смотрела на него, и у нее не было слов. Он был настолько далек от понимания реальной ситуации, насколько это вообще возможно. Он в своей голове уже нарисовал идеальный финал, где все дружат, любят друг друга, и никаких проблем не существует.

Синобу, которая до этого молчала, не выдержала. Она встала, подошла к Итто и без лишних слов взяла его за ухо.

— Ай! Ай-ай-ай! Синобу, ты чего?! — взвыл он.

— Аратаки Итто, — ледяным тоном произнесла она, оттаскивая его от стола. — Твоя миссия по «улучшению атмосферы» на сегодня окончена. С треском. Мы уходим.

— Но я же почти всех убедил!

— Именно, — отрезала она.

Она утащила его, продолжающего возмущаться, к выходу. Тома, извиняюще улыбнувшись Люмин и Моне, поспешил за ними.

За столом остались только Люмин и Мона. Две девушки, оказавшиеся в эпицентре урагана по имени Скарамучча, который только что усугубил ураган по имени Итто. Они посмотрели друг на друга, и в их взглядах была одинаковая смесь усталости, неловкости и полного недоумения.

— Кажется, — тихо сказала Люмин, — и нам пора на пары.

Она тут же засобиралась, отнесла свой поднос и выдавила из себя последнюю улыбку Моне, дабы та не думала, что сбегает Люмин от неё, а ей действительно уже срочно нужно бежать на пару. Даже если на самом деле было совсем не так.

Мона смотрела ей вслед — растерянная, одинокая и совершенно неуместная в этом гудящем улье университетской жизни. На секунду Люмин показалось, что она хочет что-то сказать, но девушка лишь плотнее сжала губы и опустила взгляд на свой почти нетронутый обед. Чувство вины неприятно кольнуло Люмин. Она бросила Мону одну за столом. Но оставаться там было выше её сил.

Ей казалось, что взгляд Скарамуччи, полный холодной ярости, до сих пор прожигает ей спину, хотя он уже давно ушел. Этот взгляд был страшнее любой критики, любого упрека. Он не просто злился. Он был в ярости. И вся эта ярость была направлена на неё.

Следующая пара прошла как в тумане. Люмин сидела, механически перелистывая страницы учебника, но буквы расплывались перед глазами. В голове снова и снова прокручивалась сцена в столовой. Её собственная глупая инициатива. Ошеломлённые лица друзей. И его лицо. Окаменевшее, чужое, полное презрения.

Люмин ждала. Ждала гневного сообщения, полного восклицательных знаков и обвинений. Ждала звонка. Ждала хоть какой-то реакции. Но телефон молчал. И эта тишина была оглушительной. Она была хуже крика, потому что оставляла место для самых страшных догадок. Может, Скара решил, что с него хватит? Что она перешла черту, и это конец?

* * *

В это же самое время Скарамучча стоял в узком проулке за зданием факультета искусств, с силой выпуская в морозный воздух струйку сигаретного дыма. Он редко курил, только когда нервы были натянуты до предела. Сегодня они лопнули.

Он с силой ударил кулаком по кирпичной стене, не обращая внимания на тупую боль в костяшках. Идиот! Он вел себя как конченый идиот! Слова Итто, глупые, прямолинейные, как он сам, били по самому больному. «Не по-мужски, Скара!»

И ведь он был прав. Этот дуболом Аратаки был прав.

А Люмин… Мысль о ней вызывала в нем бурю противоречивых чувств. Как она могла? Как она могла усадить Мону за их стол? Она что, не видит, в каком он состоянии? Хотела проверить его? Вывести на чистую воду? Эта мысль была спасительной, потому что позволяла злиться на неё, а не на себя.

Но эта спасительная злость таяла, оставляя после себя липкий, тошнотворный стыд.

Скарамучча закрыл глаза, и перед ним тут же встала картина вчерашнего вечера. Скамейка. Журчание фонтана. И вкус её губ. Забытый, но до боли знакомый. Он ответил на поцелуй. Всего на мгновение, но ответил. А потом — осознание. Ледяное, отрезвляющее. Образ Люмин, её доверчивый, теплый взгляд. И чувство, будто он только что своими руками растоптал что-то чистое и хрупкое.

Он предал её. Он, который требовал от нее абсолютной верности, который взрывался от ревности, сам оказался жалким лжецом.

И сегодня, в столовой, он смотрел не просто на свою бывшую. Он смотрел на живое напоминание о своем предательстве. И когда Люмин, ничего не подозревающая, такая правильная и добрая, с улыбкой усадила Мону рядом, это было невыносимо. Это было так, словно его преступление и его наказание посадили за один стол. И он сорвался. Не на себя — на них. Как трус.

Он достал телефон. Нашел ее контакт. «Люмин❤️». Это дурацкое сердечко, которое он поставил сегодня утром, пытаясь обмануть и её, и себя, теперь выглядело как издевательство. Он начал печатать сообщение: «Какого черта ты устроила?» Стер. «Ты сделала это специально?» Стер. «Мы расстаемся». Палец замер над кнопкой «отправить». Нет. Не так. Он не мог потерять её из-за собственной слабости и глупости.

Он выдохнул, затушил сигарету о стену и бросил ее в урну. Гнев окончательно отступил, оставив после себя лишь выжженную пустоту и ледяную решимость. Он не мог позволить этому разрушить то, что у него было сейчас. Но и делать вид, что ничего не случилось, он больше не мог. Ему нужно было перехватить инициативу. Замять это. Как-то объяснить свое поведение, не раскрывая главной, грязной тайны.

* * *

Когда прозвенел звонок, Люмин медленно собрала вещи, мысленно готовясь к тяжелому вечеру в одиночестве. И в этот момент телефон в ее руке все-таки ожил.

Скарамучча

Нам нужно поговорить. После пар. У меня.

Люмин смотрела на короткое сообщение, и по её спине пробежал холодок. Это не было приглашением. Это был вызов на ковер. Она сглотнула вставший в горле ком и почувствовала, как дрожат пальцы. Он хотел поговорить. О том, как она его унизила перед всеми. О том, какая она бесчувственная и глупая. Люмин медленно набрала ответ.

Люмин

Хорошо. Скоро буду

* * *

Когда Люмин вошла в его квартиру, он не встретил её у двери. Скарамучча стоял у окна, спиной к ней, и молча смотрел на неоновые огни ночного города. В комнате царил идеальный, почти стерильный порядок, который казался неживым и холодным. Атмосфера была такой же. Ледяной.

— Привет… — тихо произнесла она, и её голос прозвучал неуверенно и чужеродно в этой гнетущей тишине.

— Заходи. Закрой дверь, — ответил Скарамучча, не оборачиваясь. Его голос был ровным, лишенным каких-либо эмоций, и от этого становилось только страшнее.

Люмин подчинилась. Замок щёлкнул с оглушительной громкостью. Она сделала несколько нерешительных шагов в его сторону, сжимая в руке ремешок своей сумки.

— Скара, я… прости, — начала она, торопясь выплеснуть все свои извинения, пока еще не поздно. — Я не хотела… Я правда не подумала. Я просто увидела, что она одна, и мне стало её жалко, и я…

Он медленно повернулся. На его лице не было той ярости, что в столовой. Его сменило нечто худшее — холодное, отстраненное разочарование. Так смотрят на вещь, которая сломалась и не оправдала ожиданий.

— Ты не подумала, — повторил Скарамучча. В уголках его губ промелькнула горькая, злая усмешка. — Конечно. Это же так в твоем стиле — сначала сделать, потом думать.

Её сердце ухнуло вниз. Он не собирался её слушать. Он собирался судить.

— Ты вообще понимаешь, что ты сделала? — Скарамучча начал говорить, и его тихий, давящий голос заставлял воздух в комнате вибрировать. — Думаешь, я просто так сбежал из кофейни? Просто так вёл себя, как придурок, в столовой?

Скарамучча подошел ближе, и Люмин инстинктивно съёжилась, отступая на шаг.

— Я не знаю… — прошептала она. — Я думала, тебе просто неловко…

— Неловко? — он почти рассмеялся, но смех вышел удушенным и полным яда. — Люмин, эта история… Мона — это не «подруга», это школьный роман, который закончился, но не просто… Это была ампутация без анестезии. Это мир, который я сжёг дотла и засыпал солью, чтобы там больше никогда ничего не выросло.

Скарамучча намеренно использовал жестокие, сильные образы, чтобы она почувствовала масштаб его «боли». Чтобы она поняла, в какое пекло сунула свою наивную руку.

— Я потратил годы, чтобы похоронить это. Чтобы построить вокруг себя стену и больше никогда, слышишь, никогда никого не подпускать так близко. А ты… — он остановился в шаге от нее, и его темные глаза впились в её лицо. — Ты берёшь этого призрака, отряхиваешь с него могильную пыль и с милой, наивной улыбкой сажаешь его за наш стол. И устраиваешь цирк для всей компании. Ты выставила меня на посмешище. Ты заставила меня снова пережить то, что я выжигал из себя годами. И все потому, что тебе «стало её жалко».

Он выплевывал слова, и каждое из них было ударом. Теперь он нанёс решающий, самый жестокий.

— Или, может, ты сделала это специально? — его голос стал тише, опаснее, проникая под кожу. — Решила проверить меня? Посмотреть, как я отреагирую? Устроить мне проверку на прочность?

— Нет! — вырвалось у Люмин вместе со всхлипом. Этот ужасный, несправедливый вопрос сломал последнюю плотину. — Скара, нет, клянусь! Я бы никогда…

— Тогда почему ты это сделала?! — Скарамучча не повысил голоса, но в его тихом вопросе было больше ярости, чем в любом крике. — Ты же видела мою реакцию! Видела, что я ищу любой предлог, чтобы держаться от нее подальше! Любой другой на твоем месте понял бы, что эту тему лучше не трогать. Но не ты. Ты решила, что лучше знаешь.

Все. Он добился своего. Люмин была полностью сломлена, раздавлена чувством вины, которое он так искусно на неё повесил. Слёзы текли по её щекам, и она уже не пыталась их остановить. Она верила каждому его слову. Верила, что это она — причина всей этой боли, всего этого унижения. Она — чудовище.

Увидев её состояние, Скарамучча на мгновение замолчал, давая своим словам впитаться. Затем он тяжело вздохнул, будто вся эта сцена его неимоверно утомила, и провел рукой по волосам. Маска гнева спала, сменившись маской вселенской усталости.

— Ладно, — сказал он уже другим тоном. Он подошел и неловко, почти снисходительно, обнял её.

Его объятие не было теплым или утешающим. Оно было собственническим, утверждающим его власть. Скарамучча сломал её, а теперь великодушно собирал осколки.

— Прости… прости, я такая дура… — всхлипывала Люмин ему в плечо, цепляясь за него, как за единственное спасение.

— Да, дура, — подтвердил он уже без злости, почти равнодушно. — Но теперь, я надеюсь, ты поняла.

Он мягко отстранил ее и взял за плечи, заставляя посмотреть на себя. Его глаза были серьёзными и требовательными.

— Давай договоримся. Раз и навсегда. Мы больше никогда не говорим о ней. Ты не подходишь к ней. Не смотришь в её сторону. Не отвечаешь, если она с тобой заговорит. Для тебя её не существует. И для меня тоже. Поняла?

Люмин судорожно кивнула, готовая на все, лишь бы вернуть его расположение, лишь бы этот кошмар закончился.

— Да. Поняла. Прости.

— Хорошо. Тогда проехали, — сказал он и большим пальцем стёр мокрую дорожку с её щеки.

Люмин думала, что кризис миновал. Они помирились. Снова, как и всегда. Но на самом деле, отношения не были спасены. Они перешли на более токсичный уровень.

Люмин проснулась от мягкого утреннего света, пробивающегося сквозь щель в плотных шторах. Она осторожно повернулась на бок. Скарамучча спал, отвернувшись к стене. Его темные волосы растрепались на подушке, а ровное, спокойное дыхание, казалось, говорило о том, что ночные бури улеглись. Люмин почувствовала, как волна облегчения смывает остатки вчерашней тревоги. Он простил ее. Они все еще вместе. Все будет хорошо.

«Это я виновата, — пронеслось у нее в голове. — Я была такой бесчувственной и глупой».

Она смотрела на его спину, на напряженные плечи, которые не расслаблялись даже во сне, и дала себе безмолвное обещание. Больше никогда. Она больше никогда не будет лезть в его прошлое. Она не будет упоминать имя Моны. Она будет самой понимающей, самой осторожной и самой лучшей девушкой на свете. Она докажет ему, что заслуживает его доверия. Что она не одна из тех, кто причиняет ему боль.

Движимая этим порывом нежности и раскаяния, она придвинулась ближе. Легко, почти невесомо, кончиками пальцев она убрала прядь волос, упавшую ему на лоб. Его кожа была прохладной. Затем, набравшись смелости, она подалась вперед и оставила на его виске быстрый, почти детский поцелуй.

— Я все исправлю, — прошептала она так тихо, что это было похоже на движение воздуха.

Она была полна надежды. Она верила, что их отношения, как треснувшая чашка, которую она сама же и уронила, можно склеить. Нужно просто быть аккуратнее.

Скарамучча не пошевелился. Его дыхание осталось таким же ровным. Он не спал. Каждое ее движение отзывалось в нем разрядом тока. Легкое касание ее пальцев. Тепло ее губ на его коже. И этот тихий, полный раскаяния шепот. Все это было пыткой.

Люмин думала, что он зол на нее из-за старой раны, связанной с Моной. И Скарамучча позволил ей так думать. Это было проще, чем признаться, что он зол на самого себя. Что он предал ее доверие.

Ее нежность, ее готовность винить себя — все это было незаслуженным. И от этого становилось только хуже. Скарамучча чувствовал себя самым последним лжецом, который позволил невинному человеку взять на себя вину за его собственное преступление. Он не мог смотреть ей в глаза. Не сейчас. Поэтому он просто лежал, притворяясь спящим, и ждал, когда она встанет, чтобы можно было наконец открыть глаза и снова надеть маску холодного безразличия.

Через несколько минут Люмин осторожно высвободилась из его объятий и соскользнула с кровати. Тихие шаги по паркету, щелчок двери в ванной, шум воды. Она ушла. Он остался один.

Скарамучча медленно открыл глаза и уставился в белый потолок. Тишина в комнате стала оглушительной, давящей. Она была наполнена его ложью. Он перевернулся на спину, и его взгляд упал на ее сторону кровати. На подушке остался едва уловимый аромат ее шампуня — что-то легкое, цветочное, с нотками яблока. Запах, который еще вчера ассоциировался у него с уютом и спокойствием. Запах, который теперь вызывал приступ тошноты.

Этот аромат смешался в его памяти с другим запахом — влажной земли и прелых листьев в том вечернем сквере. Он закрыл глаза, пытаясь отогнать непрошеное воспоминание, но оно уже было здесь. Оно вцепилось в него мертвой хваткой.

* * *

«Нашим местом» была обычная деревянная скамейка в самом дальнем углу старого сквера, укрытая от посторонних глаз раскидистыми ветвями плакучей ивы. Рядом тихо журчал небольшой, заросший мхом фонтан. Днем здесь гуляли мамы с колясками, а по вечерам собирались влюбленные парочки. Для сотен людей это была просто скамейка. Но для них, когда-то, она была целой вселенной.

Здесь Скарамучча впервые осмелился взять Мону за руку. Здесь они прятались от дождя под его курткой. Здесь она читала ему свои гороскопы, а он был уверен, что все это чушь, но слушал, затаив дыхание. Здесь он поцеловал ее в первый раз. Воспоминания были такими яркими, будто все это было вчера.

Когда Скарамучча подошел к скверу, он увидел ее издалека. Мона уже была там. Она не сидела, а стояла у фонтана, глядя на воду, и ее темный силуэт в свете фонаря казался почти призрачным. Она пришла.

Он медленно подошел ближе. Сердце стучало где-то в горле. Весь его тщательно выстроенный план «спокойно все обсудить» казался сейчас таким наивным и глупым. Мона услышала его шаги и обернулась. Легкая, нервная улыбка тронула ее губы.

— Привет.

— Привет, — ответил он, останавливаясь в паре шагов от нее.

Неловкость. Густая, вязкая, она повисла между ними, делая воздух тяжелым. Что сказать? С чего начать? Все заготовленные фразы вылетели из головы. Осталась только она, он и эта скамейка, хранящая слишком много их общих тайн.

Скарамучча решил начать с самого простого. С базовых, ничего не значащих вопросов, чтобы просто разбить лед.

— Ты… обустроилась? — спросил он, засовывая руки в карманы.

— Да, почти, — кивнула Мона. — Общежитие, конечно, не дом, но жить можно. Комната неплохая.

— Тебя уже зачислили в университет?

— Да, все документы приняли. С завтрашнего дня уже на пары.

— На какой курс? В какую-то группу определили? — он задавал эти вопросы автоматически, просто чтобы заполнить тишину, чтобы не смотреть ей в глаза слишком долго.

— На третий. На тот же факультет, где и ты, — ответила Мона, и в ее голосе прозвучала нотка надежды. — Правда, в другую группу. Но, думаю, мы все равно будем часто пересекаться на общих лекциях.

«Часто пересекаться». Эта фраза заставила его внутренне напрячься. Скарамучча пришел сюда, чтобы расставить границы, а реальность, наоборот, сближала их.

— Ясно, — только и смог сказать он.

Они снова замолчали. Журчание фонтана казалось оглушительно громким.

— Извини, что так все сумбурно получилось сегодня, — наконец сказал он то, что должен был. — У университета. Я… растерялся.

— Да, я понимаю, — тихо ответила она. — И я боялась… Как ты отреагируешь на мое появление.

— Я не знаю, как реагировать, — честно признался Скарамучча. — Я рад тебя видеть, но…

Он не закончил. Он не знал, как закончить. И именно в этой недосказанности, в этой мучительной паузе, Мона и произнесла те самые слова, которые он одновременно и боялся, и, возможно, где-то в глубине души, хотел услышать.

— Я все еще люблю тебя, Скара…

Эти слова повисли в холодном вечернем воздухе, и время для Скарамуччи остановилось. Он почувствовал, как земля уходит у него из-под ног. Весь его тщательно выстроенный план, вся его рациональная решимость расставить точки над «i» рассыпались в прах от одного этого простого, обезоруживающего признания.

«Нет. Нет. Нет,» — молотом стучало у него в висках. Он пришел сюда, чтобы закрыть эту дверь. Заколотить ее досками. А она не просто открыла ее, она снесла ее с петель.

— Мона, не надо, — прохрипел он, делая шаг назад, инстинктивно пытаясь увеличить дистанцию, спастись. — Не говори так. Все в прошлом.

Он цеплялся за это слово — «прошлое» — как утопающий за обломок мачты. Оно было его единственным щитом.

— У меня… у меня сейчас другая жизнь. У меня есть девушка.

Скарамучча заставил себя произнести это, и имя Люмин невидимым клеймом обожгло его язык. Он вспомнил ее. Ее доверчивый взгляд этим утром. Ее тепло в его постели. То, как она назвала его «своим идиотом». Чувство вины было почти физическим, оно сдавливало грудь, мешая дышать. Он должен был быть сильным. Ради нее.

— Я знаю, — голос Моны дрогнул, но она не отвела взгляда. В свете фонаря ее глаза цвета индиго блестели от непролитых слез. — Я видела ее. Но разве это что-то меняет? Разве ты можешь просто вычеркнуть все, что между нами было? Я не смогла. Я пыталась, Скара, честно. Но каждый раз, когда я начинала с кем-то встречаться, я понимала, что ищу в них тебя. И не находила.

Ее слова были искусной пыткой. Каждое из них, нежное и искреннее, вскрывало его старые, зарубцевавшиеся раны, заставляя их кровоточить снова.

— Это было в школе, — упрямо повторил Скарамучча, его голос звучал глухо и неубедительно даже для него самого. — Мы были детьми.

— А сейчас мы взрослые, — она сделала шаг к нему, сокращая ту дистанцию, которую он так отчаянно пытался сохранить. — И я здесь. И я люблю тебя. Скажи мне, Скара. Посмотри мне в глаза и скажи, что ты ничего не почувствовал, когда увидел меня сегодня. Скажи, что твоё сердце не ёкнуло. Скажи, что все прошло.

Это был ультиматум. Прямой, безжалостный. Скарамучча смотрел в ее глаза и не мог солгать. Не мог. Его сердце не просто екнуло. Оно остановилось на мгновение, а потом забилось с бешеной, забытой скоростью. Он помнил все. Каждый взгляд, каждое прикосновение, каждую общую тайну. Любовь к Люмин была сложным, запутанным уравнением, которое он только начал для себя решать. А любовь к Моне была простой, понятной, выученной наизусть аксиомой.

