Боги тоже влюбляются (гет)

От лица Стивена

Первое ощущение было — ледяной провал. Не боль, а пустота там, где раньше был Шум. Того едкого, ядовитого, постоянно нашептывающего голоса больше не было. Но это не было освобождением. Это было похоже на ампутацию. Я чувствовал, что от меня что-то оторвали, и теперь на этом месте зияет рана, заполненная вакуумом.

Я попытался пошевелиться, ещё не осознавая, где я нахожусь, и каждый миллиметр движения отозвался невнятной, тягучей тяжестью. Тело казалось чужим, инертным грузом, еле связанным с моим разумом тонкими, перебитыми нитями. Мышцы были ослаблены настолько, что элементарное движение требовало нетмоверных усилий, а конечности ощущались так, будто были налиты свинцом. Где я? Я не мог сфокусироваться. Окружающее пространство было смазанным, нереальным. Осознание того, где я нахожусь ещё не пробилось сквозь пелену. Я чувствовал себя пассажиром, запертым в разрушенном механизме, наблюдающим сквозь затуманенное стекло.

Где я? Этот вопрос был первым проблеском мысли, но он был немедленно поглощен всепоглощающим ощущением дезориентации. Сначала я не мог сфокусироваться — ни глазами, которые видели лишь расплывчатые, размытые пятна, ни разумом, который метался в панике, не находя ни одной зацепки, ни одного знакомого образа.Память была пустой, словно стертая дочиста, оставляя после себя лишь холодную, давящую пустоту. Веки были тяжелыми, а в голове стучал глухой, монотонный пульс, похожий на отдаленный бой барабанов.

Я со страхом понял, что не имею даже ощущения своего тела, как вдруг в этом вакууме появился один, неоспоримый факт, звук, ощущение, уверенность, возникшая из ниоткуда, но звучавшие громче любой другой мысли. В голове раздался внутренний голос — не воспоминание, а знание: "Стивен."

Это было моё имя. Я был в этом абсолютно уверен. Не как в отрывке информации, а как в части себя, как в ощущении конечностей. Я — Стивен.

С этой уверенностью пришла и первая трещина в стене амнезии, появились очертания знакомого, родного образа. Лицо, волосы, улыбка — "Мэнди" , и вместе с этим именем на меня обрушилась волна ощущений, слишком сильных, слишком реальных. Я вспомнил... фрагменты. Пазлы.

Я пытался собрать разрозненные, острые обломки. Перила. Высота. Её крик. Я... Я толкал её. Края перил. Я хотел...

Ужас. Чистый, панический ужас от того, что я совершил. Я помнил, как руки, не мои, но одновременно мои, сжимали её талию, и как её крик застрял в горле. Я пытался убить Мэнди. Самого дорогого для меня человека.

Я наконец с усилием, медленно открыл глаза, и мир обрушился на меня ослепляюще белым пятном, от чего я застонал. Потолок. Стерильный. Безжизненный. Я различил запах медикаментов и чистоты. Я в больнице?..

В ушах стоял непрерывный звон, будто внутри черепной коробки заклинило старый модем. А в голове проносились странные, смутные образы: чёрный, зубчатый город под свинцовым небом, будто выстроенный из распадающихся строк кода.Изумрудно-золотая вспышка, пронзающая эту черноту. Ощущение, как тонкие, ледяные нити с силой затягивают какой-то невидимый узел. Все это было бессмысленным, галлюциногенным бредом, который мой измученный мозг отказывался обрабатывать.

Я списал это на последствия дереализации. Наверное, это так выглядит, когда твой разум, привыкший к логике, дает сбой. Я был истощен не прост

о физически, а на уровне ДНК.

Вдруг я почувствовал, как кто-то берет мою руку. Тёплое, реальное, знакомое прикосновение.

— Сын! Стивен!

Я повернул голову в сторону голоса. Родители. Я узнал их. Внезапный, ошеломляющий фрагмент моей жизни вспыхнул и осел в сознании.Уверенность была инстинктивной, как нерушимый закон, связывающий нас троих.

Мамочка. Ее лицо было мокрым от слез, глаза покраснели от бессонницы и напряжения. Папа, стоявший рядом, выглядел постаревшим на десять лет: его обычно подтянутая фигура была сутулой, Но его глаза сияли чистым, неистовым облегчением.

— Ты наконец очнулся, сынок, — прошептала мама, прижимая мою руку к своей щеке.

От их присутствия исходило такое чистое, такое земное тепло, что оно на секунду заглушило ледяное эхо в моей голове.

— Мам... пап... что случилось...? —Эти несколько слов дались мне с трудом, мой голос был слабым, как шорох. Я чувствовал опустошение внутри, будто меня вывернули наизнанку, и теперь я был полым. И тут меня накрыло леденящее беспокойство, которое пересилило всё.

— И где... Мэнди?

Я боялся этого вопроса. Боялся, что они скажут, отводя взгляд: "С ней всё плохо. Из-за тебя..." Но я должен был знать.

