XOXO, Gossip Witch | Сплетница Хогвартса (гет)

🎼 Soundtrack — Ashes of Eden — Heavens Cry

___________________________________

Я начал искать её лицо везде, с какой-то почти животной манией, которая заставляет тебя безошибочно угадывать, где именно в помещении находится единственный человек, от которого тебе одновременно хочется бежать и без которого ты всё равно не способен нормально дышать. В Большом зале, на лестницах, в коридорах, у дверей классов, в библиотеке, даже в отражениях окон, когда снаружи шёл снег и стекло превращалось в мутное зеркало. Я всё время сначала находил взглядом её, а уже потом осознавал, что снова это сделал.

И, к сожалению, Гермиона выглядела ужасно. В ней погасло что-то, что раньше делало её живой даже тогда, когда она злилась, спорила, смотрела исподлобья или собиралась в очередной раз прочитать миру лекцию о его собственной тупости. Теперь она двигалась так, словно каждое простое действие — встать, сесть, достать книгу, ответить на вопрос, повернуть голову — сначала должно было продраться сквозь тяжёлую, вязкую толщу внутри неё. Лицо её стало серым, почти каменным, как замковые стены в пасмурный день. Это зрелище каждый раз разбивало моё несуществующее сердце, об отсутствии которого ходили легенды. Я своими руками вытащил из неё последние остатки света и теперь вынужден был наблюдать результат в самом высоком разрешении.

Хуже стало, когда Слизнорт решил усадить нас за один стол на зельеварении. В тот момент, когда он бодро объявил об этом на весь класс, мне показалось, что мир вознамерился добить меня уже без всякого участия Волан-де-Морта. Бежать было некуда. Отказаться — значило бы мгновенно привлечь лишнее внимание. Поначалу я планировал просто игнорировать её, это казалось единственным выходом, не ведущим к немедленной гибели. Не смотреть. Не отвечать, если была хоть какая-то возможность промолчать. Не позволять ни себе, ни ей ни малейшей иллюзии того, что между нами ещё осталось хоть что-то, кроме выжженной полосы земли, по которой лучше не ходить босиком. Я был холоден, сух, отточен до безопасной, острой формы, и если бы всё пошло по плану, то на этом бы всё и закончилось.

Я совершенно не хотел её обидеть, я уже и так её сломал, так что какие-то пустые, злые слова — сущий пустяк... Пусть она наконец увидит меня таким, каким нужно. Пусть перестанеть, ради всего святого, искать во мне хоть что-то чуткое, хоть какую-то зацепку. Пускай возненавидит, отшатнётся, закроется, навсегда сотрёт из памяти и больше никогда не совершит ту роковую ошибку, которую, кажется, сделала однажды, нечаянно разглядев во мне что-то хорошее.

Каждое следующее слово я нарочно делал чуть хуже предыдущего, отчётливо ощущая, как из меня вытекает едкая, чёрная жижа. И я с мстительным самоуничтожением наблюдал, как она капает на стол между нами, на котёл, на серебряную ложку, загрязняя воздух, которым нам обоим приходилось дышать.

Пусть возненавидит.

Но она не ненавидела. Она просто сидела рядом, вся такая давяще тихая, с лицом цвета каменной кладки, и этим доводила меня до чего-то уже совсем невыносимого. Под конец урока мне отчаянно хотелось вскочить и броситься вон. Сбежать из класса, потому что меня тошнило так, как не выворачивало, кажется, даже в малом кабинете Мэнора. Желудок сводило пустым, кислым спазмом, горло жгло, и на мгновение мне действительно пришла в голову дикая мысль: наверное, именно так и начинают страдать рефлексом Глифта (прим. — расстройство пищевого поведения, авторский вымысел), от ненависти к себе — такой отравляющей, что тело уже не понимает, куда её девать, и пытается исторгнуть её наружу.

Проходили дни, и смотреть на Гермиону становилось всё больнее. Она всерьёз решила слиться окрущающими нас повсюда древними камнями, стать одной из них, серой, молчаливой, неживой, и иногда, когда я замечал её в коридоре боковым зрением, мне казалось, что если моргнуть, то она просто растворится в замке окончательно. Никто вовек не поймет, где именно кончается Грейнджер и начинается холодный шотландский камень.

Поэтому, когда она осталась в классе после очередного совместного урока, я не выдержал и остался тоже. Сам не знаю, зачем. Вернее, знаю, но признать это — значит согласиться, что я безвольно бреду за ней даже теперь, когда должен был бежать в противоположную сторону. Она сидела, глядя на остывающий котёл с таким выражением лица, будто весь остальной мир находится где-то невыносимо далеко и возвращаться в него нет особенного смысла.

Что я наделал...