— Я… — он не знал, что сказать. Любое слово было бы ложью или предательством.

— Тебе не нужно ничего говорить, — прошептала она, подходя еще ближе. Она сама взяла его холодную, напряженную руку и прижала к своей щеке. — Я все вижу в твоих глазах.

Ее кожа была такой же нежной, как и в его воспоминаниях. Мягкой, теплой. Он почувствовал, как вся его оборона, вся его решимость, весь его план поговорить с ней как со «старым другом» испаряются, тают, как снег под весенним солнцем. Может, это и есть судьба? Может, это их второй шанс, которого он так боялся, но втайне ждал? Может, так проще? В этот момент слабости, в этом состоянии шока и смятения, его мозг выбрал то, что проще. То, что не больно.

Мона не стала больше ждать. Она увидела его колебания, его боль, его нерешительность — и взяла все в свои руки. Она просто притянула его голову к себе и коснулась его губ своими.

Для Скарамуччи это было как удар молнии. Он не успел подумать. Не успел принять решение. Не успел вспомнить о Люмин, о своих обещаниях, о своем настоящем. Решение приняли за него.

И он ответил. Он не смог не ответить. Вкус ее губ, который Скарамучча пытался забыть все эти годы, оказался слишком знакомым, слишком родным. Он закрыл глаза, и мир вокруг исчез. Не было больше ни чувства вины, ни сложного выбора, ни ответственности. Была только она. Мона. Его прошлое, которое внезапно и безжалостно стало настоящим.

Но реальность вернулась безжалостно и быстро. Когда их губы разомкнулись, Скарамучча открыл глаза и увидел ее сияющее, счастливое лицо. И в этот самый момент, как ушат ледяной воды, на него обрушилось осознание того, что он только что наделал.

Образ Люмин — ее доверчивый взгляд этим утром, ее тепло в его постели, ее смелость, с которой она прощала его — встал у него перед глазами. Он только что предал ее. Предал так низко и так банально. Он, который требовал от нее абсолютной верности, который взрывался от ревности из-за простого разговора, сам только что целовался с другой. Со своим прошлым.

Паника и отвращение к самому себе захлестнули его. Он резко отстранился, разрывая их объятия. Мона удивленно и немного обиженно посмотрела на него, ее улыбка угасла.

— Скара?..

— Прости, — выдохнул он, отступая на шаг. Его голос был хриплым. Он потер лицо руками, пытаясь стереть ощущение ее губ со своих. — Прости, Мона. Я не должен был. Это… это была ошибка.

— Ошибка? — переспросила она, и в ее голосе прозвучала боль. — Но ты же ответил…

— Я идиот! — отрезал он, не глядя на нее. Он не мог вынести ее разочарованного взгляда. — Я поддался моменту, воспоминаниям. Но это неправильно. У меня есть девушка. Люмин. И я не могу так с ней поступать.

Он врал. Он уже поступил. Но сейчас он отчаянно пытался отмотать время назад, сделать вид, что этого поцелуя не было.

— Прости, что дал тебе надежду, — он заставил себя посмотреть на нее. Ее лицо было бледным, на глазах блестели слезы. — Я не должен был этого делать. Давай… давай просто не будем усложнять. Мы можем общаться, как старые знакомые, но не больше. Прости.

Скарамучча не стал ждать ее ответа. Он не мог. Чувство вины было удушающим.

— Мне пора.

И, не оглядываясь, он быстрым шагом пошел прочь из сквера, оставляя ее одну на скамейке, под старой ивой, где он только что сначала воскресил, а потом снова убил ее надежду. Он шел по темным улицам, и его не покидало ощущение, что он самый последний подонок на этой планете. Он предал Люмин. И он снова причинил боль Моне. Он все разрушил. И теперь ему нужно было возвращаться к Люмин. Возвращаться и делать вид, что ничего не произошло. Прятать эту грязную тайну глубоко внутри, надеясь, что она никогда не всплывет. Эта ложь стала ядом, который с этого момента начал медленно отравлять все, что было между ними.

* * *

Скарамучча резко открыл глаза, и его грудь тяжело вздымалась от сбившегося дыхания. Он сел на кровати, обхватив голову руками. В ушах до сих пор звучали ее слова: «Но ты же ответил…». А на губах фантомно ощущался ее вкус.

Он с такой силой сжал кулаки, что костяшки пальцев побелели. Отвращение к самому себе было почти физическим, оно поднималось изнутри горьким комом. Он лжец. Трус. Манипулятор. Скарамучча посмотрел на дверь ванной, за которой сейчас была Люмин — девушка, которая верила ему, которая винила себя в его грехах. И это было невыносимо.

— Скара, ты встал? Я тут сделала тосты! — ее голос, донесшийся с кухни, прозвучал весело и беззаботно.

Он вздрогнул. Голос из его настоящего. Голос, который он не заслуживал слышать.

Он глубоко вдохнул, выдохнул, заставляя себя взять под контроль дрожь в руках. Он встал с кровати и подошел к зеркалу. Из отражения на него смотрел человек с загнанным, виноватым взглядом. Это не годится. Люмин все поймет.

Скарамучча плеснул в лицо холодной водой из бутылки, стоявшей на тумбочке. Еще один вдох. Выдох. И вот, в зеркале уже был другой человек. С холодными, насмешливыми глазами и привычной маской высокомерного безразличия на лице. Так лучше. Так безопаснее.

— Иду, — бросил он в сторону кухни, и его голос прозвучал так, как и должен был — ровно и немного раздраженно.

Когда Скарамучча вошёл на кухню, Люмин уже сидела за столом и с улыбкой пододвигала к нему тарелку с поджаристыми тостами и чашку с дымящимся кофе. Она

— Доброе утро! — сказала она чуть громче, чем следовало. — Я приготовила американо. Ты его любишь?

— Вполне, — бросил он, садясь напротив. Он избегал смотреть ей в глаза, сосредоточившись на своей тарелке.

Тишина, нарушаемая лишь стуком посуды, была неловкой. Люмин отчаянно пыталась её нарушить.

— Я тут подумала, может, сходим куда-нибудь сегодня после пар? В тот новый кинотеатр, о котором говорил Тома? Или можем просто погулять, если погода будет хорошая.

Она смотрела на него с надеждой, ожидая ответа. Скарамучча медленно отпил кофе, давая себе время на раздумья. Каждое её предложение, каждое слово, пропитанное желанием «всё исправить», вызывали у него глухое раздражение. Он хотел, чтобы она просто молчала.

— Посмотрим, — наконец ответил он, не отрывая взгляда от чашки. — У меня может быть много дел, связанных с учёбой.

— А, ну да, конечно, — она тут же сникла. — Учёба — это важно.

Она откусила кусочек тоста, который вдруг показался ей безвкусным. Она старалась изо всех сил. Она предлагала варианты, пыталась быть весёлой и непринуждённой, но натыкалась на глухую стену его безразличия. Ей казалось, что это наказание за вчерашнюю бестактность. Она должна была заслужить его хорошее настроение.

Скарамучча же просто не мог этого сделать. Он не мог поддержать её щебетание. Не мог улыбнуться в ответ. Любая попытка вести себя как ни в чём не бывало казалась ему верхом лицемерия. Он предпочёл быть холодным и отстранённым, потому что это было честнее по отношению к его собственному состоянию. Он чувствовал себя грязным, а её чистота и наивность рядом с ним только усиливали это ощущение.

— Вкусно? — тихо спросила она, просто чтобы что-то сказать.

— Сойдёт, — ответил он, одним глотком допивая кофе и поднимаясь из-за стола. Он взял свою тарелку и чашку и отнёс их к раковине.

Этот жест был окончательным. Он не просто закончил есть, он закончил этот «совместный завтрак». Он поставил точку.

— Я в душ, — бросил он через плечо, не оборачиваясь. — Собирайся, а то опоздаем.

Люмин осталась одна за столом, глядя на свой недоеденный тост. Улыбка давно сошла с её лица. Облегчение, которое она испытывала утром, сменилось смутной, ноющей тревогой. Она думала, что они всё решили. Но, кажется, лёд между ними не только не растаял, но и стал ещё толще. И она понятия не имела почему.

Но на этом странное и холодное отношение Скарамуччи не закончилось. Оно, как тонкая леска, натянулось между ними и звенело от любого неосторожного движения. Люмин чувствовала это весь путь до университета. Она пыталась завести разговор, но он отвечал односложно, глядя куда-то в сторону, и в конце концов она замолчала, подавленная его мрачностью. Она списала это на плохое настроение и остатки вчерашней обиды, надеясь, что в окружении друзей он немного оттает.

Она ошиблась. Едва они вошли в холл их факультета, как к ней подбежал парень из ее потока. Люмин смутно помнила его имя — кажется, Акира.

— Люмин, привет! — с дружелюбной улыбкой сказал он, протягивая ей знакомую тетрадь в голубой обложке. — Ты вчера после лекции по культурологии оставила. Я хотел сразу написать, но не нашел тебя в чате группы.

— Ой, спасибо огромное! — искренне обрадовалась она, забирая тетрадь. — Я была уверена, что потеряла ее. Ты меня спас, у меня там все записи к семинару!

— Да не за что, — он пожал плечами, все так же улыбаясь. — Увидимся на паре!

Он махнул рукой и скрылся в толпе студентов. Весь диалог занял не больше двадцати секунд. Люмин повернулась к Скарамучче, все еще прижимая к груди спасенную тетрадь, и ее хорошее настроение от такой маленькой удачи тут же испарилось. Он смотрел на нее в упор. Его взгляд был ледяным, а на губах застыла злая, язвительная усмешка.

— Это еще кто такой? — спросил он тихо, но в его голосе звенел металл.

— Акира, — растерянно ответила Люмин. — Мы вместе учимся.

— Ясно, — протянул он, и его усмешка стала шире. — И почему о твоем общении с ним я впервые слышу?

Люмин моргнула, не веря своим ушам. Вопрос был настолько абсурдным, что она на секунду подумала, что он шутит. Но его лицо было абсолютно серьезным.

— Так мы и не общаемся, — она попыталась объяснить очевидное. — Он просто нашел мою тетрадь. Я его почти не знаю.

— Да неужели? — Скарамучча хмыкнул, оглядывая ее с ног до головы. — А со стороны так не скажешь. «Ты меня спас!», — передразнил он ее высоким, писклявым голосом, искажая ее искреннюю благодарность в какой-то жалкий флирт. — Услужливый какой мальчик. Наверное, не только тетрадки тебе носит.

У Люмин перехватило дыхание. Ее щеки вспыхнули от унижения. Он не просто ревновал на пустом месте. Он выставлял ее дурой. Он извратил простую человеческую вежливость, превратив ее в нечто грязное и постыдное.

— Скара, прекрати, — прошептала она, оглядываясь по сторонам в страхе, что кто-то мог услышать его слова. — Это не смешно.

— А я и не смеюсь, — отрезал он, и его лицо снова стало каменным. — Просто интересно, о скольких еще таких «одногруппниках» я не знаю.

Он не стал дожидаться ее ответа. Развернувшись, Скарамучча быстрым шагом пошел по коридору в сторону своей аудитории, оставив ее одну посреди гудящего холла.

Люмин стояла, сжимая в руках проклятую тетрадь. Радость от ее находки сменилась горькой обидой. Это было так несправедливо. Так жестоко. И, что самое страшное, — так на него не похоже. Прежний Скарамучча мог быть язвительным, грубым, невыносимым. Но он никогда не был таким… мелочным и злым без причины.

Она смотрела ему вслед, на его удаляющуюся жесткую спину, и чувствовала, как в глазах собираются горячие, непрошеные слезы. Она быстро заморгала, пытаясь отогнать их. Плакать посреди университетского холла — последнее, чего ей хотелось.

Первая трещина, появившаяся за завтраком, на ее глазах превратилась в уродливую, глубокую расщелину. Внутри все кричало от недоумения.

Она мысленно прокрутила последние сутки. Их разговор. Ее слезы. Его слова. Люмин же согласилась на все. Она пообещала себе быть осторожнее, не лезть в его прошлое, не касаться болезненных тем. Она сделала все, о чем он просил. Так почему он ведет себя так, будто это она его предала? Почему каждое ее слово, каждое действие, даже улыбка незнакомому человеку, теперь рассматривается под микроскопом и признается преступлением?

«Что я опять сделала не так?»

Этот вопрос молотом стучал в висках. Она была уверена, что получила прощение, но на деле, казалось, ее поместили на бессрочный испытательный срок, где любое неверное движение карается ледяным презрением. Скарамучча не простил. Он просто сменил тактику, и эта новая, тихая и ядовитая война была в тысячу раз хуже открытой ссоры.

Люмин сглотнула соленый ком в горле. Холодный завтрак. Упреки на пустом месте. Унизительные подозрения. Это был не тот человек, в которого она влюблялась. Не тот колючий, но в глубине души честный парень, который неловко заботился о ней. Это был кто-то другой. Чужой. Жестокий.

«Нет, — она резко тряхнула головой, отгоняя эту мысль. — Не накручивай себя».

Скарамучча просто не в духе. Вчерашний день был тяжелым для него. Ему нужно время, чтобы прийти в себя. Нужно просто быть терпеливее. Не обращать внимания на колкости. Все будет хорошо. Обязательно будет.

Убеждая себя этими мыслями, как мантрой, Люмин сделала глубокий вдох, вытерла предательски блеснувшие глаза и пошла на пары. Она не позволит его плохому настроению испортить ей весь день.

Вечером они сидели у нее в комнате в общежитии, пытаясь смотреть какой-то новый сериал, который посоветовала Кэ Цин. «Пытаясь» было ключевым словом. Атмосфера была натянутой. Люмин изо всех сил старалась вести себя как обычно, время от времени комментируя происходящее на экране. Скарамучча же сидел молча, уставившись в одну точку, и было очевидно, что мыслями он где-то далеко. Внезапно телефон Люмин, лежавший на столе, коротко завибрировал. На экране высветилось уведомление.

Кэ Цин

Ну как вам сериал? Финал серии вас убьет! 😂

Люмин невольно улыбнулась, вспомнив энтузиазм подруги. Она взяла телефон, чтобы быстро ответить. И в этот момент Скарамучча повернул к ней голову.

— Что там такого смешного? — спросил он нарочито небрежно, но его взгляд был тяжелым и внимательным.

— Ничего особенного, Кэ Цин пишет, — Люмин без задней мысли протянула ему телефон, чтобы он сам увидел сообщение. — Спрашивает, как нам сериал. Это она порекомендовала.

Он взял телефон. Но его взгляд скользнул не по сообщению, а выше — на список чатов. Он заметил диалог с Аяксом, который был несколько дней назад, и его губы скривились в уже знакомой неприятной усмешке.

— А, ну да. Кэ Цин, — протянул он, возвращая ей телефон. — Конечно. Не Тарталья же. Хотя, смотрю, и с ним ты поддерживаешь активную переписку.

— Это было несколько дней назад, — тихо сказала она, чувствуя, как внутри снова все холодеет. — Он просто помог мне с одним вопросом.

— С каким еще вопросом? — тут же вцепился он. — О котором я не знаю?

— Это неважно, Скара. Это просто дружеский разговор.

— Дружеский, — повторил он, как эхо, и в его голосе прозвучал откровенный яд. — С парнем, который смотрит на тебя так, будто хочет съесть. Очень «дружеский».

Он отвернулся обратно к экрану телевизора, где герои продолжали спасать мир, и бросил через плечо:

— Можешь не отвечать своей Кэ Цин. Настроение смотреть это дерьмо у меня все равно пропало.

Он демонстративно скрестил руки на груди, давая понять, что вечер окончен.

Люмин сидела, глядя на погасший экран своего телефона. Она снова была виновата. Виновата в том, что у нее есть друзья. Виновата в том, что ей кто-то пишет. Виновата в том, что кто-то, по его мнению, на нее «не так» смотрит.

Ее терпение лопнуло. Все ее утренние мантры про «все будет хорошо», все попытки быть понимающей и тихой, все самообвинения — все это сгорело дотла в один миг, оставив после себя только обжигающую, праведную ярость. Люмин больше не могла это терпеть. Не хотела.

— Да что с тобой не так?!

Ее голос, звенящий от сдерживаемых слез и обиды, разрезал напряженную тишину в комнате. Скарамучча медленно повернул голову, и на его лице было написано холодное, вопросительное удивление, будто он не понимал, о чем она. Это взбесило ее еще больше.

— Что со мной не так? — спокойно переспросил он, приподняв бровь. — По-моему, это у тебя проблемы с…

— Нет, у тебя! — перебила Люмин, вскакивая на ноги. Она больше не могла сидеть на месте. — Ты ведешь себя как невыносимый, ревнивый тиран! С самого утра! То тебе не нравится, как со мной здороваются, то не нравится, что мне пишут друзья! Я что, должна спрашивать у тебя разрешения, чтобы дышать?!

Она ходила по маленькой комнате из угла в угол, выплескивая все, что накопилось за этот ужасный день.

— Я стараюсь! Я правда стараюсь быть осторожной, я пытаюсь понять тебя! Я виню себя за каждую мелочь, хожу на цыпочках, боясь сказать не то слово! А ты… Находишь повод придраться на пустом месте, обвиняешь меня в чем-то, чего не было!

Она остановилась и посмотрела ему прямо в глаза. Ее собственный взгляд был полон боли и отчаяния.

— Все было нормально! Мы были… мы были счастливы! А потом… — Люмин замолчала, но уже не могла остановиться. Запретная тема, которую она поклялась себе не трогать, сама сорвалась с ее губ. — Как только в городе появилась эта Мона, ты стал другим! Ты невыносим! В этом все дело, да?! Ты ее все еще любишь?! Это из-за нее ты срываешься на мне, потому что не знаешь, что делать со своими чувствами?!

Она выпалила это на одном дыхании, и в комнате повисла оглушительная тишина. Она задала тот самый вопрос, который боялась даже сформулировать в своей голове. Она обвинила его. И теперь с ужасом ждала ответа.

Лицо Скарамуччи изменилось. Маска холодного безразличия треснула, и под ней оказалось нечто иное — ярость. Чистая, ледяная, неконтролируемая ярость. Ее слова, ее почти точное попадание в причину его состояния, но с абсолютно неверным выводом, стали для него последней каплей. Это дало ему идеальный повод для контратаки.

— Опять ты за свое, — процедил он сквозь зубы, медленно поднимаясь с дивана. Он навис над ней, и в его глазах полыхал холодный огонь. — Я же просил тебя. Один раз. Я просил не трогать эту тему.

— Но ты…

— Что «я»?! — рявкнул он так, что она отшатнулась. — Я просил тебя о единственной вещи, Люмин! Не лезть в это дерьмо! А ты что делаешь? При каждой удобной возможности тычешь мне этим в лицо! Ты ищешь проблему не там! Проблема не в ней! Проблема в твоем недоверии!

Скарамучча врал. Он знал, что врет. Но сейчас эта ложь была его единственным оружием.

— Если ты мне не доверяешь, — он сделал шаг к двери, — если ты в каждом моем вздохе видишь призраков прошлого, то какого черта мы вообще вместе?!

Он не стал ждать ее ответа. Он схватил свою куртку, брошенную на стул.

— Мне надоело это терпеть.

Дверь за ним захлопнулась с такой силой, что стены комнаты, казалось, содрогнулись.

Люмин осталась одна посреди комнаты, оглушенная его криком и хлопком двери. Она дрожала всем телом. Скарамучча не ответил на ее вопрос. Он просто снова сделал ее виноватой. Виноватой в том, что она посмела увидеть правду. Или то, что она считала правдой.

И в этот раз облегчения от того, что он ушёл, не было. Была только звенящая пустота и ледяной ужас от мысли, что, возможно, это был конец.

Хлопок двери еще долго звенел в ушах Люмин, даже когда в маленькой комнате общежития давно воцарилась тишина. Она осталась одна, оглушенная его криком и собственным отчаянием. Она так и стояла посреди комнаты, пока ноги не начали дрожать. Медленно, как во сне, она опустилась на край кровати.

Ночь прошла в лихорадочном, туманном бреду. Сон не шел. Люмин лежала, уставившись в потолок, и снова и снова прокручивала в голове их ссору. Каждое его слово, полное яда. Каждое ее обвинение, сорвавшееся с губ от боли. Его гнев. Его уход.

К утру она была полностью опустошена. Раздавлена. Внутри не осталось ни злости, ни обиды — только серая, вязкая пустота и привычное, въевшееся под кожу чувство вины.