Мама тут же начала всхлипывать, но отец успокаивающе сжал мое плечо.

— С ней всё в порядке, сынок. Она здесь.. практически не отходила от тебя, пока ты был без сознания. Она... она же тебя и спасла.

Я моргнул, пытаясь осознать услышанное.

— Спасла? Как? Мы... мы были на Башне...

Отец покачал головой, его лоб нахмурился от беспокойства.

—Ты гулял с Мэнди недалеко от Башни Уолкотт, когда тебе резко стало плохо. Какой-то приступ. Ты потерял сознание. Мэнди вызвала 911, и приехала с тобой в больницу. Она и Райан почти не отходили от тебя эти два дня.

— Гулял... недалеко от Башни? — Я почувствовал, как мой ослабленный, истерзанный разум дрожит от непонимания. Я точно помнил ржавые перила, высоту, и как Голос требовал: "ТОЛКНИ ЕЁ ВНИЗ!" Я помнил, что мы были на самой верхушке. Как, каким образом в своём состоянии я мог оказаться внизу?

— А что со мной произошло?

Родители посмотрели друг на друга.

—Ты несколько дней был без сознания, дорогой, — сказала мама, снова поглаживая мою руку, пытаясь убедить не меня, а саму себя, что все самое страшное позади.

Она прерывисто вздохнула, повернулась к отцу и продолжила, понизив голос:

—О, ты бы знал, что мы пережили. Ведь не было понятно, в чём причина. Врачи сразу начали исключать всё самое страшное. Тебе сделали все необходимые обследования, чтобы исключить кровоизлияния, травму, опухоли или воспаления.

Доктор сказал, что такое впечатление, будто твоё тело и сознание просто выключились от перегрузки, как старый компьютер.. Наверное, из-за учёбы и того проекта с кодом.

Я чувствовал, как меня отбрасывает от реальности. То, что я помнил фрагментами, никак не соотносилось с тем, что говорили родители. Или... или мой разум действительно был настолько поврежден, что я всё выдумал?

— А Мэнди? Где она сейчас? — еле слышно спросил я.

— Сейчас мы её позовем. Она ненадолго вышла, — улыбнулся отец.

Родители вышли. Я остался один, глядя на белую стену. В голове была звонкая, пугающая пустота, которую я судорожно пытался заполнить холодной, отточенной логикой, ища хоть одну зацепку, одно объяснение, которое бы восстановило привычный порядок вещей. Но ничего не сходилось. Каждая попытка построить мост через эту пропасть терпела крах. Моя картина мира была совершенно разбита, рассыпана на острые, бессмысленные осколки, и я не знал, как собрать из них цельную картинку.

— Стивен!

Я открыл глаза. Мэнди. Моя Мэнди. Живая. Она бросилась ко мне. Её движения были быстрыми, полными отчаянной, нефильтрованной эмоции. Она опустилась на колени рядом с кроватью, схватила обеими руками мою руку и прижала к своему лицу, задыхаясь от слёз.

— Ты вернулся, — прошептала она, и в её голосе была такая безусловная, такая искренняя преданность, что я почувствовал себя самым презренным человеком на свете. Я. Мог. Её. Убить. А она плачет, потому что я вернулся.

Я протянул руку к её запястью и попытался слабо сжать её ладонь, передавая этим невесомым прикосновением всю свою растерянность и радость от её появления В этот момент, когда мир сузился до нас двоих в дверях появился Райан. Мое тело мгновенно напряглось. Райан. Мой самодовольный соперник, который всегда вёл себя, как хозяин жизни, с легкой ухмылкой, демонстрируя свое неоспоримое превосходство во всем — от успехов до манеры держаться. Я ожидал увидеть эту знакомую, презрительную искорку в его глазах, ожидая, что он сейчас воспользуется моей уязвимостью или отпустит какой-нибудь язвительный комментарий.

Но Райан просто смотрел на меня. И тут я заметил, что он ведет себя совершенно по-другому. Его плечи были опущены, поза лишена привычной небрежности. Обычно его взгляд был острым, оценивающим. Сейчас он выражал сочувствие — не презрение соперника, не торжество победителя, которое я привык от него получать. Это было усталое, глубокое сочувствие.

— Рад видеть тебя в сознании, Стивен, — тихо произнес он.

Он не улыбался своей привычной, ироничной улыбкой. Он просто стоял у стены, излучая спокойную, невероятную силу. Я все еще пытался осмыслить это немыслимое сочувствие, когда Райан медленно отвернулся от нас, будто давая нам минуту наедине, но оставаясь при этом ощутимым присутствием. Он не стал подходить ближе или вмешиваться.

— Мэнди, — прошептал я, чуть сжимая её пальцы.

— Прости меня...если сможешь...

Она тут же отрицательно покачала головой, не отводя взгляда от моей руки, которую все еще крепко держала.