А потом на её щеку упала слеза. Это было настолько невыносимо, что мне захотелось орать — по-настоящему, с надрывом от тоски и тотального бессилия. Я был причиной этих слёз, и я не имел права ни на одно действие, которое могло бы их остановить так, как мне отчаянно хотелось. А хотелось только одного: подойти, крепко-накрепко сжать её в объятиях и больше никогда не отпускать, пока эта проклятая дрожь не уйдёт из её тела. Пока она не перестанет плакать, пока не поверит снова хоть во что-нибудь. Шептать ей в волосы, в висок, в эти вечно вздёргивающиеся вверх брови, в которые я давно уже влюбился, что я сделаю всё, вообще всё, чтобы она больше не проронила ни единой слезинки.

Но всё, что у меня получилось из себя выжать — жалкие пару слов. И я так и не произнёс вслух самое главное.

Я того не стою. Я не стою тебя.

* * *

С Асторией я начал проводить куда больше времени, чем с кем-либо прежде, если вычеркнуть моих друзей. Скрывать это было бы невозможно, да и зачем? Всё начало происходить почти само собой: несколько публичных разговоров в слизеринской гостиной, пара синхронных выходов из Большого зала, одна ленивая прогулка после ужина... И вскоре поползли слухи. Замку хватило совсем немного: пары взглядов на нас, когда мы демонстративно сели вместе за завтраком, и того, что мы оба не бросились яростно всё отрицать. Окружающие мгновенно дорисовали предысторию за нас.

Это оказалось… удобно, а потом — неожиданно приятно. Не в том смысле, который сразу приходит на ум идиотам вроде Блейза. Мне вовсе не хотелось водить её под руку по коридорам и наслаждаться тем, как слизеринские дуры исходят завистью, а гриффиндорские — строят свои обычные нравоучительные догадки. Нет. Просто рядом с Асторией было по-настоящему хорошо. Она не лезла в голову, не пыталась меня лечить и не делала вид, будто всё понимает. После невыносимого трёпа Пэнси Гринграсс поражала своей способностью просто быть рядом и говорить о чём-то совершенно постороннем: о книгах, глупых школьных сплетнях, новостях из дома или о том, как отвратительно выглядят зимние мандрагоры, и в этой её непринуждённости было что-то успокаивающее мой воспалённый мозг.

Я не так её себе представлял. Да что уж, я вообще никогда о ней не думал. Иногда мне казалось, что она видит меня насквоз, иногда — что сознательно делает вид, будто не видит вообще ничего, и я до сих пор не решил, какой из этих вариантов лучше. Но даже когда я сидел с ней у камина, шёл рядом после ужина или ловил её негромкий голос в слизеринской гостиной, поверх всего этого, как натянутая струна другой мелодии, всё равно жило ожидание.

Я каждый день считал дни до грёбаного двадцать девятого числа. Я не признавал этого даже перед собой, но каждый день взгляд сам цеплялся за дату, унизительно настойчивый механизм, отсчитывающий время до обещания, в которое я не имел права верить. И всё же двадцать девятое приближалось. И всё же я ждал.

Когда этот день наконец наступил, я сказал себе, что иду в Выручай-комнату просто потому, что мне больше некуда идти, у меня там работа. Шкаф сам себя не починит, я всего лишь использую лишний час до полуночи с пользой. Я пришёл заранее, просто случайно оказался там за двадцать минут до времени... Выручай-комната в ту ночь была другой, чем в тогда, в декабре. В дальней стене темнел проклятый шкаф, на столе у окна лежали мои инструменты, от которых уже начинало мутить одним видом, а воздух был пропитан пылью, старым деревом и слабым железным привкусом магии.

Я стоял у камина, который так и не зажёгся, и лихорадочно смотрел на карманные часы.

Без четверти.

Без десяти.

Без пяти.

Половина двенадцатого.

На этой финальной отметке я почти усмехнулся собственной глупости. Ага, не пришла. Конечно, не пришла, и с какого хрена ей вообще...

Воздух в дальнем углу резко дрогнул. Грейнджер стояла прямо передо мной и выглядела так, что на несколько секунд из головы у меня вымело вообще всё, включая злость, въевшуюся боль, треклятый календарь и последние остатки человеческого достоинства.

На ней был комплект с маленькими розовыми лошадками — нелепая, магловская пижамка, слишком хрупкая для громоздкого слова «пижама», словно Гермиону выдернули сюда прямиком из спальни и сна, в котором она собиралась максимум перевернуться на другой бок. Короткая футболка открывала полоску живота и пупок, шорты выглядели ещё более издевательски домашними на фоне холодных каменных стен Выручай-комнаты, а волосы были собраны кое-как, будто Грейнджер вообще не успела осознать, что именно с ней происходит.

Она тоже замерла, поймав мой ошарашенный взгляд.

— О боже, — Грейнджер растерянно опустила глаза на собственные ноги. — Видимо… та Гермиона сейчас так одета.

Это было настолько абсурдно, что мне отчаянно захотелось зайтись истерическим хохотом. Я целый месяц жил где-то на стыке надежды и глухого отчаяния, а теперь она стояла передо мной, домашняя и смущённая, словно и не разрушала мою реальность своим появлением и исчезновением одновременно.

— Надо же, — я сделал шаг назад, чтобы увеличить дистанцию. — А я уже почти решил, что любовь всей моей жизни — это просто побочный эффект хронического переутомления.