«Это я виновата. Я снова полезла не в свое дело. Он же просил…»

Люмин взяла в руки телефон. Ни одного сообщения. Ни одного пропущенного звонка. Пальцы зависли над его контактом. Что делать? Написать? Позвонить? Извиниться снова, в сотый раз? Или просто ждать, пока он остынет и, может быть, напишет сам? Она выбрала последнее. Любое ее действие сейчас могло стать спичкой, брошенной в пороховую бочку. Она боялась сделать еще хуже. Боялась, что на этот раз он не простит. И она ждала, глядя на безмолвный экран, который отражал ее собственное бледное, измученное лицо.

* * *

Скарамучча не помнил, как добрался до своей квартиры. Он шел по ночным, безлюдным улицам, и холодный ветер, казалось, пронизывал его насквозь, но не мог остудить кипящую внутри ярость. Он хлопнул дверью так, что едва не выбил ее из петель, и замер посреди темной гостиной.

Он был зол. Зол на Люмин — за то, что она такая упрямая, такая дотошная. За то, что она лезет не в свое дело, пытается вскрыть раны, которые он так отчаянно пытается спрятать. За то, что она почти угадала. Зол на Мону — за то, что она вообще появилась. За то, что одним своим существованием она превратила его жизнь в этот кошмар. За то, что она заставила его снова почувствовать себя тем слабым, растерянным мальчишкой из прошлого. Но больше всего он был зол на себя.

Скарамучча остановился у окна и с силой ударил кулаком по холодному стеклу. Боль в костяшках немного отрезвила. Он смотрел на свое отражение и ненавидел того, кого видел. Он превращался в чудовище. Токсичного, ревнивого параноика, который срывается на единственном человеке, проявившем к нему искреннюю теплоту.

Скарамучча сам все рушил. Своими руками. Он понимал это с ужасающей ясностью. Его ложь, его вина, его страх быть разоблаченным — все это отравляло их отношения, превращая их в пытку для них обоих. Он должен был остановиться. Извиниться. Может быть, даже рассказать ей все?

Нет. Мысль об этом вызвала приступ паники. Рассказать — значило бы увидеть в ее глазах презрение. Потерять ее окончательно. Этого он не мог допустить.

Скарамучча не знал, что делать. Это бессилие было хуже всего. Он был заперт в ловушке собственной лжи, и единственный выход из нее казался ему страшнее самой ловушки. Ярость, вина и бессилие смешались в тугой, удушающий узел у него в горле. Ему нужен был способ выпустить пар. Сделать что-то. Что угодно, лишь бы не оставаться наедине с самим собой.

И в этот момент, когда саморазрушительные мысли достигли своего пика, его телефон, брошенный на стол, коротко завибрировал, нарушив тишину. Скарамучча бросил на него раздраженный взгляд. Скорее всего, очередное спам-сообщение или уведомление из какой-нибудь игры. Он хотел было проигнорировать, но экран снова загорелся. Сообщение в общем чате. В том самом, который он мьютил чаще, чем все остальные, но никогда не покидал. «Старая гвардия». Он нехотя взял телефон. На экране висело сообщение от Синьоры.

Синьора

Народ, есть тема. Наша заблудшая душа Мона наконец-то освоилась и в честь этого предлагает сегодня вечером тряхнуть стариной. Собираемся в «Безвременье» в восемь. Вспомним школьные годы ;) Все идем, без отмазок!

Скарамучча замер, перечитывая сообщение несколько раз, будто не веря своим глазам. Мона. Вечеринка. «Вспомним школьные годы».

Каждое слово было как удар наотмашь. Как плевок в лицо. «Безвременье» — их старый бар на окраине, где они прогуливали уроки и отмечали сданные экзамены. Место, пропитанное воспоминаниями. И Мона, устраивающая вечеринку. И этот дурацкий подмигивающий смайлик от Синьоры, которая все прекрасно знала и понимала. Это было похоже на злую, изощренную шутку.

Его первая мысль была резкой и однозначной — нет. Не пойдет. Ни за что. Он не собирался участвовать в этом фарсе, в этом параде призраков. Он уже почти набрал язвительный ответ, что-то вроде «Развлекайтесь, детишки, у меня есть дела поважнее», но палец замер над экраном.

В голове всплыло лицо Люмин. Ее заплаканные глаза и отчаянный крик: «Ты ее все еще любишь?!». Злость, до этого момента бесцельная и направленная на самого себя, мгновенно нашла мишень. Она хотела, чтобы он разобрался со своим прошлым? Она обвиняет его в том, что он не может отпустить его?

«А какого черта?!» — пронеслось у него в голове. Мысль была иррациональной, продиктованной обидой, упрямством и желанием сделать назло. Назло ей. Назло самому себе. Назло всему миру, который, казалось, сговорился против него. Он стер начатое сообщение. Вместо этого он напечатал короткое, почти вызывающее:

Скарамучча

Я буду.

* * *

Бар «Безвременье» ничуть не изменился. Все та же тусклая неоновая вывеска, те же липкие столики, тот же запах пролитого пива и старого дерева. И та же музыка — сборник хитов десятилетней давности, под которые они когда-то считали себя взрослыми . Для кого-то это была уютная ностальгия. Для Скарамуччи — декорации к спектаклю, в котором он не хотел играть.

Он пришел одним из последних. Вся компания уже была в сборе за их любимым столиком в углу. Синьора, как всегда эффектная, что-то со смехом рассказывала Тарталье. Дотторе с видом ученого-экспериментатора смешивал в своем стакане разные напитки. И Мона.

Она сидела рядом с Синьорой, и в полумраке бара ее глаза казались еще темнее и глубже. Увидев его, она улыбнулась — немного нервно, но искренне. Эта улыбка была адресована только ему, и Скарамучча почувствовал, как внутри все сжалось.

— О, а вот и наш потерянный принц! — громко объявила Синьора, заметив его. — Мы уж думали, ты проигнорируешь встречу!

— Я был занят, — бросил он, садясь на единственное свободное место — как раз напротив Моны.

Он тут же заказал себе виски. Один. Второй. Он пил быстро, почти не чувствуя вкуса, желая лишь одного — заглушить этот хор голосов в своей голове.

Веселье было натянутым. Они вспоминали школьные проделки, общих знакомых, смешные случаи. Но за каждым смехом и каждой шуткой сквозило что-то еще. Недосказанность. Они все изменились. Дотторе стал еще более циничным в своих суждениях о мире, Синьора говорила в основном о деньгах и карьере, а Тарталья, хоть и смеялся громче всех, смотрел на всех с какой-то отстраненной теплотой, будто он уже был частью другого, нового мира.

— А помнишь, Скара, как ты взломал школьный сайт, чтобы исправить Моне оценку по физкультуре? — вдруг со смехом вспомнил Тарталья.

Скарамучча дернулся. Мона покраснела и смущенно опустила взгляд.

— Это было самое романтичное хулиганство в истории нашей школы! — подхватила Синьора, отпивая свой коктейль. — Наша леди тогда чуть в обморок от счастья не упала.

— Я не просила об этом, — тихо пробормотала Мона, но в ее голосе не было упрека, только смущение.

— Он никогда ничего не делает, когда его просят, — хмыкнул Дотторе, не отрываясь от своего стакана. — Только когда сам захочет.

Каждое такое воспоминание было для Скарамуччи как маленький укол. Они, сами того не понимая, реконструировали его прошлое, то самое, от которого он бежал. Они говорили о том парне, которым он когда-то был. О парне, который совершал глупости ради влюбленной в него девушки. И эта девушка сидела прямо напротив, и ее взгляд, полный нежности и грусти, буквально пригвождал его к стулу.

В какой-то момент заиграл очередной медленный трек из прошлого, и Синьора, схватив под руку смеющегося Тарталью, потащила его на импровизированный танцпол. Дотторе, заявив, что «наблюдение за примитивными ритуалами спаривания» его утомило, уткнулся в свой телефон, полностью игнорируя реальность. За столом остались только Скарамучча и Мона. Тишина между ними стала почти осязаемой.

— Я за выпивкой, — резко сказал Скарамучча, поднимаясь. Это был предлог, чтобы просто сбежать. Он подошел к барной стойке, надеясь затеряться в толпе.

— Еще виски. Двойной, — бросил он бармену.

Он облокотился на стойку, глядя в пустоту, и почувствовал, как кто-то встал рядом. Он знал, кто это, еще до того, как повернул голову. Тот же тонкий аромат духов, который он помнил со школы.

— Мне тоже, пожалуйста, — тихо сказала Мона бармену, садясь на высокий стул рядом с ним. — Что-нибудь легкое.

Они молчали, пока бармен готовил ее напиток. Скарамучча смотрел на свои руки, лежащие на стойке, и боролся с желанием просто встать и уйти.

— Ты злишься, — это был не вопрос, а констатация факта.

— С чего ты взяла? — его голос был сухим и безжизненным.

— Ты всегда так делаешь, когда злишься. Молчишь и пьешь, — ответила она. — Так было в школе, и ничего не изменилось.

— Многое изменилось, Мона, — он горько усмехнулся.

— Например? То, что у тебя есть девушка? — спросила она прямо, без обиняков.

Скарамучча вздрогнул от ее прямоты и наконец повернулся к ней. В тусклом свете бара ее лицо казалось бледным и уязвимым.

— Например, то, что я не хочу говорить о прошлом.

— А я хочу, — ее голос дрогнул. — Скара, я не могу делать вид, что ничего не было. Наша встреча… тот вечер в парке… Ты сказал, что это была ошибка. Но когда ты меня целовал, это не было похоже на ошибку.

Ее слова были как оголенный нерв. Он снова почувствовал тот вкус на губах, снова ощутил то паническое чувство вины.

— Я был не в себе. И я жалею об этом, — отчеканил он, пытаясь звучать холодно и убедительно.

— Врешь, — она покачала головой, и ее глаза наполнились слезами. — Ты врешь и себе, и мне. Я же вижу тебя. Ты несчастен. Ты сидишь здесь, в окружении старых друзей, и выглядишь так, будто тебя приговорили к казни. Это из-за нее? Она делает тебя таким?

Вопрос застал его врасплох. Она думала, что причина его страданий — Люмин. Какая ирония.

— Не твое дело, — процедил он сквозь зубы.

— Моё! — она подалась к нему, понизив голос до отчаянного шепота. — Потому что я люблю тебя, идиот! И я вижу, что ты убиваешь себя! Я знаю тебя лучше, чем кто-либо. Я знаю, что тебе нужно. Тебе не нужна та, рядом с которой ты должен притворяться кем-то другим. Тебе нужен кто-то, кто знает тебя настоящего.

Она положила свою ладонь поверх его руки, лежавшей на стойке. Её прикосновение было теплым, знакомым. Успокаивающим. В ее словах, какими бы эгоистичными они ни были, звучала такая искренняя вера в него, в них, что вся его оборона начала давать трещины.

Он устал. Устал от лжи, от вины, от этой вечной борьбы с самим собой. Может, она права? Может, так проще? Просто сдаться. Вернуться к тому, что было знакомо и понятно. Перестать бороться. Он посмотрел на ее заплаканное, но полное надежды лицо. Алкоголь, ностальгия, отчаяние и ее близость сделали свое дело. Он медленно накрыл ее ладонь своей.

— Мона, я…

Что он хотел сказать, он и сам не знал. Но она все поняла по-своему. Она увидела в его глазах не бессилие, а капитуляцию. И в этот момент, на пике саморазрушения, когда ему было наплевать на последствия, он сам подался к ней.

Их губы встретились. Этот поцелуй был не как первый, в парке, — тот был полон шока и воспоминаний. Этот был другим. Горьким. Злым. Отчаянным.

В это же время на танцполе музыка сменилась на что-то более ритмичное. Тарталья, вежливо высвободившись из объятий Синьоры, со смехом сказал:

— Все, моя кардио-норма на сегодня выполнена. Пойду за водой.

Синьора, решив запечатлеть момент, направила на него камеру телефона.

— Эй, герой-танцор, помаши в камеру для моих подписчиков!

Тарталья картинно помахал рукой и направился к бару. Синьора, продолжая снимать, развернулась, чтобы охватить общую атмосферу заведения. И тут ее объектив на долю секунды выхватил из полумрака две фигуры у стойки, слившиеся в поцелуе. Она в ужасе замерла и тут же опустила телефон. Но было уже поздно. Тарталья тоже это увидел.

Он остановился в нескольких шагах от барной стойки, и его веселая улыбка медленно сползла с лица. Он смотрел на своего друга, который целовал свою бывшую, и чувствовал, как внутри закипает холодная ярость. В его голове тут же всплыл другой образ — Люмин. Ее растерянное лицо, ее тихий голос, ее страх. Он вспомнил их разговор, вспомнил, как она переживала из-за появления Моны. И он вспомнил свои собственные слова: «Ты была первой, кому удалось сделать в этой стене хотя бы крошечную дверь». А теперь Скарамучча своими же руками эту дверь не просто закрывал. Он заколачивал ее гнилыми досками. Скарамучча и Мона отстранились друг от друга. Скарамучча выглядел опустошенным, Мона — смущенно-счастливой. И в этот момент он заметил стоящего рядом Тарталью. Взгляд друга был тяжелым и осуждающим.

— Какого черта ты творишь? — тихо, почти беззвучно, но с огромной силой произнес Тарталья, когда Мона отошла на шаг, чтобы забрать свой напиток.

Скарамучча вздрогнул. Он ожидал чего угодно, но не немедленного суда от лучшего друга.

— Не твое дело, — бросил он, пытаясь вернуть себе самообладание.

— Не мое? — Тарталья шагнул к нему, понизив голос до угрожающего шепота. — Ты хоть понимаешь, что ты делаешь? У тебя есть девушка. Девушка, которая из-за тебя на стену лезет от переживаний, пока ты тут со своим прошлым разбираешься!

— Заткнись, Аякс, — процедил Скарамучча. — Ты ничего не знаешь.

— Я знаю достаточно! — не отступал Тарталья. — Я знаю, что Люмин хорошая девушка. И она такого не заслужила. А ты ведешь себя как последняя эгоистичная сволочь. Если тебе так нужна Мона, наберись смелости и скажи об этом Люмин в лицо, а не прячься за ее спиной!

Слова Тартальи были как пощечина. Он озвучил все то, в чем Скарамучча сам боялся себе признаться. Это было невыносимо.

— Я сказал, заткнись! — рявкнул Скарамучча громче, чем следовало, привлекая внимание Синьоры.

— Что здесь происходит? — она подошла к ним, встревоженно глядя то на одного, то на другого.

Тарталья бросил на Скарамуччу последний презрительный взгляд.

— Ничего. Просто твой друг забыл, в каком году он живет, — он резко развернулся и пошел к выходу из бара. — Я ухожу. Передайте всем, что у меня срочные дела.

Он ушел, не попрощавшись. Синьора растерянно смотрела ему вслед, потом перевела взгляд на бледного, разъяренного Скарамуччу и на вернувшуюся к стойке Мону, которая ничего не понимала. Вечеринка была безнадежно испорчена. А Синьора с ужасом вспомнила про короткое видео, которое она только что сняла. Она судорожно достала телефон, чтобы немедленно его удалить.

* * *

Вечер тянулся невыносимо долго. Комната в общежитии, обычно казавшаяся уютной и безопасной, превратилась в тюремную камеру. Люмин пыталась отвлечься: включила сериал, но не могла уследить за сюжетом; взялась за учебник, но буквы расплывались перед глазами. Все ее мысли были там, с ним. Где он? Что делает? Злится ли до сих пор?

Тишина давила. Она не выдержала.

Бесцельно, просто чтобы занять руки и голову, она открыла соцсети. Пролистала несколько постов, бездумно ставя лайки под фотографиями знакомых. Ничего интересного. Она уже собиралась отложить телефон, как вверху экрана появился яркий кружок с фотографией Синьоры. Новая сторис.

Люмин нажала на него без всякой задней мысли. Простое любопытство. Что там у старой компании Скарамуччи?

Первое видео: размытый интерьер какого-то бара, громкая, знакомая музыка. Камера наводится на смеющегося Тарталью. Он выглядит беззаботным и счастливым. Люмин почувствовала легкий укол зависти. Ей тоже хотелось сейчас быть где-то, где весело и шумно, а не сидеть одной в четырех стенах.

Второе видео: общий стол. Дотторе, скучающе ковыряющийся в телефоне, и Мона, которая что-то с улыбкой говорит Синьоре за кадром. Сердце Люмин неприятно сжалось. Значит, и Скарамучча там. Конечно, он там. Он ушел от нее, чтобы быть с ними. С ней.

Третье видео: снова Тарталья, теперь на танцполе. Он смешно двигается под старый хит, и Синьора за кадром заливисто хохочет. Люмин невольно улыбнулась.

И потом началось четвертое. Камера отвернулась от танцпола и хаотично дернулась в сторону бара. На секунду в кадр попали чьи-то спины, а потом… потом фокус на мгновение поймал их.

Две фигуры у стойки. Полумрак. Его профиль, такой до боли знакомый. И ее лицо, которое она теперь узнала бы из тысячи. И они целовались. Это длилось всего мгновение. Один удар сердца. Камера тут же дернулась в сторону, и видео оборвалось.

Люмин замерла, глядя на экран. Дыхание перехватило.

«Нет».

Первая мысль была оглушительной.

«Мне показалось».

Это просто ракурс. Шум. Толпа. Он мог что-то шептать ей на ухо. Он не мог… Он не мог сделать этого. Ее пальцы, похолодевшие и непослушные, судорожно нажали на левую часть экрана, чтобы вернуться к предыдущей сторис, чтобы пересмотреть еще раз. Чтобы убедиться, что она ошиблась. Но сторис уже не было. Кружок вокруг аватарки Синьоры погас. Она все удалила. Люмин несколько раз обновила страницу, но ничего не менялось. Пустота. И эта пустота была страшнее любого подтверждения. Если бы там не было ничего такого, зачем бы Синьора стала это удалять?

Паника подступала к горлу ледяной волной. Люмин отбросила телефон на кровать, будто он обжигал ей руки. Она прошлась по комнате, пытаясь восстановить сбившееся дыхание.

«Думай, Люмин, думай», — приказала она себе.

Должно быть логическое объяснение. Обязательно должно быть. Синьора могла удалить сторис по тысяче причин. Может, она случайно сняла кого-то, кто не хотел светиться. Может, ей просто не понравилось, как она сама выглядит в кадре.

Но чем больше она пыталась себя убедить, тем яснее понимала, что лжет сама себе. Она видела то, что видела. И теперь эта неуверенность, это подвешенное состояние между подозрением и надеждой было невыносимо. Она должна была знать правду. Какой бы она ни была.

Снова взяв в руки телефон, она нашла в списке контактов Синьору. Ее пальцы дрожали, когда она печатала сообщение. Она несколько раз стирала и набирала снова, пытаясь сформулировать вопрос так, чтобы он не звучал как обвинение или истерика. В итоге получилось коротко и до ужаса прямо.

Люмин

Синьора, привет. Извини за поздний вопрос. У тебя в сторис… Я успела увидеть последнее видео перед тем, как ты его удалила. Скажи честно, это то, о чем я подумала?

Она нажала «отправить» и замерла, уставившись на экран. Сердце колотилось так сильно, что отдавалось в ушах. Она видела, что Синьора была в сети. Статус «печатает…» появился почти сразу, потом исчез, потом появился снова. Эти несколько мгновений ожидания тянулись, как вечность. Люмин боялась ответа, но еще больше боялась остаться в неведении. Наконец, пришло сообщение.

Синьора

Люмин, прости. Я чертовски виновата. Я не должна была этого снимать, я сразу удалила, как только поняла, что в кадре. Мне очень, очень жаль

Никаких «ты не так поняла». Никаких «это был просто ракурс».

Синьора

Да, ты все правильно увидела.

Всё. Это было подтверждение. Короткое, безжалостное, не оставляющее ни единого шанса на другую трактовку. Люмин медленно опустила телефон. В комнате было абсолютно тихо, но в ушах стоял оглушительный звон. Она не чувствовала боли. Не чувствовала обиды. Первое, что она ощутила, был обжигающий, слепой, всепоглощающий гнев.

«Да как он смеет?! КАК ОН ПОСМЕЛ?!»

Эта мысль взорвалась у нее в голове, заглушая все остальные. Она вскочила на ноги. В памяти, как издевательство, всплыли все события последних дней. Его холодность. Его язвительные упреки. Его обвинения в недоверии. Ее собственные извинения. То, как она чувствовала себя виноватой, как ходила на цыпочках, боясь сказать не то слово, как убеждала себя, что должна быть терпеливее.

Она страдала из-за него. Она винила себя. А он… в это самое время он целовался со своей бывшей. Ярость была такой сильной, что ей захотелось что-нибудь разбить, закричать во весь голос. Вся ее любовь, вся ее нежность и сочувствие к нему в один миг превратились в пепел. Осталась только ненависть.