— Нет, не нужно думать об этом. Все хорошо. Это не ты... Ты здесь, и это главное.

Ее слова были благословением, хотя и не могли полностью снять тяжести с моей души. Мы замерли в этом моменте, разделяя общую тишину, словно ожидая, пока мир снова начнет вращаться.

Мэнди, все еще держа мою руку, вдруг вздрогнула. Ее телефон, в сумочке, висевшей у неё на плече, зазвонил. Громко, настойчиво, нарушая тишину комнаты и мгновенно возвращая нас к реальности.

Мэнди проверила звонок

— О, это родители. Мне нужно ответить, я сейчас вернусь, Стивен, — она поспешно встала, бросила короткий, тревожный взгляд на Райана, словно прося его о чем-то, и вышла, прижимая телефон к уху.

Дверь за ней закрылась. В палате стало тихо, лишь мерно попискивал аппарат, отслеживающий мой пульс.

Я остался наедине с Райаном Бреннером. С тем, кого я знал как самоуверенного, удачливого соперника, всегда излучающего превосходство. Но сейчас, под этим стерильным больничным светом, он выглядел изможденным, не просто усталым от работы или бессонницы, а так, словно только что завершил невероятно сложный, невидимый бой, который забрал у него гораздо больше, чем он показывал.

Райан сделал шаг вперед, и я инстинктивно напрягся. Он приближался, как очень осторожный хирург или, что более странно, как мастер, осматривающий поврежденный механизм, к которому он испытывает глубокое, неожиданное уважение. Он остановился у края кровати и, склонив голову, посмотрел на меня. Его глаза, обычно живые и насмешливые, были глубокими и серьезными. В их глубине не было видно привычного соперничества. Только понимание.

— Дискомфорт в голове, шум?

Его голос был тихим, ровным, без привычной иронии. В нем слышалась мягкость, которую я никогда бы не заподозрил в Райане, — мягкость, вызванная глубоким состраданием.

Я вздрогнул. Откуда он знает,что именно я чувствую?

— Да. Немного, — признался я, хмурясь, — но больше пугает ощущение пустоты. Словно я сам не свой. Так... неприятно.

Райан кивнул, словно это был самый очевидный симптом в мире.

— Это пройдет. Постепенно. Тебе нужен покой, — сказал он. И прежде чем я успел среагировать, он совершил неожиданное.

Он медленно поднял руку и положил ее мне на лоб. Его движение было мягким и целенаправленным, как у отца, успокаивающего лихорадку ребенка. Я не успел ничего сказать, как в тот же миг, как его ладонь коснулась моего лба, я почувствовал удивительное, пульсирующее тепло, которое хлынуло в мою голову. Звон в ушах, этот пронзительный визг — он резко стих. Тягучая агония в теле ослабла, а пугающая, звенящая пустота отступила, сменившись мгновенным, глубоким покоем. Это было похоже на то, как если бы в голове, полной шума, вдруг щелкнули выключателем, а сам мир впервые за долгое время обрел четкость.

Райан убрал руку. Его взгляд был сосредоточен, как будто он вложил в этот жест часть себя

— Легче? — спросил он.

— Да, — ответил я, изумленный и сбитый с толку. Кто, черт возьми, этот человек? Он не был доктором. Но он только что проявил ко мне, своему сопернику, ошеломляющую, непонятную доброту.

Я внезапно осознал его прямую связь с произошедшим на Башне. Я не мог объяснить это логически, но знал это абсолютно точно. И мне нужно было сказать правду.

— Райан... я... Мэнди... я не хотел, — я попытался объяснить те страшные минуты, когда был одержим чужой волей.

— Я помню, что я сделал. Я пытался ее...

— Я знаю, — спокойно ответил Райан. В его голосе не было осуждения или угрозы, только абсолютное, устрашающее знание, смягченное глубочайшим сочувствием.

— Это не ты. Ты боролся. Ты настоящий герой, Стивен. Ты даже не представляешь, насколько сильный.

В тоне Райана не было ни грамма привычной иронии или снисхождения. Это было искреннее, серьезное утверждение, настолько лишенное фальши, что оно пронзило меня. Я замолчал, осознавая, что стал частью чего-то непонятного, выходящего за рамки любой логики. Мой разум, приверженец кода и фактов, был уничтожен. Меня пробил холод от мысли, что этот кошмар может вернуться.

— Не бойся. Он не вернется, — произнёс Райан в ответ на мои мысли. Это было не просто обещание, а твердая, непоколебимая гарантия, сказанная с властью, которая заставила меня мгновенно поверить.

— Но тебе нужно время на восстановление. Настоящее, глубокое восстановление.

— Откуда ты... знаешь? — Я приподнялся на локтях. — Ты умеешь читать мысли?

На лице Райана впервые появилась тень улыбки, но она была скорее меланхоличной, чем триумфальной. В ней был намек на иронию, но направленную не на меня, а похоже, на него самого.

— Ну, можно сказать и так.