— Привет… — она робко улыбнулась.

— Нет, даже не начинай, — выдавил я наконец, заставляя свой голос звучать привычно цинично. — Не надо делать вид, будто ты пришла сюда с нелепым подобием сострадания.

Она молчала и лишь смотрела на меня, пронизывая своим взглядом до самых костей. Конечно, эта Грейнджер всегда молчит именно там, где от неё нужно хотя бы одно слово правды.

Я сделал шаг вперёд, нарушая своё же собственное правило.

— Ты знала... Ты, видимо, прекрасно знала, что меня ждёт. Ты вообще понимаешь, в какой опасности теперь Астория? Ты просто хотела спасти свой зад?

Я увидел, как у неё судорожно сжалось горло. Грейнджер нервно сглотнула, силясь удержать самообладание.

— Я никогда не хотела этого... Мне так жаль, Драко.

— Жаль? — переспросил я. — Жаль?

Вот теперь у меня действительно кроет чердак.

— Он рылся у меня в голове, Грейнджер! Я стоял посреди собственного зала и выдумывал себе невесту быстрее, чем успевал соображать! Я месяц живу в аду, и всё это время ты, оказывается, знала достаточно, чтобы прийти и заранее заткнуть мне рот, но недостаточно, чтобы хоть раз подумать: быть может, я тоже заслуживаю права не идти в это вслепую?!

Девушка напротив побледнела так, что её лицо практически слилось с белизной едва прикрывающего самые аппетитные места топа.

— Я не могу менять прошлое, — сказала она тихо, и её голос заметно дрогнул. — Я не имею права...

— Великолепно, — выплюнул я, делая к ней ещё один угрожающий шаг. — Тогда зачем ты вообще здесь? Чтобы полюбоваться, как красиво я разваливаюсь на куски? Чтобы потом унести это зрелище с собой в своё праведное, чудесное будущее?!

— Нет...

Я замолчал на секунду, испугавшись того, как сильно она вжималась в каменную стену за своей спиной.

— Тогда что? — спросил я уже тише, и от этого шёпота мне самому жутковато. — Жалость? Очередная порция загадок? Список новых дат, когда мне посчастливится оказаться недостаточно важным, чтобы заслужить твою правду?

Она судорожно выдохнула, и на её лице появилось то самое выражение, которое я искренне ненавидел — беспомощность.

— Я пришла не для того, чтобы пожалеть тебя, Драко, — казалось, она отчаянно пытается перешептать мой собственный шёпот. — Я не хочу, чтобы ты проходил через это всё один.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга. Я не мог даже пошевелиться — так и замер в полуметре от неё, заворожённо наслаждаясь тем, что из её взгляда наконец исчез испуг, который так сильно ранил мой заводной апельсин внутри грудной клетки.

Я столько всего хотел сказать, я ночами прокручивал свой монолог, поправлял его, урезал и удлинял, пока не выучил наизусть, но в голове зияющей раной была лишь пустота. Все мои заготовки оказались никому не нужной макулатурой. Мозг, пару минут назад кипевший от ярости, теперь просто капитулировал перед видом её обнажённых плеч, перед этим нелепым магловским топом и её тихим, невозможным «Драко».

К чёрту репетиции. К чёрту всё, полуметр — это слишком много. Это целая пропасть, разделяющая моё личное чистилище и её ангельский, даже будто бы светящийся в темноте силуэт. Я больше не мог оставаться на своём берегу.

Я делаю последнее движение вперёд, окончательно стирая между нами растояние, и протягиваю руку. Мои пальцы — всё ещё слегка подрагивающие от недавнего припадка злости — замерли в паре миллиметров от её лица, не решаясь коснуться, словно Грейнджер была соткана из тончайшего, бьющегося от любого сквозняка стекла.

— Грейнджер… — выдыхаю ей в губы, и в этом звуке не осталось ни капли меня.

И в следующую секунду нас обоих окончательно срывает с тормозов. Я сгребаю её в охапку и ловлю полураскрытые губы, жадно, безумно, пытаясь насмерть задохнуться ею. Мои пальцы снизу вверх прочесывают кудри, фиксируя её голову рядом с моей, а вторая ладонь нетерпеливо мнёт мягкую хлопковую ткань розовой пижамы, до боли вдавливая хрупкое тело в холодную каменную стену.

Грейнджер отвечает мне с точно такой же безумной яростью. Её тёплые руки взлетают вверх, обвивая мою шею, цепляясь за воротник рубашки, царапая кожу ногтями, будто она отчаянно пытается удержаться за меня на самом краю разлетающейся на куски вселенной. Вместо романтичного поцелуя нас кроет лихорадочной агонией двух приговорённых. Сладость её губ, тепло голого живота, прижимающегося к моей рубашке, и её запах начисто выжигают из моей головы всю прежнюю жизнь. Я целую её так, словно меня завтра ждёт Авада. Словно Волан-де-Морт уже стоит за дверью. Плевать. Пускай весь мир катится к чёрту, пока я глотаю ту самую красную таблетку.