«Пусть только попробует появиться, — пронеслось у нее в голове. — Пусть только сунется сюда. Я ему все выскажу. Это конец. Конец!»

Она была готова. Готова к скандалу, к крикам, к тому, чтобы вышвырнуть его из своей жизни и сжечь все мосты. В этот момент она была уверена, что ничего другого она не хочет.

Ярость — это огонь. Он горит ярко, жарко, но недолго. Через час, может, два, от бушующего пожара в душе Люмин остались лишь тлеющие угли и горький запах дыма. Она сидела на полу в своей темной комнате, обхватив колени руками, и смотрела в никуда. Гнев ушел, оставив после себя оглушающую пустоту и холодный, липкий страх.

План, казавшийся таким ясным и правильным в пылу ярости — «высказать все и вышвырнуть его из своей жизни» — теперь, в тишине, выглядел пугающе.

«Хорошо. Я его брошу, — беззвучно проговорила она. — И что дальше?»

Этот простой вопрос заставил ее содрогнуться. Перед глазами, как в замедленной съемке, пронеслась ее жизнь «до». До Скарамуччи. Пустые вечера в общежитии. Одинокие обеды в углу столовой. Неуверенность в себе, страх заговорить с кем-то первой. Она была как призрак, скользящий по коридорам университета, незаметный и молчаливый.

А потом появился он. Скарамучча ворвался в ее упорядоченный, тихий мир, как ураган. Он был грубым, язвительным, невыносимым. Он заставлял ее отвечать, спорить, чувствовать. Он вытащил ее из ее уютного кокона. Благодаря ему она познакомилась с Итто, Синобу, Томой. С Синьорой, Дотторе, Тартальей... Благодаря ему она впервые пошла на вечеринку, впервые почувствовала себя частью чего-то большего, чем просто учебный процесс. Он подарил ей новую жизнь, новых друзей, новую, более смелую версию самой себя.

И теперь она должна была от всего этого отказаться? Мысль была невыносимой. Расстаться с ним — это не просто разорвать отношения с парнем-предателем. Это значило потерять все. Снова остаться одной. Итто, Синобу, Тома — они в первую очередь его друзья. Как она будет смотреть им в глаза? Как они будут общаться с ней после того, как она расстанется с их лучшим другом из-за скандала? Они выберут его. Конечно, они выберут его.

И Люмин снова окажется там, откуда так отчаянно пыталась выбраться. Одна. В своем коконе, который теперь, после короткого вкуса свободы, казался ей не убежищем, а тюрьмой. Паника начала затапливать ее.

«Может, сделать вид, что я ничего не видела?» — промелькнула в голове малодушная, отчаянная мысль. Просто промолчать. Проглотить обиду. Сохранить все, что у нее есть, ценой собственной гордости.

Люмин представила это. Утром он придет, как ни в чем не бывало. Она улыбнется ему. Они пойдут на пары. Она будет смеяться над шутками Итто, зная, что ее парень вчера целовался с другой. Она будет лежать с ним в одной постели, чувствуя на его губах фантомный вкус чужой помады.

Нет. Она не сможет. Она не такая. Она не сможет притворяться. Эта тайна, эта ложь отравит ее, съест изнутри, превратит каждый день в пытку. Она будет постоянно ждать нового удара, вздрагивать от каждого уведомления на его телефоне, видеть предательство в каждом взгляде. Это не жизнь.

Так что же делать? Уйти — страшно. Остаться и молчать — невозможно.

Она сидела в темноте еще очень долго. Слезы высохли, оставив на щеках стягивающие соленые дорожки. И постепенно, из пепла ее ярости и глубин ее страха, начало формироваться третье решение. Надо с ним поговорить, выслушать его объяснения. Люмин надеялась, что найдется какая-то чудесная причина, которая объяснит всё и облегчит страдания…

* * *

Утро встретило ее головной болью от бессонной ночи. Люмин посмотрела на себя в зеркало и не узнала. Бледное, измученное лицо, темные круги под глазами. Но сами глаза… в них не было ни слез, ни вчерашней ярости. Только холодная, стальная решимость. Она оделась механически, выбрала что-то простое и неброское, не утруждая себя даже макияжем. Сегодня ей было не до этого.

Она пришла в университет на полчаса раньше обычного. В холле было еще почти пусто. Она выбрала место у колонны, в стороне от главного входа — так, чтобы ее не было видно сразу, но она могла видеть всех. И стала ждать.

Скарамучча появился ровно за десять минут до начала первой пары. Он выглядел не лучше нее — помятый, явно страдающий от похмелья, с выражением вселенской усталости на лице. Он шел, опустив голову, и, казалось, не замечал ничего вокруг. Он увидел ее, только когда почти поравнялся с колонной.

Его первая реакция была предсказуемой — глухое раздражение, смешанное с тревогой. Скарамучча явно подумал, что она пришла продолжить вчерашнюю ссору. Он уже приготовился бросить что-то язвительное, но, подойдя ближе и разглядев ее лицо, замер. В ее взгляде не было ни обиды, ни мольбы. Ничего из того, к чему он привык. Только пугающее, неживое спокойствие.

— Что, решила устроить мне разбор полетов с самого утра? — все же выдавил он, пытаясь скрыть свою растерянность за привычной язвительностью.

Люмин не ответила на его выпад. Она посмотрела ему прямо в глаза, и ее тихий, ровный голос прозвучал в полупустом холле оглушительно громко.

— Как прошла вечеринка?

Этот простой вопрос сбил его с толку. Он ожидал чего угодно — слез, упреков, криков. Но не этого холодного, отстраненного любопытства.

— Нормально, — пробормотал он, отводя взгляд. — Скучно. Ничего интересного.

— Не ври мне, — так же тихо сказала она. И от этого шепота у него по спине пробежал холодок. — Я говорила с Синьорой. Я видела ее сторис, где ты… С Моной… Вы… — она не могла выговорить дальше, чувствуя, как дрожит голос.

Он застыл. Паника, которую он так старательно глушил алкоголем и злостью, ударила ему в голову. Он инстинктивно огляделся по сторонам. Мимо них прошли несколько студентов, бросив на них любопытные взгляды.

— Пойдем, поговорим в другом месте, — прошипел он, делая шаг к ней и пытаясь схватить ее за руку.

Люмин отстранилась, убирая руку, словно он ударил ее током.

— Не трогай меня, — отчаянно воскликнула Люмин. — Мы поговорим здесь и сейчас. Я с тобой никуда не пойду.

— Люмин, ты все не так поняла, — начал он быстро, сбивчиво, понизив голос до отчаянного шепота. — Я был пьян. Это была просто глупость. Мона сама полезла, а я… я не успел ее оттолкнуть. Это ничего не значит, клянусь! Я все время думал о тебе!

Скарамучча нес жалкий, стандартный бред любого пойманного на измене парня, и оба это понимали. Но Люмин отчаянно хотела ему верить. Ей нужно было во что-то верить, чтобы не сойти с ума.

Уголки ее губ дрогнули, а в глазах, до этого сухих и пустых, наконец блеснули слезы.

— Я когда это увидела… — ее голос сорвался, превратившись в тихий, сдавленный шепот. — У меня весь мир перевернулся, Скара. Я подумала, что все, что было между нами… все это было ложью.

Одна слеза все-таки скатилась по ее бледной щеке. Она быстро смахнула ее тыльной стороной ладони, будто стыдясь этой минуты слабости.

Вид ее слез подействовал на него отрезвляюще. Ее ярость или крик он бы выдержал. Но эта тихая, беззащитная боль обезоруживала. Скарамучча сделал еще один шаг к ней.

— Люмин, это не так, — сказал он уже более твердо, вкладывая в свой голос всю убедительность, на которую был способен. — Это было ничто. Пьяная ошибка. Она для меня ничего не значит. Только ты. Слышишь? Только ты.

Он врал. Он врал так убедительно, как никогда в жизни. Потому что сейчас, глядя на ее заплаканное лицо, он понимал, что потерять ее — страшнее любого разоблачения.

Люмин смотрела на него, вглядываясь в его глаза, пытаясь найти там правду. Или хотя бы что-то, что можно за нее принять. Она хотела верить. Она заставляла себя верить. Потому что альтернатива — одиночество и разрушенная жизнь — была слишком страшной, чтобы ее принять.

— Хорошо, — наконец выдохнула она. Это слово далось ей с огромным трудом. — Хорошо. Я… я тебе верю.

Она сделала вид, что верит. А может, в глубине души и правда хотела поверить, что пьяная ошибка — это не предательство.

— Но… — она подняла на него свой заплаканный, но твердый взгляд. — Это был первый и последний раз, когда я тебе «верю» в такой ситуации. Еще одна такая «ошибка», Скарамучча, еще одна ложь, еще один раз, когда мне придется сомневаться в тебе — и все будет кончено. По-настоящему. Я не смогу пройти через это снова.

Это был не холодный ультиматум, как она планировала. Это была мольба. Просьба не заставлять ее снова переживать этот ад.

Мимо них прошел Итто, весело помахав им рукой.

— Эй, голубки, чего такие серьезные с утра?

Люмин не нашла в себе сил даже улыбнуться. Скарамучча, чувствуя, как земля уходит у него из-под ног, смог только судорожно кивнуть. Он получил то, чего хотел. Его не бросили. Но цена была слишком высока.

— Я понял, — сказал он тихо, глядя на нее. — Я все понял. Больше никогда.

Люмин молча кивнула, отвернулась и пошла в сторону своей аудитории. Она не хотела, чтобы он видел, как по ее щекам снова текут слезы.

Он остался один посреди холла. Облегчение от того, что его не бросили, смешивалось с едким привкусом собственной лжи.

Скарамучча глубоко вдохнул, пытаясь прийти в себя, и решил пойти за Люмин. Он должен показать, что он действительно «всё понял».

Он догнал ее уже у самых дверей. Она шла, глядя в пол, и, казалось, не замечала ничего вокруг.

— Люмин, — позвал он.

Она вздрогнула и подняла на него глаза. В них все еще стояли слезы.

— Привет, ребята!

Этот бодрый голос заставил их обоих обернуться. К ним с улыбкой шла Мона. Она выглядела свежей и отдохнувшей, и в ее глазах плясали веселые искорки. Она явно считала, что вчерашний вечер был прорывом, первым шагом к их воссоединению.

— Скара, я как раз хотела тебя найти, чтобы… — начала она, но не успела договорить.

В тот момент, когда Мона подошла к ним, Скарамучча действовал на чистом инстинкте, подстегиваемый паникой и обещанием, данным Люмин пять минут назад. Он резко схватил Люмин за руку, переплетая их пальцы.

— Пойдем отсюда, — бросил он, глядя не на Мону, а куда-то сквозь нее, и потащил Люмин за собой в противоположном направлении, прочь от аудитории.

Люмин, ошеломленная, едва поспевала за ним. Она успела лишь бросить быстрый, извиняющийся взгляд на Мону.

Мона осталась стоять одна посреди коридора. Ее улыбка медленно угасла, сменившись полным недоумением, а затем — обидой. Она смотрела им вслед, на их сцепленные руки, и ничего не понимала. Что это было? Спектакль для его девушки? Или он снова передумал? Она достала телефон. Ее пальцы быстро забегали по экрану.

Телефон в кармане Скарамуччи завибрировал, когда он тащил Люмин по пустому запасному коридору. Он остановился только тогда, когда они оказались в безлюдном тупике у пожарного выхода. Он все еще крепко держал ее руку.

— Что… что это было? — спросила Люмин, пытаясь высвободить пальцы.

— Я обещал, — выдохнул он, глядя на нее загнанным взглядом. — Обещал, что больше никакого вранья. И никаких взглядов в ее сторону. Вот. Я выбрал.

Скарамучча говорил это с отчаянием, будто пытался доказать и ей, и самому себе, что сдержал слово. Люмин смотрела на него, на его бледное лицо, на то, как судорожно он сжимает ее руку, и не знала, что чувствовать. С одной стороны, он сделал то, о чем она просила. Он публично отверг Мону ради нее. Но с другой, в этой сцене было столько грубости и паники, что это не принесло ей никакого удовлетворения.

В этот момент его телефон завибрировал снова. Он нехотя достал его. На экране светилось два сообщения от Моны.

Мона

И что это было?

Я вчера в клубе что-то не так поняла? Или ты?

Скарамучча сжал челюсти так, что заходили желваки. Он попал в ловушку, которую сам себе и построил. Пытаясь угодить Люмин, он оскорбил Мону. Пытаясь сохранить отношения с одной, он провоцировал на конфликт другую. Он посмотрел на Люмин, потом на экран телефона. И с яростью нажал на кнопку блокировки, убирая телефон в карман. Он решит эту проблему позже. Или не решит вовсе. Сейчас главным было удержать ту, что стояла перед ним.

— Это она тебе пишет? — голос Люмин был тихим, лишенным всякого выражения, но вопрос повис между ними, как лезвие гильотины.

Скарамучча на мгновение замер. Он мог бы солгать. Сказать, что это спам, или сообщение от Дотторе. Старый он бы так и сделал. Но он посмотрел в ее глаза — уставшие, заплаканные, но внимательные и ждущие — и понял, что сейчас ложь будет равносильна взрыву. Он только что дал обещание.

— Да, — выдохнул он, и это слово прозвучало как признание в поражении.

Он новой волны слез, упреков, обвинений. Но Люмин лишь медленно кивнула, будто ожидала именно этого ответа.

— И что она хочет? — спросила она так же спокойно.

— Неважно, — отрезал он, возможно, слишком резко. — Я не буду отвечать.

Он снова взял ее за руку, на этот раз мягче, почти умоляюще.

— Люмин, посмотри на меня. Я же сказал, я все решил. Ее сообщения ничего не значат. Я их удалю. Заблокирую ее номер, если хочешь. Что угодно. Просто… поверь мне.

Скарамучча сам не верил в то, что говорил. Блокировка номера не решит проблему. Мона учится с ними в одном университете. Они будут пересекаться каждый день. Но сейчас ему нужно было выиграть время. Ему нужно было, чтобы она поверила ему хотя бы на сегодня.

Люмин смотрела на него долгим, изучающим взглядом. Она видела его панику. Видела его отчаяние. Она не верила ему до конца. Но она видела, что он старается. Неуклюже, грубо, по-своему, но старается.

— Не нужно никого блокировать, — тихо сказала она, высвобождая свою руку. На этот раз он ее отпустил. — Просто… делай то, что обещал. Я пойду. А то опоздаю на пару. И тебе бы пора.

* * *

Вечер после тяжелого дня в университете казался Люмин бесконечным. Она сидела над конспектами, но мысли были далеко. Каждое слово, сказанное утром, каждый взгляд, каждая недомолвка — все это крутилось в голове, не давая сосредоточиться. Она чувствовала себя выжатой как лимон.

В этот момент ее телефон, лежавший на столе, завибрировал. На экране высветилось имя «Кэ Цин». Люмин на секунду замерла. Она не была готова к разговору, не знала, что говорить. Но игнорировать звонок от лучшей подруги было нельзя. Она глубоко вздохнула и приняла вызов, стараясь, чтобы ее голос звучал как можно более беззаботно.

— Привет! — сказала она.

— Приветик! — тут же раздался на том конце энергичный голос Кэ Цин. — Ну что?! Вы посмотрели сериал, который я порекомендовала? Рассказывай скорее, как тебе поворот в конце, где оказалось, что главный дворецкий на самом деле…

— Стой-стой, мы не досмотрели! — быстро перебила ее Люмин, испугавшись спойлера.

— О-о-о! — разочарованно, но с предвкушением протянула Кэ Цин. — Тогда без спойлеров. Блин, давайте скорее смотрите, мне не терпится узнать твою реакцию! И твоего Скары тоже! Интересно, он догадался?

При упоминании Скары у Люмин все сжалось внутри. Она вспомнила их вчерашний вечер: напряженное молчание, его отсутствующий взгляд и внезапный взрыв из-за безобидного сообщения. Нужно было что-то ответить, что-то, что объяснило бы, почему они не досмотрели, но не раскрыло бы истинной причины.

— Эм, ну… Скаре не понравился сериал, — сказала она, ухватившись за эту спасительную полуправду.

— В смысле, не понравился? — удивилась Кэ Цин. — Вы же только начали!

— Да, но… он сразу сказал, что это не его, — продолжила Люмин, искусно вплетая ложь в канву реальных событий. — Сказал, что все слишком предсказуемо и он не будет это смотреть.

Она вспомнила его финальную фразу: «Настроение смотреть это дерьмо у меня все равно пропало». Технически, он действительно сказал, что не будет смотреть. Она просто немного изменила причину.

На том конце провода повисла выразительная пауза.

— Какой же он… грубиян! — наконец возмутилась Кэ Цин. — Ну серьезно! Даже если ему не понравилось, мог бы просто промолчать и посмотреть с тобой ради приличия. Или хотя бы не говорить так категорично. У вас там все нормально вообще? Вы не поругались из-за этого?

Вот он. Тот самый вопрос. Люмин почувствовала горькое облегчение. Кэ Цин сама дала ей идеальное, правдоподобное объяснение для ссоры.

— Да так… повздорили немного, — сказала она, стараясь, чтобы в голосе звучала лишь легкая досада. — Я обиделась, что он так резко отозвался о сериале, который я ждала. Ну, ты его знаешь. Слово за слово… В общем, вечер был испорчен. Ерунда, помиримся.

Она ненавидела себя за эту манипуляцию. За то, что выставляет их трагедию обычным бытовым спором из-за разных вкусов. За то, что позволяет подруге думать, что Скарамучча — просто нечуткий грубиян, а не… предатель. Но это было безопаснее. Это не требовало от нее признания в том, что она стерпела измену. Стыд обжег щеки.

— Хм, понятно, — недоверчиво, но принимая ее версию, протянула Кэ Цин. — Ладно. Тебе виднее. Но если этот твой «кинокритик» будет тебя обижать, ты только скажи.

— Не будет, — тихо ответила Люмин, и в ее голосе дрогнула предательская нотка. — Правда. Все хорошо.

— Просто знай, если что — я рядом. В любое время дня и ночи, поняла? — мягко сказала Кэ Цин.

— Поняла, — прошептала Люмин, сглатывая подступивший к горлу ком. — Спасибо.

— Да не за что, глупышка. Ладно, не буду тебя отвлекать. Но сериал все равно досмотри одна, он шикарен! Созвонимся!

— Пока.

Люмин сбросила вызов и откинулась на спинку стула, закрыв лицо руками. Она только что солгала лучшей подруге. Солгала, чтобы защитить свою жалкую иллюзию «нормальных» отношений.

Она чувствовала себя так, будто идет по тонкому, трескающемуся льду над бездонной пропастью. Один неверный шаг — и все рухнет.

И в этот самый момент, когда она была на пике своего отчаяния, ее телефон, все еще лежавший на столе, снова тихо завибрировал.

Люмин вздрогнула. Ее первая мысль была о Кэ Цин — может, она что-то заподозрила и решила перезвонить? Сердце тревожно екнуло. Она с опаской взяла телефон и посмотрела на экран. Но это была не Кэ Цин.

Скарамучча

Встретимся?

Ее сердце, до этого сжатое от одиночества и страха, забилось быстрее — на этот раз от робкой, отчаянной надежды. Может, все и правда наладится? Может, он понял свою ошибку и теперь все будет как раньше? Она так сильно хотела в это верить.

Люмин

Давай. Где?

Скарамучча

Я зайду за тобой через час

Эта короткая фраза заставила ее сердце замереть. Он не просто предлагал встретиться где-то в городе. Он хотел зайти за ней. Сам. Это был жест. Маленький, но значимый. Это было похоже на то, как начинались их отношения — когда он, ворча и делая вид, что ему все равно, ждал ее после пар.

У нее не было ни малейшего понятия, куда он собирается ее повести. Может, в парк? Или в какую-нибудь кофейню, где они могли бы спокойно поговорить? Эта неизвестность была одновременно и тревожной, и волнующей. Но главное — он проявлял инициативу. Он хотел что-то сделать. Для них.

Надежда, хрупкая и почти призрачная, расцвела в ее душе. Может, он действительно хочет все исправить.

Люмин отбросила учебники, подошла к зеркалу и критически осмотрела свое уставшее лицо. Нужно было привести себя в порядок. Скрыть следы бессонной ночи. Нужно было выглядеть как... Девушка, а не мученица.

* * *

Ровно через час раздался короткий, требовательный стук в дверь ее комнаты. Люмин открыла. На пороге стоял Скарамучча. Он сменил помятую утреннюю одежду на темные джинсы и свою любимую черную толстовку. Он окинул ее быстрым взглядом и кивнул в сторону выхода.

— Пойдем.

Люмин молча надела куртку и пошла за ним. Они шли по вечерним улицам в тишине. Люмин не решалась спрашивать, куда они идут, а он, казалось, был погружен в свои мысли. Он привел ее в тот самый спальный район, к той самой неприметной многоэтажке, которую она смутно помнила.

— Сюда, — коротко бросил он, сворачивая к подъезду.

Он ввел какой-то код на домофоне, и дверь щелкнула. Они поднялись на лифте на последний этаж, а затем он повел ее по темной лестнице еще выше, к тяжелой металлической двери. Он достал из кармана ключ, который выглядел старым и немного ржавым, и с усилием провернул его в замке.

Дверь со скрипом открылась, и в лицо им ударил холодный ночной ветер. Они вышли на крышу.

Та самая крыша. С тем же низким бортиком, с теми же антеннами и проводами под ногами. И с тем же захватывающим видом на россыпь городских огней.

Люмин замерла, пораженная. Она и подумать не могла, что он приведет ее сюда. В место их первого, такого важного свидания. Когда он отдал ей свою куртку, и она потом «сталкерила» его по университету, боясь подойти и поговорить.

— Это… та самая крыша? — тихо спросила она, и в ее голосе смешались удивление, недоверие и робкая надежда. — Как в тот раз?

— Другой такой в этом городе нет, — ответил он ровным голосом, но во взгляде было что-то похожее на искренность.

Он подошел к краю крыши и сел на невысокий бетонный парапет, свесив ноги. Точно так же, как и в тот первый раз. Он похлопал по месту рядом с собой, приглашая ее сесть.

Люмин на мгновение замялась. Воспоминания о том вечере — ее страх, его насмешки, а потом поцелуй — нахлынули на нее. Она подошла и осторожно села рядом, стараясь не смотреть вниз.

Они сидели в тишине, глядя на мерцающий город. Воздух был холодным, но близость его плеча немного согревала.

— Я хотел… — начал он, и его голос прозвучал глухо и непривычно серьезно. Он не смотрел на нее, его взгляд был устремлен на огни внизу. — Я хотел, чтобы мы вернулись сюда. Чтобы ты вспомнила, что все это… — он неопределенно махнул рукой, будто имея в виду их отношения, — …не было ложью. То, что началось здесь, было настоящим. И что я не готов так просто это потерять. Я облажался, Люмин. По-крупному. Я вел себя как последняя сволочь. Но я не врал тебе тогда. И не хочу врать сейчас.

Люмин слушала, затаив дыхание. Ее сердце стучало так громко, что, казалось, он мог его услышать. Это было похоже на настоящее раскаяние.

— Я хочу, чтобы все было, как раньше, — продолжил Скарамучча тише. — Как в тот вечер. Только ты, я и этот дурацкий город под ногами.

Он протянул руку и осторожно, почти невесомо, коснулся ее щеки. Люмин смотрела в его глаза и отчаянно хотела ему верить.

Она подалась вперед и мягко поцеловала его. Это был ответ и её прощение. Скарамучча ответил на поцелуй, но не так, как с Моной — не зло и не отчаянно. А бережно, почти трепетно, будто боясь спугнуть этот хрупкий момент.

Поначалу это было лишь легкое касание губ, робкое и неуверенное, как их самое первое свидание здесь же. Но потом, почувствовав он стал смелее, углубляя поцелуй, вкладывая в него все свое раскаяние, всю свою отчаянную потребность в ней. Холодный ночной ветер трепал их волосы, а внизу, под ногами, раскинулся безмолвный, сияющий город. На одну короткую ночь, здесь, они были только вдвоём. И казалось, что этого достаточно, чтобы исправить все.

Утро после свидания на крыше было обманчиво спокойным. Люмин проснулась с ощущением легкости, которого не чувствовала уже очень давно. Ей хотелось верить, что вчерашний поцелуй под звездами обнулил все проблемы, стер из памяти боль, ложь и смазанный кадр из сторис. Скарамучча, который остался ночевать у нее, даже приготовил завтрак — немного подгоревшие тосты и слишком крепкий кофе, но это был его способ сказать «я стараюсь». И она ценила это.

Они снова держались за руки по дороге в университет. Он больше не отпускал язвительных комментариев. Она больше не боялась заговорить первой. Со стороны они снова выглядели идеальной парой.

Но это была лишь внешняя оболочка. Где-то в глубине души, в самом темном уголке сознания, у Люмин поселился маленький, уродливый червячок недоверия. Она гнала его, пыталась игнорировать, убеждала себя, что все в прошлом, что она дала ему шанс. Но он никуда не уходил. Он просто затаился и отравлял все изнутри.

Это проявлялось в мелочах. Когда на лекции телефон Скарамуччи вибрировал на столе, ее сердце на мгновение замирало. Она делала вид, что увлечена конспектом, но боковым зрением отчаянно пыталась разглядеть, кто ему пишет. Имя «Дотторе» на экране приносило короткое, но постыдное облегчение.

Когда он говорил, что задержится после пар, чтобы «сдать хвосты» по учебе, ее первая, инстинктивная мысль была: «А он не врет?». Она тут же ненавидела себя за это подозрение, но ничего не могла с собой поделать. Она начинала мысленно прокручивать, нет ли сегодня общих лекций у его потока с потоком Моны.

Люмин старалась это скрывать. Очень старалась. Она улыбалась, когда он обнимал ее, смеялась над его шутками, делала вид, что полностью поглощена их разговорами. Но ее глаза ее выдавали. В них больше не было той безоговорочной, слепой веры, которая была раньше. Теперь там была настороженность.

И Скарамучча это чувствовал. Он не говорил об этом, но замечал все. Замечал ее быстрый взгляд на его телефон. Замечал едва уловимую паузу в ее голосе, когда он говорил о своих планах. Замечал, что она стала чаще спрашивать, где он был и с кем. И это его бесило.

Он ведь «исправился». Он делал все, как она хотела. Он публично отверг Мону, игнорировал ее сообщения, проводил все время с Люмин. Чего ей еще не хватало? Почему она продолжает смотреть на него так, будто он в любой момент может вонзить ей нож в спину?

Его собственная вина, которую он так старательно пытался закопать, трансформировалась в раздражение на ее подозрительность. Он судил ее по себе. Раз он смог предать, значит, и она сможет. Раз он врал, значит, и ее слова могут быть ложью.

Их отношения превратились в тихую, изматывающую игру. Люмин делала вид, что доверяет. Скарамучча делал вид, что заслуживает доверия. Оба лгали. И этот хрупкий, построенный на самообмане мир был готов рухнуть от любого, даже самого незначительного толчка.

Этот толчок едва не произошел на следующий день. Тарталья подкараулил Скарамуччу после пар, когда тот шел к выходу один. Он выглядел серьезным и злым — полная противоположность его обычной беззаботности.

— Нам надо поговорить, — сказал он без предисловий, преграждая Скарамучче путь.

— Мне не о чем с тобой говорить, — бросил Скарамучча, пытаясь его обойти.

— А мне есть, — Тарталья не сдвинулся с места. — Я долго думал. Ты должен рассказать Люмин о поцелуе с Моной.

Скарамучча замер и медленно повернулся. На его лице проступила уже знакомая маска холодной ярости.

— Что я должен? Ты не охренел ли, Аякс, учить меня жить?

— Я не учу, — голос Тартальи был ровным, но твердым. — Я говорю, как будет правильно. То, что ты делаешь, — это подлость. Она ходит рядом с тобой, смотрит на тебя влюбленными глазами, а ты врешь ей в лицо. Это неправильно, Скара. Она заслуживает знать правду.

Скарамучча слушал его, и в его глазах разгорался опасный огонек. Он видел перед собой не друга, а угрозу. Угрозу его хрупкому миру, который он с таким трудом склеил.

— Ты решил стать борцом за справедливость? — язвительно усмехнулся он. — Или просто ждешь своего шанса? Думаешь, она побежит к тебе за утешением, когда все вскроется?

Это был удар ниже пояса. Тарталья на мгновение сжал кулаки, но сдержался.

— Да с чего ты вообще решил, что я чего-то жду? Я просто не хочу смотреть, как ты разрушаешь жизнь хорошему человеку.

— «Просто»? — Скарамучча расхохотался. Холодным, злым смехом. — Не строй из себя святошу, Аякс. Думаешь, я слепой? А то я не видел, как вам было «хорошо» тогда в бассейне? Как она смеялась с тобой так, как со мной не смеется? Или как ты ее «тренировал» в зале, не сводя с нее взгляда? Думаешь, я не заметил? И почему ты, именно ты, так бурно отреагировал на мой поцелуй с Моной? Почему не Дотторе, не Синьора? Почему именно ты решил вдруг почитать мне нотации, а? Может, потому что тебе не так уж и все равно, что происходит между мной и моей девушкой?

Он вывалил все. Все свои параноидальные наблюдения, все свои искаженные интерпретации, которые копились в нем неделями. Он выстроил из них обвинительное заключение и бросил его Тарталье в лицо.

Тарталья был ошеломлен. Не столько самими обвинениями, сколько тем, насколько извращенно мозг Скарамуччи трактовал абсолютно невинные вещи. Он понял, что спорить бесполезно. Скарамучча не искал правды. Он уже нашел ее для себя.

— Ты больной, — только и смог сказать Тарталья, качая головой.

— Зато не лицемер, как некоторые, — отрезал Скарамучча. А потом на его губах появилась медленная, торжествующая и абсолютно ядовитая улыбка. — И кстати, «герой». Ты опоздал со своим спасением.

— Что?

— Она знает о поцелуе, — с наслаждением произнес Скарамучча. — Мы поговорили. И знаешь, что самое смешное? Она меня простила.

Эта фраза прозвучала как выстрел. Тарталья смотрел на него, не в силах поверить. Простила? Это?

— Она осталась со мной, — продолжал Скарамучча, упиваясь его шоком. — Потому что она меня любит. Так что можешь убрать свой праведный гнев куда подальше. Ты проиграл.

Он намеренно использовал слово «проиграл», зная, что оно попадет в цель. Тарталья стоял, как громом пораженный. Он не мог этого понять. Как можно было простить такое? Он смотрел на торжествующее лицо своего друга и вдруг осознал две вещи. Первая: Скарамучча окончательно погряз в своей токсичности, и достучаться до него невозможно. И вторая, самая ужасная: если Люмин действительно его простила, значит, она зависит от него гораздо сильнее, чем он думал. И любое его вмешательство сейчас причинит ей еще больше боли. Он оказался в безвыходной ситуации.

— Ты больной ублюдок, — наконец выдавил он, и в его голосе не было злости, только ледяное презрение.

— Зато я не один, — с улыбкой ответил Скарамучча, обошел его и пошел прочь, оставив Тарталью одного посреди улицы.

Тарталья смотрел ему вслед, и его кулаки непроизвольно сжались. Теперь он все понял. Он не пошел к Люмин, потому что не хотел причинять ей боль. Он думал, что защищает ее от правды. Каким же он был идиотом. Она уже знала правду. И эта правда не освободила ее, а затянула в еще более глубокую, токсичную трясину. И он ничего не мог с этим поделать.

* * *

Прошла неделя после их «примирения». Неделя тихого, удушающего напряжения, которое они оба старательно игнорировали. Они проводили время вместе, ходили в кино, даже пару раз ужинали в компании Итто и остальных. Скарамучча был демонстративно внимателен. Люмин демонстративно доверчива. Это был спектакль, который они разыгрывали для себя и для окружающих, и от фальшивости этого спектакля тошнило их обоих.

В один из таких вечеров, когда они сидели у него в квартире, пытаясь изобразить уютный домашний вечер за просмотром фильма, телефон Скарамуччи завибрировал. Он бросил на него быстрый взгляд и его лицо едва заметно напряглось. Люмин это заметила. Она всегда теперь все замечала.

— Кто там? — спросила она, стараясь, чтобы ее голос звучал как можно более небрежно. Червячок недоверия внутри тут же проснулся.

— Синьора, — коротко ответил он, не отрывая взгляда от экрана. — Спамит в общем чате. Напоминает про свой день рождения в субботу.

— А, точно, она же говорила, — Люмин почувствовала облегчение, но тут же упрекнула себя за это. — Что-то грандиозное планирует?

— Как обычно, — он фыркнул, что-то быстро печатая в ответ. — Снимает загородный дом с бассейном, собирает человек пятьдесят. Вся наша старая компашка будет, плюс куча ее «важных» друзей с работы и из универа, — он отложил телефон и посмотрел на нее. — Ты идешь со мной.

Это был не вопрос и не предложение. Это был факт. Он сказал это так, будто уже все за нее решил.

— О, — только и смогла сказать Люмин. — Там же, наверное, будет много незнакомых людей… Я не знаю. Может, тебе лучше пойти одному? Повеселишься со своими старыми друзьями.

Это была слабая попытка уклониться. Мысль о том, чтобы оказаться на огромной вечеринке, где она почти никого не знает, да еще и в одной компании с Моной, вызывала у нее панику. Она чувствовала себя абсолютно неготовой к такому испытанию.

— Я иду не «веселиться», — отрезал он. Его тон не предполагал возражений. — И ты не будешь одна. Там будут Итто, Синобу и остальные. И, — он сделал паузу, — ты моя девушка. Значит, ты идешь со мной. Это не обсуждается.

Его слова не успокаивали. Они звучали как приказ. Как демонстрация. Он хотел привести ее туда, чтобы показать всем — и Моне, и Тарталье, и десяткам других людей — что у них «все в порядке». Что она по-прежнему «его».

— Хорошо, — тихо сказала она, опустив взгляд. — Я пойду.

— Вот и отлично, — он удовлетворенно кивнул и снова уткнулся в свой телефон, давая понять, что тема закрыта.

* * *

Загородный дом Синьоры был именно таким, каким его и представляла Люмин: огромным, современным и бездушным. Громкая музыка гремела из мощных колонок, расставленных по всему первому этажу и на террасе. Десятки незнакомых, стильно одетых людей со смехом сновали туда-сюда с бокалами в руках. Атмосфера была пропитана запахом дорогих духов и притворного веселья.

Скарамучча уверенно вел ее сквозь толпу. Он, в отличие от Люмин, чувствовал себя здесь как рыба в воде. Он кивал знакомым, обменивался короткими фразами, но не отпускал ее руку, держа ее рядом с собой, как ценный экспонат.

Они нашли Синьору у барной стойки. Именинница была великолепна в своем облегающем серебристом платье и с бокалом шампанского в руке.

— Скара, дорогой! Наконец-то! — она с улыбкой обняла его. — А, и ты здесь, — бросила она Люмин более прохладный, но вежливый взгляд. — Рада видеть. Подарки вон на том столе, можете туда положить. Наливайте себе что-нибудь и чувствуйте себя как дома.

Поздравив Синьору и оставив подарок, Скарамучча повернулся к Люмин.

— Вино будешь? Красное, белое?

— Я, наверное, лучше сок возьму, — ответила Люмин. Голова и так была тяжелой от шума и напряжения, алкоголь бы только все усугубил.

— Как хочешь, — он пожал плечами и направился к бармену.

Оставшись одна даже на несколько секунд, Люмин почувствовала себя неуютно. Она растерянно оглядывалась, пытаясь найти в толпе знакомые лица, но не видела никого. Она уже собиралась пойти за своим соком, когда за спиной раздался знакомый, насмешливый голос.

— Эй, Люмин! Уже не здороваешься со своим личным тренером Аяксом? Или решила, что твоя физическая форма достигла совершенства?

Люмин обернулась и невольно расцвела в улыбке. Перед ней стоял Тарталья. Он был в простой белой рубашке с закатанными рукавами и выглядел таким же энергичным и живым, как и всегда, разительно контрастируя с напыщенной атмосферой вокруг. Рядом с ним она сразу почувствовала себя спокойнее.

— Аякс, привет! — искренне обрадовалась она. — Прости, не заметила тебя в этой толпе.

— Неудивительно, — он усмехнулся, оглядывая зал. — Половину этих людей я и сам впервые вижу. Синьора любит пускать пыль в глаза.

— Ну что, как ты? Закрыл свою практику?

Ее вопрос был простым и дружеским, но Тарталья на секунду замер, удивленный, что она помнит об этом.

— Закрыл, — кивнул он, и его улыбка стала теплее. — Спасибо, что спросила. А ты как? Выглядишь немного… напряженной. Дракон не дает расслабиться? — он едва заметно кивнул в сторону бара, где Скарамучча ждал свои напитки.

— Все нормально, — слишком быстро ответила Люмин, но тут же поняла, что врать ему она не хочет. — Просто… здесь слишком шумно и много незнакомых людей.

— Понимаю, — он тут же стал серьезнее. — Это не твой формат. Пойдем, я знаю место, где можно спокойно поговорить. И, кажется, ты хотела сок?

Он мягко взял ее под локоть и повел сквозь толпу к менее людной части террасы, где стояли плетеные диванчики. По пути он перехватил у пробегающего мимо официанта два бокала: один с чем-то игристым для себя, другой — с апельсиновым соком для нее.

— Держи. Витамин С для поднятия боевого духа, — сказал он, протягивая ей бокал.

Они устроились на диванчике в углу, откуда открывался вид на подсвеченный крытый бассейн и темный сад. Музыка здесь звучала тише.

— Спасибо, — искренне поблагодарила Люмин, делая глоток. — Ты меня спас. Я уже думала сбежать в ванную и сидеть там до конца вечера.

— Классический план интроверта, — рассмеялся Тарталья. — Сам таким пользовался пару раз на скучных приемах отца. Только я обычно сбегаю на кухню, там всегда можно что-нибудь стащить из еды.

Люмин улыбнулась. Его самоирония обезоруживала.

— Я думала, ты душа любой компании. Ты же всегда в центре внимания.

— О, это просто образ, — он отмахнулся. — «Громкий идиот Аякс». На самом деле, я предпочитаю хороший спарринг в зале или рыбалку в полном одиночестве. А вот эти все «светские беседы»… — он обвел взглядом толпу, — …утомляют. Но скажи мне, как у тебя дела, кроме желания спрятаться? Как учеба? Все еще побеждаешь философию?

— Скорее, она меня, — вздохнула Люмин, но уже без прежнего напряжения. — Но я стараюсь. На самом деле, я хотела спросить… Помнишь, ты как-то говорил, что разбираешься в механике? У меня тут с курсовой проблема, с расчетом рычагов.

— Рычаги? О, это моя любимая тема! «Дайте мне точку опоры, и я переверну мир», — он театрально вскинул руки, едва не расплескав свой напиток. — Да без проблем. Могу завтра после пар заскочить, на пальцах объясню. Там все просто, главное — понять принцип.

— Правда? Было бы здорово! А то я уже думала, что провалюсь.

— Провалишься? Ты? — он недоверчиво посмотрел на нее. — Не смеши меня. Скара говорил, у тебя самая светлая голова на вашем курсе.

— Он преувеличивает, — смутилась Люмин.

— Ничуть, — серьезно сказал Тарталья. — Он редко хвалит людей. Если уж сказал, значит, так и есть. Просто он… не всегда умеет это правильно доносить, — он сделал глоток и посмотрел на нее. — Слушай, я не хочу лезть не в свое дело, но… Он тебя не обижает? В последнее время он какой-то… еще более колючий, чем обычно.

Люмин напряглась. Вопрос был задан мягко, но прямо.

— Нет, все нормально, — стандартно ответила она.

— Люмин, я вижу, что не «нормально», — Тарталья вздохнул и поставил бокал. — Я не слепой. И я не собираюсь читать тебе нотаций, как он должен или не должен себя вести. Просто… — он помолчал, подбирая слова. — Просто хочу, чтобы ты знала, что ты не одна. И если тебе когда-нибудь понадобится помощь, или просто захочется сбежать на кухню и стащить пирожное, или разобраться с дурацкими рычагами — ты можешь мне написать. Без всяких задних мыслей. Просто как другу.

Он говорил искренне, глядя ей прямо в глаза. И в его взгляде не было ни жалости, ни скрытого интереса, который ей иногда мерещился. Только дружеское тепло.

Именно в этот момент ее накрыло осознанием. С ним было легко. Просто. Не нужно было анализировать каждое слово, не нужно было бояться неверного движения. Можно было говорить о курсовой, о глупостях, о чем угодно. И он бы слушал.

— Спасибо, Аякс, — тихо сказала она, и на этот раз в ее голосе не было лжи. — Мне… мне это правда важно слышать.

— Да не за что, — он снова улыбнулся своей широкой, обезоруживающей улыбкой. — А теперь хватит о грустном! Рассказывай, что там за звезды, которые уже умерли, а мы их все еще видим? Я после нашего разговора в бассейне полез в интернет, так там такая дичь…

И она снова начала рассказывать. О красных гигантах, о том, как свет от далеких галактик путешествует миллионы лет. А он слушал, перебивая ее лишь для того, чтобы задать какой-нибудь по-детски наивный, но искренний вопрос вроде: «А черные дыры — они реально черные?». И они смеялись. Мимо их диванчика то и дело проходили люди.

— Аякс, погнали в дом, там Дотторе какой-то безумный коктейль придумал, надо заценить! — крикнул какой-то парень.

— Потом, я занят! — отмахнулся Тарталья, не отрывая взгляда от Люмин.

Через пару минут к ним подошла нарядная девушка.

— Аякс, ты обещал со мной потанцевать! Музыка как раз что надо!

— Чуть позже, видишь, у нас тут научная конференция, — подмигнул он ей и снова повернулся к Люмин.

Люмин, заметив это, спохватилась. Она так увлеклась разговором, так наслаждалась этим редким чувством легкости и понимания, что совсем забыла, где они находятся. Они сидели здесь уже, наверное, с полчаса. А он, душа компании, отказывал всем ради нее. Ей стало неловко.

— Ой, — сказала она, прерывая свой рассказ. — А я тебя, наверное, задерживаю? Необязательно сидеть со мной весь вечер. Ты можешь пойти к друзьям.

Она произнесла это, потому что так было «правильно». Но в глубине души ей отчаянно не хотелось, чтобы он уходил.

— А то вдруг тебе неловко уйти, а я тебя тут держу своими рассказами про звезды, — смущенно добавила она, опустив взгляд.

Тарталья на секунду замолчал. А потом он наклонился к ней чуть ближе, и его голос стал серьезнее.

— Люмин, — сказал он так, что ей пришлось поднять на него глаза. — Я взрослый мальчик. Если бы я хотел уйти, я бы ушел. И если бы мне было скучно, ты бы это сразу поняла, поверь. А я сижу здесь. С тобой. И слушаю. И мне, — он усмехнулся, — чертовски интересно. Гораздо интереснее, чем пить безумные коктейли Дотторе или танцевать с какими-то девушками. Так что, пожалуйста, продолжай. На чем мы остановились? Ах да, на том, что время рядом с черной дырой замедляется…

Его слова, его прямой и честный взгляд — все это подействовало на нее, как бальзам на душу. Он не просто сидел с ней из вежливости. Он хотел быть здесь. С ней.

Она не смогла сдержать смешка. Ее щеки чуть порозовели от смущения и удовольствия.

— Ты мою чушь-то сильно не слушай, — сказала она, весело махнув рукой. — Я и сама это все услышала на одном научпоп-канале на YouTube. Так что я просто пересказываю умные слова других людей.

Тарталья расхохотался в ответ.

— И это делает тебя еще круче! Ты не просто повторяешь, ты понимаешь, о чем говоришь. Я вот вчера посмотрел видео, как парень строил хижину в лесу, и теперь могу рассказать только, как правильно рубить дерево. Не думаю, что это так же впечатляет.

— Ну почему же? — подхватила она игру. — Умение построить хижину гораздо полезнее в реальной жизни, чем знание о гравитационном замедлении времени. Если мы вдруг окажемся на необитаемом острове, я смогу только красиво умереть под светом мертвой звезды, а ты построишь нам дом.

— Договорились! — серьезно кивнул он. — Если попадем на необитаемый остров, я строю дом, а ты отвечаешь за развлекательную программу по вечерам. Рассказываешь мне про космос. Идет?

— Идет! — рассмеялась Люмин.

Именно эту идиллическую картину — ее сияющее, смеющееся лицо, его внимательный, теплый взгляд, их непозволительную близость и атмосферу полного взаимопонимания — и увидел Скарамучча, когда вышел на террасу в ее поисках.

Он не подошел сразу. Он стоял в тени дверного проема несколько мгновений, наблюдая. Он видел, как она смеется — так свободно и беззаботно, как он не видел уже очень давно. И этот смех был адресован не ему. Он видел, как Тарталья смотрит на нее — не как на девушку друга, а как на что-то драгоценное. И его собственнический инстинкт, подогретый виной и паранойей, взревел.

Скарамучча медленно подошел к их диванчику, и его шагов не было слышно за музыкой. Он возник рядом с ними, как призрак, и его голос, тихий и полный яда, заставил их обоих вздрогнуть.

— На необитаемый остров, значит, собрались?

Люмин и Тарталья резко обернулись. Перед ними стоял Скарамучча. На его лице была ледяная, непроницаемая маска, но в глазах полыхал холодный огонь.

— Скара, это не то, что ты… — начал было Тарталья, поднимаясь на ноги, чтобы оказаться с ним на одном уровне.

— Замолчи, — бросил Скарамучча, даже не посмотрев на него. Его взгляд был прикован к Люмин, к ее испуганному, побледневшему лицу. Вся легкость и тепло моментально испарились.

— На пять минут отошел, — продолжил он тихим, ядовитым тоном, который был слышен только им троим, но от этого казался еще более унизительным. — А ты уже запланировала побег на островной курорт с моим «другом». Замечательная девушка, ничего не скажешь.

— Это была просто шутка! — вмешалась Люмин, ее голос дрогнул. — Мы просто разговаривали!

— «Просто разговаривали», — передразнил он ее, и в его голосе прозвучало откровенное презрение. — Я заметил. Вы так мило «разговаривали», что не замечали никого вокруг. Хоть бы постыдилась при таком количестве людей. Или ты думала, в этом темном углу вас никто не увидит?

Каждое его слово было как пощечина. Он не просто ревновал. Он обвинял ее в распутстве, в том, что она прячется по углам с другим мужчиной. Он делал ее виноватой и грязной.

Скарамучча сделал паузу, наклонился к ней еще ближе, так что его холодное дыхание коснулось ее щеки, и прошипел ей прямо в ухо, чтобы Тарталья не расслышал всей низости его слов:

— Интересно, задержись я еще на минут десять, вас можно было бы найти в еще более безлюдном месте?

У Люмин перехватило дыхание. Это было уже не просто обвинение. Это была прямая, грязная инсинуация. Он не просто ревновал. Он считал ее распутной. Способной на измену. Той, что прячется по углам с другим, стоит только отвернуться.

Тарталья не выдержал. Он шагнул вперед, вставая между ними.

— Эй, ты совсем с ума сошел? Прекрати немедленно. Она ничего такого не делала. Это я позвал ее сюда поговорить, потому что она сидела одна.

— Ах, какой благородный рыцарь! — язвительно расхохотался Скарамучча, привлекая внимание нескольких человек за соседними столиками. — Спасаешь одиноких дев. Очень трогательно, Аякс. Но свою заботу можешь приберечь для кого-нибудь другого. Она — моя девушка. И я сам решу, когда и с кем ей разговаривать.

Он снова перевел свой ледяной взгляд на Люмин, которая сидела, сжавшись на диване, и хотела в этот момент просто испариться.

— Встала, — приказал он тихо, но властно. — Мы уходим.

Люмин не двигалась. Она была парализована от шока и обиды.

— Скара, не надо, — попытался остановить его Тарталья. — Не будь идиотом. Ты все портишь.

— Не лезь, — процедил Скарамучча сквозь зубы. Он схватил Люмин за запястье — не больно, но властно, и повел обратно в дом, в шум вечеринки.

— Скара, успокойся, — сказала Люмин ровным, хотя и дрожащим от напряжения голосом, вырывая свою руку. — Не надо со мной так говорить.

Ее неожиданное сопротивление застало его врасплох. Он ожидал слез, подчинения, чего угодно, но не этого спокойного упрека. Это взбесило его еще больше.

— «Не надо с тобой так говорить»? — передразнил он, и его голос сорвался на шипение. — А как мне с тобой говорить?! После того, как я нахожу тебя здесь, в темноте, с ним?! Ты сама дала мне повод так с тобой говорить!

— Я не давала тебе никакого повода! — ее голос окреп. — Я просто разговаривала с человеком, который, в отличие от тебя, не пытается меня контролировать и не обвиняет на каждом шагу. Я с тобой никуда не пойду!

— Ах, не пойдешь? — прошипел он, но на этот раз он повысил голос, чтобы его услышали и другие. — Конечно. Зачем тебе идти со своим парнем, когда здесь есть твой новый ухажер?

Он обвел насмешливым взглядом сначала Тарталью, а потом снова уставился на Люмин.

— Знаешь, Люмин, я всегда думал, что ты особенная. Не такая, как все. Тихая, скромная. А оказывается, тебе просто нужна была подходящая компания, чтобы показать свое истинное лицо. Стоило мне на пять минут отвернуться, как ты уже вешаешься на шею первому встречному.

Каждое слово было как удар хлыста. Люди вокруг замолчали, с неловкостью наблюдая за разворачивающейся сценой.

— Скара, заткнись! — рявкнул Тарталья. — Ты не понимаешь, что говоришь!

— О, я все прекрасно понимаю! — не унимался Скарамучча, упиваясь своей жестокостью. — Понимаю, что моя «тихая» девушка оказалась не такой уж и тихой. Скажи, Люмин, — он понизил голос до ядовитого шепота, но все его слышали, — а с ним ты тоже будешь играть в недотрогу, как со мной вначале? Или сразу перейдете к делу, раз уж вы так спешите на необитаемый остров?

Тарталья хотел было снова вмешаться, но Скарамучча бросил на него быстрый, злобный взгляд и добавил, обращаясь к ним обоим с кривой, издевательской ухмылкой:

— Или вам к вашему путешествию презервативов подогнать? На всякий случай.

Люмин, которая до этого стояла бледная и неподвижная, вдруг резко подняла голову. Ее глаза, до этого пустые, вспыхнули ярким, холодным огнем. Вся ее боль, все унижение, вся обида за последние недели сконцентрировались в одном-единственном движении.

Она шагнула к нему. И со всего размаха залепила ему пощечину. Звонкий, хлесткий звук пощечины прозвучал в тишине громче любого крика.

Голова Скарамуччи дернулась в сторону. На его щеке мгновенно начало проступать красное пятно. Он ошеломленно посмотрел на нее, не веря своим глазам. Его тихая, покорная Люмин… только что ударила его. На глазах у всех.

Люмин стояла, тяжело дыша, ее рука все еще горела от удара. Она не плакала. Она не кричала. Она просто смотрела на него с ледяным, абсолютным презрением.

— Ненавижу тебя, — прошептала она так тихо, что услышал только он. Но в этом шепоте было больше яда, чем в любом из его оскорблений.

После этого она, не говоря больше ни слова, молча развернулась. И пошла. С прямой спиной и высоко поднятой головой. Она шла прочь от них, прочь от унижения, прочь от этой вечеринки.

Ей нужно было место, где она сможет дышать. Где ее никто не увидит. И она пошла в единственное тихое место, которое знала в этом доме — к дальнему концу сада, где в темноте поблескивала гладь крытого бассейна.

Все на террасе застыли в немом шоке. Даже Дотторе оторвался от своего напитка.

Тарталья первым пришел в себя. Он бросил на ошеломленного Скарамуччу взгляд, в котором смешались злость и что-то похожее на мрачное удовлетворение.

— Заслужил, — коротко бросил он.

И, не дожидаясь ответа, развернулся и быстрым шагом пошел следом за Люмин, оставив Скарамуччу одного посреди замолчавшей террасы, наедине с его уродливой победой и горящей щекой.

Люмин сидела на ледяной плитке у края бассейна и обхватывала себя руками, пытаясь унять дрожь. Но дрожала она не от холода. Огромный крытый бассейн в зимнее время был почти никому не нужен, и здесь, вдали от музыки и смеха, царили тишина и запах хлорки. Вода внизу, подсвеченная тусклыми голубыми лампами, казалась черной и бездонной. Она смотрела на свое искаженное отражение и снова и снова слышала его голос, его пошлую, унизительную фразу, и звон пощечины, который, казалось, до сих пор стоял у нее в ушах.

Она услышала тихие шаги за спиной, но даже не обернулась. Ей было все равно. Пусть смотрят. После такого публичного унижения ей уже нечего было терять.

Кто-то молча сел рядом, на безопасном расстоянии. Она знала, кто это, по запаху его парфюма, который уловила на террасе. Тарталья.

Они сидели в тишине несколько долгих минут. Люмин упорно смотрела на воду, чувствуя на себе его взгляд. Ей было невыносимо неловко. Тарталья был свидетелем. Он был невольным участником. И теперь он, наверное, тоже думает о том, что сказал Скарамучча. Думает, что она… такая. Эта мысль была почти такой же болезненной, как и сами оскорбления.

— Прости меня, — наконец тихо сказал он, нарушая молчание.

Его слова застали ее врасплох. Она медленно повернула к нему голову.

— Тебе не за что извиняться. Ты не виноват.

— Виноват, — твердо сказал Тарталья. — Я не должен был с тобой разговаривать. Я видел, что он не в себе, и все равно подставил тебя под удар. Мне жаль, — он говорил серьезно, без тени своей обычной беззаботности. — То, что он сказал… и сделал… — Тарталья сжал кулаки, — этому нет оправдания. Никто не заслуживает такого. Особенно ты.

И тут плотина прорвалась. Его простые слова, его признание ее боли, его безоговорочная поддержка — все это стало последней каплей. Слёзы, которые она так стойко сдерживала, хлынули из глаз. Она быстро отвернулась, закрыв лицо руками, стыдясь своей слабости, своего унижения.

Люмин не услышала, как он встал, только почувствовала, как на ее плечи опустилось что-то теплое и тяжелое. Его пиджак.

— Не прячься, — так же тихо сказал он, снова садясь рядом. — Плакать не стыдно. Стыдно должно быть ему.

Она еще несколько минут сидела молча, сотрясаясь от беззвучных рыданий, а он просто был рядом. Не трогал, не утешал банальными фразами. Просто сидел, и его молчаливое присутствие было самой сильной поддержкой.

Когда слезы иссякли, оставив после себя лишь опустошение, она вытерла лицо рукавом и посмотрела на воду.

— Иногда хочется просто прыгнуть туда, — прошептала она, — чтобы смыть с себя всю эту грязь.

Тарталья посмотрел на воду, потом на нее. И в его глазах снова зажегся тот самый, знакомый ей безумный огонек.

— А давай?

Люмин ошеломленно посмотрела на него.

— Что? В одежде? На улице зима!

— Бассейн с подогревом, — усмехнулся он. — А одежда… высохнет. Зато грязь точно смоется. Ну что, слабо?

Тарталья встал и протянул ей руку. Его улыбка была такой заразительной, такой бесшабашной и неуместной в этой ситуации, что Люмин, против своей воли, почувствовала, как уголки ее губ тоже дрогнули в подобии улыбки. Это было безумие. Абсолютное, чистое безумие. И, возможно, именно это ей сейчас и было нужно.

Она посмотрела на его протянутую руку, потом на его сияющие глаза. И, не раздумывая больше ни секунды, вложила свою ладонь в его. Он крепко сжал ее пальцы.

— Тогда на счет три? Раз… два…

Они прыгнули вместе. Ледяной шок на мгновение выбил из нее весь воздух. Вода сомкнулась над головой, унося с собой шум, боль и унижение. Когда она вынырнула, тяжело дыша, он уже был рядом. И хохотал. Громко, от души. И она, глядя на него, тоже рассмеялась. Сначала тихо, потом все громче и громче, смешивая смех с оставшимися слезами. Это был истерический, очищающий смех.

Они резвились в воде, как дети, забыв обо всем на свете. Брызгались, топили друг друга, гонялись по пустому бассейну, как тогда, в их первую встречу. Мокрая одежда мешала, сковывала движения, тянула ко дну, но это было неважно. В этот момент не было ничего, кроме этого безумного, очищающего веселья, прохладной воды и звездного неба, видневшегося сквозь стеклянную крышу.

В какой-то момент, после особенно долгой погони, они остановились посреди бассейна, чтобы перевести дух. Смех затих, сменившись тяжелым, прерывистым дыханием. Они стояли совсем близко, и Люмин вдруг остро осознала каждую деталь. То, как капли воды блестят на его ресницах в тусклом свете подводных ламп. То, как его мокрая белая рубашка стала почти прозрачной, облепив сильные плечи и грудь. То, как он смотрит на нее — уже не весело и беззаботно, а как-то иначе. Внимательнее. Воздух стал густым.

— Вот видишь, — выдохнул он, и его голос прозвучал ниже, чем обычно. Он медленно, почти гипнотически, протянул руку и убрал с ее лица прилипшую прядь волос. Его пальцы на мгновение коснулись ее щеки, и по коже Люмин пробежали мурашки. — Вся грязь смылась.

Она невольно проследила за его взглядом, который опустился ниже, и вдруг осознала, что ее собственная светлая блузка тоже намокла и теперь плотно прилипала к телу, не скрывая ничего. Она вспыхнула и инстинктивно скрестила руки на груди, пытаясь прикрыться. Это было глупое, рефлекторное движение.

Тарталья это заметил. Он не усмехнулся. Он осторожно, но настойчиво взял ее за запястья. Его ладони были горячими по сравнению с прохладной водой.

— Не прячься, — прошептал он, и его голос стал хриплым. Он мягко, но уверенно развел ее руки в стороны, не давая ей снова закрыться.

Его взгляд был откровенным, восхищенным, завороженным. Он скользил по ее лицу, по шее, по ключицам, по тому, как тонкая мокрая ткань обрисовывала ее фигуру. И в этом взгляде не было пошлости. Было только чистое, неподдельное обожание. Он смотрел на нее так, как никто и никогда не смотрел. Так, будто она была самым прекрасным произведением искусства.

— Ты такая красивая… — выдохнул он, и эти слова, произнесенные вполголоса, прозвучали как откровение.

Тарталья медленно начал наклоняться к ней, не отрывая взгляда от ее губ. Люмин смотрела в его потемневшие, почти черные в полумраке глаза и не могла пошевелиться. Ее мозг кричал, что это неправильно, что она не должна, но тело не слушалось. Оно отчаянно хотело тепла. Хотело почувствовать себя желанной и красивой после всего унижения. Она забыла, где они. Забыла, кто они. Была только эта близость, эта тишина, это нарастающее напряжение.

Люмин чувствовала его горячее дыхание на своей коже. Видела, как его взгляд метнулся с ее губ к глазам, словно спрашивая молчаливого разрешения. И она… она почти дала его. Ее ресницы дрогнули и опустились. Она чуть-чуть, самое малое, подалась ему навстречу, инстинктивно приоткрывая губы…

И в этот самый последний момент, за долю секунды до того, как их губы должны были соприкоснуться, в ее голове вспыхнул образ. Не лицо Скарамуччи. А ее собственные слова, брошенные ему в пылу ссоры: «Я просто разговаривала с человеком, который, в отличие от тебя, не пытается меня контролировать…»

Она защищалась. Люмин доказывала свою невинность. И если она сейчас поцелует Тарталью, все ее слова превратятся в ложь. Она станет такой же, как Скарамучча. Предательницей, которая ищет утешения на стороне, а потом строит из себя жертву.

Этот холодный укол совести оказался сильнее минутного порыва. Она резко распахнула глаза и отстранилась, уперевшись ладонями ему в грудь.

— Нет, — выдохнула она, качая головой. Дыхание было прерывистым, сердце колотилось где-то в горле. — Прости. Я не могу. Я не хочу… не хочу быть такой же, как он.

Тарталья замер, его лицо было всего в паре сантиметров от ее. Он ошеломленно смотрел на нее, пытаясь осознать, что только что произошло. В его глазах на мгновение промелькнуло глубокое разочарование, но оно тут же сменилось пониманием. И уважением. Он медленно отступил на шаг, давая ей пространство.

— Прости, — сказал он тихо, и в его голосе звучала искренняя вина. — Я перешел черту. Ты права.

Именно в этот момент тишину у бассейна нарушил звук шагов и знакомый, ледяной голос, который заставил их обоих вздрогнуть.

— Какая трогательная сцена. Решили все-таки уединиться? Предательница.

На краю бассейна стоял Скарамучча. Он не слышал ее слов отказа. Он видел только то, что хотел видеть: свою девушку, мокрую, в объятиях другого, отшатнувшуюся от него в последний момент. И его лицо было искажено яростью и болью.

— Скара… — прошептала Люмин, и ее голос дрогнул. Весь ее хрупкий мир, который она только что с таким трудом отстояла перед самой собой, рушился у нее на глазах. — Ничего не было.

Ее слова прозвучали жалко и неубедительно даже для нее самой. Как можно было объяснить эту сцену? Эту близость? Эту атмосферу?

Скарамучча издал короткий, удушливый смешок, лишенный всякого веселья.

— Ничего не было? — повторил он, и его голос сочился ядом. — Конечно. Вы просто обсуждали звезды. В бассейне. Почти целуясь. Ты меня за идиота держишь?

— Она сказала «нет»! — резко вмешался Тарталья, делая шаг вперед и заслоняя собой Люмин. — Ты пришел в самый последний момент и все перевернул с ног на голову. Она меня оттолкнула

— Ах, оттолкнула? — Скарамучча смерил его презрительным взглядом. — Как благородно с ее стороны. Наверное, просто заметила меня. А если бы я не пришел? Ты бы остановился, Аякс? Или она бы остановилась?

— Хватит! — рыкнул Тарталья, теряя терпение. Его дружелюбие испарилось, сменившись ледяной угрозой. — Ты унизил ее, довел до слез, а теперь смеешь обвинять? Ты хоть понимаешь, что ведешь себя как последняя мразь?

— Зато я не лицемер, который утешает девушку своего друга, чтобы затащить ее в постель! — в тон ему ответил Скарамучча.

Этот обмен репликами был последней искрой. Не говоря больше ни слова, Скарамучча обошел край бассейна и спустился по ступенькам в воду. Он шел прямо на Тарталью, не обращая внимания на то, как дорогая одежда намокает и становится тяжелой.

— Скара, не надо! — испуганно крикнула Люмин, пытаясь встать между ними, но Тарталья мягко отстранил ее за свою спину.

— Отойди, Люмин, — сказал он тихо, не сводя тяжелого взгляда со Скарамуччи.

Два парня стояли друг напротив друга по пояс в воде. Напряжение было почти физическим.

— Я же предупреждал тебя, Аякс, — прошипел Скарамучча, его лицо было в нескольких сантиметрах от лица Тартальи. — Предупреждал не лезть.

— А я предупреждал тебя не быть мудаком, — спокойно ответил Тарталья. — Похоже, мы оба плохо слушаем.

В следующий миг Скарамучча нанес удар. Резкий, короткий хук, нацеленный в челюсть. Но Тарталья был готов. Он был выше, сильнее и, в отличие от пьяного от ярости и алкоголя Скарамуччи, его разум был холоден. Он легко уклонился, и кулак Скарамуччи лишь со свистом пролетел мимо.

Воспользовавшись потерей равновесия противника, Тарталья схватил его за плечи и с силой толкнул под воду.

— Остынь, — ледяным тоном произнес он.

Скарамучча вынырнул, отфыркиваясь и кашляя, его глаза горели чистой ненавистью. Он снова бросился на Тарталью. Началась уродливая, отчаянная возня. Это была не красивая драка из фильма, а хаотичная, злая потасовка двух людей в воде, мешающей им двигаться. Удары, брызги, глухие звуки столкновений тел. Люмин смотрела на это с ужасом, зажав рот рукой.

— Прекратите! Пожалуйста, прекратите! — кричала она, но они ее не слышали.

В конце концов, Тарталья, использовав свое преимущество в силе, сумел заломить Скарамучче руку за спину и прижать его к бортику бассейна.

— Успокоился? — выдохнул он, тяжело дыша.

Скарамучча не отвечал, только пытался вырваться, его грудь тяжело вздымалась. Он проиграл. Проиграл во всем. Он посмотрел мимо плеча Тартальи на Люмин. На ее испуганное, заплаканное лицо. И в его взгляде больше не было гнева. Только холодная, выжженная пустота и окончательное презрение.

— Я поверил, что ты другая, — прохрипел он, обращаясь к ней. — А ты оказалась такой же, как все. Лицемерная предательница.

Тарталья с отвращением оттолкнул его от себя.

— Убирайся отсюда, пока я тебя не утопил.

Скарамучча, пошатываясь, вылез из бассейна. Вода стекала с его одежды, оставляя темные лужи на светлой плитке. Он не стал ничего говорить. Он бросил на них обоих последний взгляд, полный ненависти и разочарования, и, не оглядываясь, пошел прочь.

Люмин догнала его уже у выхода из сада, схватив за мокрый рукав толстовки. Он резко остановился и обернулся. Его лицо было бледным и непроницаемым, а в глазах — лед.

— Что тебе еще нужно? — спросил он безжизненным голосом.

— Пожалуйста, выслушай! — взмолилась она, задыхаясь от бега и подступающих рыданий. — Я клянусь, ничего не было! Он просто… он меня утешал, а потом мы дурачились! Я оттолкнула его! Я сказала «нет»! Пожалуйста, поверь мне!

Она смотрела на него с отчаянной мольбой, цепляясь за его руку, как за последнюю надежду. Но ее слова, ее оправдания, казалось, лишь укрепляли его в своей правоте. На его губах появилась кривая, горькая усмешка.

— Утешал он тебя… Конечно. А я тебя унизил, да? Оскорбил? Бедная, несчастная Люмин.

Его цинизм, его полное нежелание слышать ее, его искаженная интерпретация событий — все это вдруг всколыхнуло в ней не только отчаяние, но и гнев. Гнев от этой вопиющей несправедливости.

— Да! — ее голос окреп, зазвенев от ярости. — Ты меня унизил! А знаешь, что я сделала до этого? Я простила тебе измену! Я закрыла глаза на то, что ты целовался с Моной!

Она бросила ему в лицо тот самый факт, который они оба так старательно замалчивали. Лицо Скарамуччи на мгновение дрогнуло.

— Значит, тебе целоваться с Моной можно, а когда мне плохо, когда ты сам доводишь меня до слез, я должна страдать в одиночестве и не имею права даже на дружескую поддержку?! — кричала она ему в лицо. — Какое ты имеешь право судить меня после того, что сделал сам?!

Она ждала, что он взорвется. Что он начнет отрицать, кричать в ответ. Но он этого не сделал. Скарамучча смотрел на нее долго, безмолвно. А потом он очень медленно и аккуратно убрал ее руку со своего рукава.

— Ты права, — сказал он тихо, и в его голосе не было ни капли раскаяния. Только холодная, окончательная ясность. — Я изменил. А ты чуть не изменила в ответ. Значит, мы оба хороши. И значит, все это, — он обвел рукой воображаемый круг, обозначая их отношения, — было ошибкой с самого начала. Спасибо, что открыла мне на это глаза. Мы расстаёмся.

Не сказав больше ни слова, он развернулся и ушел, на этот раз окончательно. Люмин осталась стоять одна посреди темного сада. Он не просто ушел. Он взял ее праведный гнев, ее главный аргумент, ее боль — и использовал это против нее. Он вывернул все так, будто это она помогла ему принять «правильное» решение. Он не просто бросил ее. Он заставил ее почувствовать себя соучастницей этого разрыва.

Ноги подкосились, и она медленно опустилась на холодную землю. Тарталья, который все это время наблюдал за ними издалека, подбежал к ней, накидывая на ее плечи свой пиджак.

— Люмин? Эй, Люмин…

Но она его не слышала. Она обхватила себя руками и просто смотрела в темноту, куда он ушел. И если раньше ее мир просто рухнул, то теперь его остатки еще и растоптали, не оставив ничего, кроме пепла.

Тишина, повисшая в саду после ухода Скарамуччи, была тяжелее, чем толща воды в бассейне. Люмин все еще сидела на земле, сжимая колени руками. Её трясло — теперь уже не от холода, а от шока. В ушах набатом билась последняя фраза: «Мы расстаёмся». И еще одна, более страшная: «Ты оказалась такой же, как все».

Она чувствовала, как к горлу подступает тошнота. Ей казалось, что она испачкана. Вся эта ситуация, этот неслучившийся поцелуй, эти мокрые вещи, этот скандал — все это выглядело грязно, пошло и непоправимо.

Тарталья сделал осторожный шаг к ней.

— Люмин… — тихо позвал он. В его голосе больше не было ни веселья, ни той наглой уверенности, с которой он тянул её в воду. Только глухая, тяжелая вина. — Тебе нужно встать. Ты замерзнешь.

Он протянул руку, чтобы помочь ей подняться, но реакция Люмин была мгновенной и резкой. Она дернулась от его ладони, как от огня, и вскочила на ноги сама, едва не поскользнувшись на мокрой плитке.

— Не трогай меня! — выкрикнула она. Голос сорвался на визг. — Не подходи ко мне!

Тарталья замер с поднятой рукой, словно наткнувшись на невидимую стену.

— Люмин, послушай…

— Что послушать?! — её глаза, покрасневшие и полные слёз, метали молнии. — Что ты скажешь? Что так и должно было случиться? Ты доволен? — она судорожно всхлипнула, обхватив себя плечами. — Он ушел. Он считает меня предательницей. И он прав… Господи, он прав.

— Он не прав, — твердо сказал Тарталья, делая еще одну попытку приблизиться, но тут же останавливаясь под её бешеным взглядом. — Он манипулятор, Люмин. Он вывернул все наизнанку, чтобы не чувствовать себя виноватым за собственную измену. Ты не предавала его.

— Я почти поцеловала тебя! — крикнула она ему в лицо, и эти слова повисли в морозном воздухе белым облаком пара. — Я позволила этому случиться. Я забыла о нем, о нас, обо всем… Потому что ты… ты…

Она не договорила. Она не могла найти слов, чтобы описать ту смесь благодарности и ненависти, которую сейчас испытывала к нему. Он спас её от боли, но он же и стал причиной её краха.

— Уходи, — прошептала она, отступая назад, к выходу с террасы. — Я не хочу тебя видеть.

— Я не могу оставить тебя одну в таком состоянии, — Тарталья говорил спокойно, но в его глазах читалось напряжение. — На улице минус. Ты вся моклая. Садись в машину, я отвезу тебя домой. Обещаю, я слова не скажу. Просто довезу.

— Нет! — она мотнула головой, срывая с плеч его пиджак, который он накинул на нее ранее. Ткань шлепнулась на мокрую плитку между ними. — Мне ничего от тебя не нужно. Ни помощи, ни жалости, ни твоих оправданий. Оставь меня в покое!

Тарталья дернулся было следом. Инстинкт кричал ему догнать, схватить, затащить в свою теплую машину силой, если придется. Но он заставил себя остановиться у арки выхода.

Если он сейчас подойдет, он только подтвердит слова Скарамуччи. Он станет тем самым навязчивым кошмаром, от которого она бежит. Он остался в тени, наблюдая.

Люмин выбежала за ворота и прижалась спиной к ледяной кирпичной кладке забора. Адреналин схлынул, и холод навалился на нее с чудовищной силой. Зубы стучали так, что сводило челюсть. Мокрая одежда превращалась в ледяной панцирь, обжигая кожу.

Она попыталась достать телефон трясущимися руками. Пальцы не слушались, скользили по мокрому экрану. С третьей попытки она разблокировала его и ткнула в иконку такси. «Эконом», «Комфорт» — плевать. Лишь бы быстрее.

«Поиск машины… 2 минуты».

Эти две минуты показались вечностью. Она стояла, обхватив себя руками, и смотрела на пустую дорогу, глотая слезы. Ей казалось, что если она сейчас закроет глаза, то просто упадет и не встанет.

Наконец, из-за поворота показались фары. Желтое такси притормозило у обочины. Люмин рванула дверцу и буквально упала на заднее сиденье.

— Девушка, вы… о господи, вы же насквозь мокрая! — воскликнул водитель, глядя на нее в зеркало заднего вида. — Печку включить?

— Домой, — только и смогла выдавить она, называя адрес сквозь стук зубов. — Просто поехали домой. Пожалуйста.

Машина тронулась. Тарталья, стоявший в тени у ворот, проводил взглядом удаляющиеся красные огни такси. Он выдохнул облако пара. Хорошо. Она не пошла пешком. Она в тепле.

Но этого было мало. Таксист довезет её до подъезда, а что дальше? Она одна, в пустой квартире, разбитая и, скорее всего, заболевающая.

Он с силой сжал кулаки, чувствуя, как злость на самого себя пульсирует в висках. Он не мог поехать за ней. Она ясно сказала: «Уходи». Но он не мог и просто оставить все так.

Тарталья резко вытащил из кармана телефон. Пальцы быстро нашли нужный контакт. Гудки шли долго.

— Да? — раздался в трубке настороженный голос Кэ Цин.

— Кэ Цин, это Тарталья, — быстро заговорил он. — Слушай внимательно и не перебивай. Люмин только что уехала с вечеринки на такси.

— Что? Почему на такси? Где Скара? — голос Кэ Цин мгновенно стал жестким.

— Они расстались. Все… очень плохо, — он запнулся. — Она вся мокрая после бассейна, а на улице мороз. Она в истерике. Она запретила мне приближаться к ней, так что я не могу поехать следом.

— Что ты натворил, Тарталья? — ледяным тоном спросила Кэ Цин.

— Неважно, что я натворил. Важно, что ей нужна помощь, — рявкнул он, теряя терпение. — Я не могу к ней поехать, она меня сейчас ненавидит. Но ты должна. Пожалуйста, Кэ Цин. Езжай к ней. Прямо сейчас. Убедись, что она примет лекарства и не наделает глупостей.

— Я еду, — коротко бросила Кэ Цин, и в её голосе слышался звук ключей от машины. — А с тобой мы поговорим позже.

Она сбросила вызов. Тарталья опустил телефон и посмотрел на темный пиджак, который Люмин бросила на землю. Он поднял его, стряхнул грязь, но надевать не стал. Холод пробирал до костей, но это было меньшее из зол. Главное, что теперь к ней едет та, кого она не прогонит.

* * *

Такси высадило её у ворот общежития. Люмин с трудом расплатилась трясущимися руками, чуть не выронив телефон, и побрела к своему корпусу.

В общежитии было шумно, как и всегда в субботу вечером. Из приоткрытых окон неслась музыка, где-то смеялись компании, кто-то громко выяснял отношения по телефону у входа. Люмин проскользнула мимо вахтерши, стараясь не поднимать головы, чтобы та не заметила её состояния — мокрых волос, с которых капала вода, и бледного, как у мертвеца, лица.

Лифт не работал. Ей пришлось подниматься на четвертый этаж пешком. Каждый шаг давался с трудом, ноги были ватными, а мокрая одежда липла к телу ледяной коркой.

Добравшись до своей комнаты, она дрожащими пальцами кое-как попала ключом в замок. Дверь захлопнулась, отрезая её от шума коридора.

Темнота. Тишина. Пустота. Люмин не стала включать свет. Она просто сползла по двери на пол, чувствуя, как силы окончательно покидают её. Зубы выбивали дробь. Ей нужно было в душ, нужно было согреться, но она не могла заставить себя пошевелиться. Ей казалось, что если она сейчас снимет эту мокрую одежду, то вместе с ней сдерет с себя и кожу.

Она кое-как стянула с себя промокшие насквозь джинсы и блузку, бросив их грязной кучей прямо у порога. На ощупь нашла на стуле свою старую, растянутую толстовку и натянула её на голое тело. Ткань была сухой, но Люмин все равно колотило. Холод был не снаружи. Он был внутри.

Она забралась на кровать, с головой укрывшись одеялом, и свернулась в тугой комок, пытаясь унять дрожь. Телефон вибрировал где-то в кармане мокрых джинсов, но ей было все равно. Пусть звонят. Пусть пишут. Для неё этот мир перестал существовать.

Она не знала, сколько времени пролежала так — десять минут или час. Проваливаясь в какое-то липкое, болезненное забытье, где снова слышала плеск воды и голос Скарамуччи.

Резкий, настойчивый стук в дверь вырвал её из оцепенения. Люмин вздрогнула и зажмурилась. «Уходите. Никого нет дома». Стук повторился. Громче. Агрессивнее.

— Люмин! — голос из коридора был приглушенным, но знакомым. — Люмин, открывай!

Кэ Цин. Люмин плотнее закуталась в одеяло, зажав уши руками. Она не хотела никого видеть. Она не хотела объяснять, почему она моклая, почему она одна, почему её жизнь рухнула. Кэ Цин будет задавать вопросы. Кэ Цин будет требовать ответов.

— Люмин, я знаю, что ты там! — Кэ Цин не унималась. Она забарабанила кулаком по дереву с такой силой, что дверь, казалось, задрожала. — Вахтерша сказала, что ты вошла десять минут назад! Открывай немедленно!

— Уходи… — прошептала Люмин в подушку, зная, что подруга её не услышит.

— Если ты сейчас же не откроешь, я пойду за запасным ключом к коменданту! — пригрозила Кэ Цин. В её голосе звенела сталь, но за ней скрывалась паника. — Я скажу, что тебе плохо. Я вынесу эту дверь, Люмин! Я не шучу!

Люмин знала: она не шутит. Кэ Цин никогда не бросала слов на ветер. Если она решила войти — она войдет.

С трудом, превозмогая слабость и головокружение, Люмин спустила ноги с кровати. Пол качнулся. Она пошатнулась, схватилась за спинку стула. Её знобило так сильно, что зубы клацали.

Она подошла к двери и, не включая свет, щелкнула замком. Дверь тут же распахнулась, едва не ударив её. На пороге стояла Кэ Цин — взъерошенная, пакетом из аптеки в руках.

— Господи… — выдохнула Кэ Цин.

Её строгий взгляд мгновенно сменился ужасом. В свете коридорной лампы Люмин выглядела пугающе: мертвенно-бледная кожа, синие губы, лихорадочный блеск в глазах и мокрые, спутанные волосы, прилипшие ко лбу.

— Ты ледяная, — Кэ Цин бросила пакет на пол, захлопнула дверь ногой и шагнула к подруге. Она коснулась ладонью лба Люмин и тут же отдернула руку. — У тебя жар.

— Я… я просто замерзла, — голос Люмин был хриплым, чужим. — Кэ Цин, я хочу спать…

— Никакого спать, пока мы тебя не согреем, — Кэ Цин действовала быстро и решительно, как генерал на поле боя. Никаких лишних вопросов, никаких «как ты». Она видела состояние и устраняла угрозу. — В ванную. Живо.

— Я не могу…

— Можешь. Иначе завтра ты проснешься с пневмонией в больнице. Пошли.

Она подхватила Люмин под руку, чувствуя, как ту сотрясает крупная дрожь, и практически потащила её в маленькую ванную комнату. Кэ Цин включила горячую воду на полную мощность, наполняя тесное помещение паром.

— Раздевайся, — скомандовала она, поворачиваясь к Люмин.

Кэ Цин бросила быстрый взгляд на кучу мокрой одежды у порога. Грязные джинсы, насквозь промокшая блузка — все это валялось жалкой, бесформенной грудой, а на дешевом линолеуме уже натекла приличная лужа. Это зрелище — праздничная одежда, превратившаяся в грязные тряпки — почему-то разозлило Кэ Цин больше всего. Это выглядело как место преступления.

Люмин стояла посреди ванной, безучастно глядя на льющуюся воду. Слёзы снова покатились по её щекам, смешиваясь с каплями воды с волос.

— Он бросил меня, Кэ Цин… — прошептала она, и её плечи затряслись в рыданиях. — Он сказал… он сказал, что я предательница. А я ведь ему измену простила…

Кэ Цин шагнула к ней и крепко обняла, прижимая мокрую, дрожащую подругу к себе, не заботясь о том, что вода намочит и её одежду.

— Тш-ш-ш, — жесткость ушла из её голоса, уступив место мягкости. Она гладила Люмин по спутанным волосам. — Все потом. Сначала ты согреешься. Я здесь. Я с тобой. Никто тебя больше не обидит.

Люмин уткнулась лицом ей в плечо и, наконец, разрыдалась в голос, выпуская всю боль, страх и унижение этого вечера, пока шум воды заглушал её крик. Кэ Цин держала её, глядя в стену тяжелым, немигающим взглядом. Она вспомнила панический голос Тартальи в телефоне.

«Что бы там ни произошло, — подумала Кэ Цин, чувствуя, как дрожит в её руках подруга, — Скарамучче лучше не попадаться мне на глаза. Я его уничтожу».

* * *

Утро не принесло облегчения. Оно пришло тяжелой, свинцовой головной болью и резью в глазах. Люмин проснулась от того, что ее трясло, хотя она лежала под двумя одеялами. Горло саднило так, словно она наглоталась битого стекла.

Она с трудом разлепила глаза. Комната плыла. На стуле рядом с кроватью сидела Кэ Цин — с ноутбуком на коленях, но с темными кругами под глазами. Видимо, она не спала всю ночь, карауля подругу.

— Проснулась? — Кэ Цин тут же отложила ноутбук и приложила прохладную ладонь ко лбу Люмин. — Тридцать восемь и пять. Я так и знала.

Люмин попыталась что-то сказать, но из горла вырвался только хриплый кашель.

— Молчи. Тебе нельзя разговаривать, — строго сказала Кэ Цин, протягивая ей стакан с теплой водой и пару таблеток. — Пей.

Люмин послушно проглотила лекарство. Её взгляд скользнул по тумбочке, ища телефон. Он лежал там, черный, выключенный. Как надгробие.

— Он… не звонил? — прошептала она, и голос её дрогнул. Она ненавидела себя за этот вопрос. После всего, что Скарамучча сделал, она все еще ждала. Ждала, что он остынет. Что поймет, что перегнул. Что придет извиняться, как делал это раньше после крупных ссор.

Кэ Цин поджала губы. В её взгляде мелькнула жалость пополам с злостью.

— Твой телефон выключен, Люмин. И я советую ему оставаться выключенным.

— Кэ Цин…

— Нет, — отрезала подруга. — Никто не звонил на мой номер. Ни он, ни его друзья. Тишина.

Слова ударили больнее, чем пощечина. Тишина. Значит, он действительно все решил. Значит, он уже рассказал свою версию Итто и Томе, и они поверили. Они вычеркнули её.

Люмин отвернулась к стене, чувствуя, как горячие слезы снова наворачиваются на глаза.

— Эй, не смей, — голос Кэ Цин смягчился. — Тебе нельзя плакать, нос и так не дышит. Лучше поешь. Тебе нужны силы.

Она встала и вышла в коридор общежития, вернувшись через минуту с большим бумажным пакетом. От него пахло чем-то невероятно вкусным — куриным бульоном с имбирем, свежей выпечкой и цитрусами. Это явно была еда не из студенческой столовой и даже не из ближайшего супермаркета. Это пахло дорогим рестораном.

Кэ Цин начала доставать контейнеры: горячий суп, нарезанные фрукты, дорогие витамины, спрей для горла, который стоил как половина стипендии Люмин. Она нахмурилась, глядя на это изобилие.

— Это ты принесла? — спросила Люмин подозрительно.

Кэ Цин замерла с контейнером супа в руках. Она на секунду отвела взгляд.

— Это стояло под дверью, когда я выходила за водой, — уклончиво сказала она.

Сердце Люмин пропустило удар. Скара? Неужели это он? Слабая, предательская надежда вспыхнула в груди.

— Это он? — выдохнула Люмин, приподнимаясь на локтях. — Скара принес?

Кэ Цин тяжело вздохнула и посмотрела ей прямо в глаза. Она не умела врать.

— Нет, Люмин. Это не Скара.

Надежда погасла так же быстро, как и вспыхнула, оставив после себя пепел разочарования.

— Тогда кто?

— Тарталья.

Имя прозвучало в тишине комнаты как ругательство. Люмин отшатнулась от протянутого контейнера, словно там был яд.

— Убери это, — резко сказала она. — Выброси.

— Люмин…

— Я сказала, выброси! — крикнула она, закашлявшись. — Мне ничего от него не нужно! Это он во всем виноват!

— В чем «во всем»? — Кэ Цин поставила контейнер на стол и скрестила руки на груди. Её взгляд стал цепким. — Он сказал мне по телефону только то, что вы расстались и ты вымокла. Но судя по твоей реакции, там было что-то еще. Что произошло, Люмин?

Люмин замерла. Слёзы снова подступили к горлу, горячие и злые. Ей было стыдно рассказывать. Стыдно признаваться даже лучшей подруге, что она почти изменила. Что она дала слабину.

— Он… — голос Люмин дрожал. — Мы дурачились в бассейне. Прыгнули в одежде… Игрались… А потом… потом мы остановились. И он… он хотел меня поцеловать.

Глаза Кэ Цин расширились, но она молчала, давая договорить.

— И я почти позволила ему, Кэ Цин, — прошептала Люмин, закрывая лицо ладонями. — Я почти ответила. Но в последний момент оттолкнула. Я сказала «нет». А потом пришел Скара. Он увидел нас. И он решил, что… что все было.

— И он не поверил тебе? — тихо спросила Кэ Цин.

— Нет. Он сказал, что я предательница. Что я такая же, как он, — Люмин всхлипнула. — А Тарталья… он полез в драку. Он защищал меня, но сделал только хуже. Скара теперь думает, что мы целовались. Что я врала ему. Хотя сам же целовался с Моной!

Кэ Цин медленно выдохнула. Теперь пазл сложился. Злость на лице подруги сменилась задумчивостью.

— Значит, Скарамучча, который сам изменил тебе, бросил тебя из-за того, что ты НЕ поцеловала другого парня? — уточнила она ледяным тоном. — Потрясающая логика.

— Это Тарталья виноват, что создал такую ситуацию! — упрямо повторила Люмин, хотя в глубине души понимала, что Скарамучча просто искал повод. — Если бы он не полез ко мне с этими своими глазами, с этим… «ты красивая»… ничего бы не было! Ведь такой дружелюбный, заботливый… А я повелась… «Ой, какой хороший друг, какой хороший тренер»! Я такая идиотка…

— Ты не идиотка. Даже если бы Тарталья не полез, ты бы все равно заболела, сидя на морозе, а Скарамучча все равно нашел бы к чему придраться, — жестко парировала Кэ Цин. — Слушай меня. Я не фанатка Аякса. То, что он полез к занятой девушке — это низко. Но прямо сейчас он единственный, кто привез тебе лекарства и еду, пока твой «праведный» Скарамучча где-то развлекается, считая себя жертвой.

— Я не буду это есть, — упрямо повторила Люмин.

— Будешь, — Кэ Цин села на край кровати. — Потому что ты больна, а я не позволю тебе умереть от голода из-за мужских разборок. Мы используем его ресурсы, чтобы поставить тебя на ноги. Считай это моральной компенсацией за то, что он полез не в свое дело.

— Я не хочу быть ему должной, — пробурчала Люмин, но сопротивлялась уже слабее. Желудок предательски скрутило от голода.

— Ты и не будешь, — Кэ Цин открыла крышку, и аромат стал еще насыщеннее. — Считай, что это благотворительность. А вот если ты сляжешь в больницу, мне придется таскать тебе передачки через весь город. Пожалей хотя бы меня.

Этот аргумент сработал. Люмин не хотела быть обузой. Она с тяжелым вздохом кивнула и взяла ложку.

Первая ложка далась тяжело, словно она глотала камни. Но бульон был горячим, пряным, с идеальным балансом соли и имбиря. Он обжег больное горло, принося странное облегчение. Люмин съела вторую ложку, потом третью. Тепло разлилось по телу, немного унимая дрожь.

— Вкусно? — нейтрально спросила Кэ Цин, наблюдая за ней.

— Терпимо, — соврала Люмин, вытирая уголок рта. Она ненавидела этот суп. Ненавидела за то, что он был вкусным. За то, что его принес тот, кого она должна презирать.

Покончив с едой, она выпила еще одну порцию таблеток. Глаза начали слипаться сами собой — лекарства и сытость делали свое дело.

— Спи, — Кэ Цин поправила ей одеяло. — Я буду здесь. Никуда не уйду.

Люмин хотела что-то возразить, поблагодарить, но язык уже заплетался. Через минуту её дыхание выровнялось. Она провалилась в тяжелый, но уже более спокойный сон без сновидений.

Кэ Цин посидела еще пару минут, глядя на бледное лицо подруги. Убедившись, что Люмин крепко спит, она бесшумно встала, взяла свой телефон и вышла из комнаты в пустой коридор общежития.

Её лицо, до этого мягкое и заботливое, мгновенно окаменело. Она нашла во входящих номер, с которого ей звонили ночью. «Рыжий придурок» — мысленно окрестила она контакт, прежде чем нажать на вызов. Он ответил почти сразу.

— Как она? — голос Тартальи был напряженным, без тени его обычной игривости.

— Жива, — сухо ответила Кэ Цин, прислонившись спиной к обшарпанной стене коридора. — Температура высокая, но она выпила таблетки. Она поела.

На том конце послышался шумный выдох, похожий на облегчение.

— Хорошо. Ей что-то еще нужно? Я могу сбегать в аптеку, если что-то забыл…

— Ей нужно, чтобы ты исчез, — перебила его Кэ Цин ледяным тоном. — Люмин рассказала мне про бассейн, Аякс. Про то, как ты полез целоваться.

Тарталья замолчал. Пауза затянулась.

— Я так и думал, — наконец сказал он глухо.

— Ты воспользовался ситуацией, — чеканила каждое слово Кэ Цин. — Она была уязвима, ревела, а ты решил подловить момент. Это было низко. Из-за твоей несдержанности Скарамучча получил идеальный повод сделать её виноватой. Ты понимаешь, что ты просто дал ему козырь в руки? Теперь он жертва, а она ему «изменила».

— Я знаю, — неожиданно просто согласился он. Никаких оправданий. — Я облажался, Кэ Цин. Я видел, как он её доводит, и у меня просто планка упала. Хотел как лучше, а вышло… как всегда. Но я не хотел её подставлять.

— Но подставил, — Кэ Цин сузила глаза. — Теперь слушай меня внимательно. Спасибо за суп и лекарства. Я знаю, что это стоило недешево, и ценю, что ты потратился. Но на этом твоя помощь заканчивается. Не пиши ей. Не звони. Не карауль после пар. Дай ей прийти в себя. Если я узнаю, что ты снова на неё давишь — я тебе устрою ад. И поверь, мне для этого не нужны кулаки.

— Я не подойду, — твердо ответил Тарталья. — Пока она сама не захочет. Я обещаю.

— Вот и отлично. Держи слово.

Кэ Цин хотела сбросить вызов, но голос Тартальи остановил её.

— Кэ Цин?

— Что еще?

— Если Скарамучча… или его друзья… начнут её доставать. Или если ей станет хуже… Напиши мне. Пожалуйста. Я буду держаться подальше, но я хочу знать, что она в порядке.

В его голосе было столько неподдельной тревоги, что Кэ Цин на секунду замешкалась. Она ненавидела признавать это, но он действительно переживал, хоть и был тем еще дураком.

— Я подумаю, — коротко бросила она. Она нажала «отбой» и спрятала телефон в карман худи.

«Один идиот разбил ей сердце, второй — пытается склеить, но только больше режет ее осколками, — подумала Кэ Цин, возвращаясь в комнату. — Бедная Люмин».

Вернувшись в комнату, Кэ Цин убедилась, что Люмин все так же крепко спит. Дыхание подруги стало ровнее, хотя лицо все еще горело лихорадочным румянцем.

Кэ Цин села на соседний стул и достала свой телефон. Палец завис над иконкой мессенджера. В общем чате, где состояли все их общие друзья, висело устрашающее количество непрочитанных сообщений — «+452».

Она выдохнула, приготовившись к худшему, и открыла чат. рокрутив ленту на несколько часов назад, она нашла момент, когда «бомба» взорвалась.

Скарамучча

Всем спасибо за вечер. Жаль, что он закончился так.

Тома

Эй, ты чего? Вы куда пропали с Люми?

Итто

Мы собирались в караоке, вы с нами?

Скарамучча

Я — нет. А Люмин, наверное, занята. У неё теперь новая компания.

Синобу

О чем ты?

Скарамучча

Спросите у неё, как она провела время в бассейне с Тартальей. Пока я искал её, чтобы помириться, она развлекалась с ним в воде. Я не собираюсь терпеть измену. Мы расстались.

Кэ Цин сжала телефон так, что побелели костяшки пальцев. «Сволочь», — подумала она. — «Какая же расчетливая сволочь. «Пока я искал её, чтобы помириться»? Серьезно?!»

Дальше шел хаос.

Итто

ЧЕГО??? С ТАРТАЛЬЕЙ? Ты серьезно щас?

Тома

Скара, погоди. Ты уверен, что все правильно понял? Это на Люмин совсем не похоже. Вы оба были на взводе…

Синобу

Скара, где сейчас Люмин? Ты оставил её там?

Скарамучча

Ах, так вы теперь её защищаете? Я пишу, что видел их вместе, а вы мне не верите?

Отличные друзья. Спасибо за поддержку…

Скарамучча вышел из чата

Итто

Эээ… че это было?

Тома

Он пьян и на эмоциях. Но блин, если он её там оставил… это плохо.

Янь Фэй

Я звоню Люмин, она не берет. Что вообще произошло на этой вечеринке. @Кэ Цин, может у тебя получится дозвониться?

Синобу

Надо ждать утра. Скара сейчас наговорит, а потом жалеть будет. Главное, чтобы Люмин была в порядке

Кэ Цин, читая это, почувствовала странное облегчение, смешанное с еще большей злостью на Скару. Его план настроить всех против Люмин провалился. Друзья не дураки. Они знают, кто из них двоих королева драмы, а кто — адекватный человек.

Но сам факт того, что Скарамучча попытался «утопить» Люмин, а когда ему задали логичные вопросы — сбежал, хлопнув дверью, говорил о нем красноречивее любых слов. Кэ Цин решила остановить панику.

Кэ Цин

Для всех, кто волнуется: Люмин у себя, она заболела (температура 39). Скара бросил её одну, мокрую на морозе, поэтому она сейчас не в состоянии отвечать на этот бред. Никакой измены не было. Скара увидел то, что хотел увидеть.

Спасибо тем, кто включил голову и не поверил в эту чушь сразу.

Тома

Как хорошо, она дома. Кэ Цин, если что-то нужно — пиши. Я попробую поговорить со Скарой, когда он протрезвеет

Итто

Во дает… Ну Скара дает. Передавай мелкой, чтоб выздоравливала! Мы за неё!

* * *

Скарамучча метался по комнате, как загнанный зверь. Он уже трижды проверил телефон. Тишина. Абсолютная, звенящая тишина, от которой закладывало уши.

Мона сидела за столом с чашкой кофе и наблюдала за ним с растущим раздражением. Её терпение было не бесконечным. Он приперся к ней посреди ночи, мокрый, злой, нёс какой-то бред про бассейн, переспал с ней, а теперь вел себя так, будто она — мебель.

— Ты можешь сесть? — наконец не выдержала она. — У меня от твоего мельтешения голова кружится.

Скара резко остановился и посмотрел на нее безумным взглядом.

— Почему она не пишет? — спросил он, скорее у пустоты, чем у Моны. — Она всегда пишет. Даже когда я виноват, она пишет первая. А тут…

— Может, потому что ты её бросил? — язвительно предположила Мона, делая глоток кофе. — Обычно после этого люди не пишут.

— Нет, ты не понимаешь! — он взъерошил волосы. — Если она молчит, значит, ей есть что скрывать. Значит, она сейчас с ним! Точно с ним. Утешается в объятиях этого рыжего ублюдка. Я так и знал!

Он схватил со стола пачку сигарет, но руки дрожали так сильно, что он не мог вытащить ни одной. В голове крутилась навязчивая мысль, от которой становилось холодно в животе: «Что, если там ничего не было?»

Картинка всплыла перед глазами: Люмин, дрожащая, в мокрой одежде, смотрит на него с мольбой. «Скара… Ничего не было!»

Если она говорила правду… то он оставил её там одну. Ночью. В мороз. Она могла заболеть. С ней могло что-то случиться.

«Нет!» — он с силой ударил кулаком по стене, заставив Мону вздрогнуть. — «Я видел! Я видел, как он на неё смотрел! Она хотела этого! Она предательница!»

Ему нужно было верить в это. Иначе вина сожрет его заживо. Ему нужно было ненавидеть её, чтобы не ненавидеть себя.

— Эй! — Мона встала, с грохотом поставив чашку на стол. — Хватит ломать мою квартиру! Если ты так по ней убиваешься, то вали к ней!

— Заткнись! — рявкнул Скара, поворачиваясь к ней. Его лицо перекосило от ярости. — Я не убиваюсь! Я просто… я просто в бешенстве от того, что меня водили за нос!

— Ты в бешенстве, потому что облажался, — холодно отрезала Мона. — Ты пришел ко мне, чтобы доказать себе, что ты крутой и независимый. Но ты жалок, Скара. Ты стоишь тут, в моей спальне, и думаешь только о ней. Это унизительно. Для меня. Я не собираюсь быть запасным вариантом. Пошел вон. И не приходи, пока не придешь в себя.

— Ой, да кому ты нужна, Мона… Один раз поцеловались, и ты думаешь, у нас любовь до гроба? Чего вообще приехала, из-за тебя всё это и началось!

Звук пощечины был звонким и коротким. Голова Скары дернулась в сторону.

— Вон, — тихо сказала Мона. Её глаза горели ледяным огнем.

Скарамучча замер, прижав руку к щеке. Реальность начинала просачиваться сквозь пелену его безумия. Он умудрился за 12 часов потерять девушку, рассориться с друзьями, а теперь его выгоняла даже любовница.

— Да пошла ты, — бросил он, хватая свою куртку. — Больно надо.

Он вылетел из квартиры, хлопнув дверью так, что посыпалась штукатурка. Оказавшись на лестничной клетке, он снова схватился за телефон

«Ну же, Люмин. Напиши хоть слово. Напиши, что я козел. Напиши, что ненавидишь. Только не молчи», — но экран оставался черным.

* * *

Скарамучча влетел в ВИП-комнату их любимого бара, где даже днем царил полумрак. Дотторе и Синьора уже были там. Дотторе лениво листал что-то в планшете, попивая эспрессо, а Синьора с идеальным маникюром помешивала коктейль.

— О, явился именинный сюрприз, — протянул Дотторе, не поднимая глаз. — Мы уж думали, ты не придешь. Стыдно, небось?

— Заткнись, Дотторе. Мне нужна выпивка, — Скарамучча рухнул на диван, игнорируя тон друга.

— Тебе нужен намордник, — ледяным тоном произнесла Синьора. Она сняла очки и посмотрела на него тяжелым, недобрым взглядом. — Ты понимаешь, что ты устроил вчера? Это был мой день рождения, Скара. Я планировала шикарную вечеринку, а получила дешевую мыльную оперу с криками и мордобоем в бассейне.

— Она изменила мне! — огрызнулся Скарамучча, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Прямо там! С Тартальей!

— Ой, не начинай, — Синьора поморщилась, словно от головной боли. — Я видела записи с камер, милый. Тарталья полез к ней, она отшатнулась, а потом прилетел ты и начал орать как резаный. Ты испортил мне финал вечера. Половина гостей уехала, потому что атмосферу ты убил напрочь.

— Ты… смотрела камеры?

— Естественно, — усмехнулся Дотторе. — Мы же должны были понять, кто платит за сломанный шезлонг. Спойлер: платишь ты.

— Так значит, вы знаете, что он к ней лез! — Скарамучча ухватился за это как за соломинку. — Значит, я был прав!

— Ты был прав в том, что Чайльд — наглый ублюдок. Мы это с детства знаем, — Синьора закатила глаза. — Но ты не был прав в том, чтобы бросать Люмин там одну и устраивать сцену ревности. Ты мог просто набить морду Аяксу и увести свою девушку домой. Как мужик. А ты что сделал? Разрыдался и убежал?

— Я не рыдал! — взвился Скарамучча.

— Ты истерил, — поправил Дотторе. — И, честно говоря, это было жалко. Аякс, конечно, поступил грязно, подкатив к ней. Но он хотя бы остался разгребать дерьмо, пока ты бежал к Моне зализывать раны. Кстати, как она? Еще не выгнала тебя?

Скара инстинктивно коснулся щеки, которая все еще горела после пощечины Моны. Дотторе заметил этот жест и расхохотался.

— Бинго! И там не сложилось.

— У Моны всегда был сильный удар, — усмехнулась Синьора.

— Вы чьи вообще друзья?! — выкрикнул Скарамучча, вскакивая. — Я думал, «старая гвардия» своих не бросает!

— Мы и не бросаем, — холодно сказала Синьора. — Мы просто говорим тебе правду, потому что остальные боятся твоих истерик. Ты облажался, Скара. Ты испортил мне праздник, ты потерял Люмин, ты получил по морде от Тартальи, затем от Моны, и теперь ты один.

— Тарталья тоже ваш друг, — прошипел Скарамучча. — А он увёл мою девушку.

— Он не увёл, — зевнул Дотторе. — Ты её выкинул. А он просто подобрал. Это разные вещи. В мире хищников, мой друг, нельзя оставлять добычу без присмотра, особенно такую вкусную, как Люмин. Ты расслабился.

— Да пошли вы, — Скарамучча понял, что здесь поддержки не будет. Здесь был только холодный анализ его провала.

— Эй, Скара! — окликнула его Синьора. — В следующий раз, когда решишь устроить драму, делай это не на моем празднике.

Скарамучча вылетел из клуба, чувствуя, как его трясет от бешенства и бессилия. Даже Синьора, которая никогда особо не любила Люмин, сейчас смотрела на него как на грязь.