Дигидрогена монооксид (гет)

Кабуто спал на удивление долго — около пяти часов, кажется. Проснулись они от сработавшего сигнала тревоги — вокруг палатки были натянуты тончайшие нити чакры, на случай, если кто-то подойдёт слишком близко. Сработала и ловушка — когда они, толком не проснувшись, в панике выбежали наружу, в светящемся воздушном пузыре, похожем на мыльный, бултыхалась ящерица. Спросонья он решил, что это могла быть разумная разновидность, чей-то шпион, однако после проверки стало ясно — их разбудило обычное животное. Сигнализация работала на малейшее движение, поскольку лучше было перестраховаться, чем недооценить врагов — тем более, после вчерашней встречи с Саем.

Мысли, однако, после такого пробуждения, были исключительно о Нони. Кабуто так и не оставил мыслей об её воскрешении. Чем вообще отличался Эдо Тенсей человека от любого другого?

Если особенно не задумываться, концепция у классического Эдо Тенсей была простейшая: есть призыв животного, а есть призыв умершего. Потом, правда, навешиваются всевозможные ограничения, сковывающие волю, ещё нужно тело как физический носитель — всё логично. Однако изначально любая техника призыва подразумевала создание портала — изначально долгое и сложное занятие, но печати на свитке контракта конкретизировали место, значительно всё упрощая, да и были приспособлены в основном под животных. Чтобы переместиться из точки А в точку Б в самый первый раз, необходимо было не только примерно представлять себе оба места, но и как минимум побывать в каждом из них, оставить метку, а ещё лучше, когда портал открывают двое, по одному, с каждой стороны. Причём порталы не просто так направляют в места обитания призывных животных, а не используют, например, для транспортировки или военных манёвров — животные селятся там, где переизбыток чакры, а порталы без неё существовать не могут.

Отсюда возникал логичный вопрос: кто был тем, кто открыл портал с «той» стороны? Звучало жутковато, как будто этот кто-то имел власть над жизнью и смертью — или, по крайней мере, и после смерти обладал телом. Как назло, ничего в дневнике Тобирамы на этот счёт написано не было — хитрый Сенджу самые ценные секреты хранил у себя в памяти.

Кабуто поделился мыслью с Сакурой — она всё равно уже не могла заснуть после той ящерицы.

— Мы очень мало знаем о других шиноби. Те же Саккон и Укон были довольно близки к тому, о чём ты говоришь. Связь с тем миром могла возникнуть случайно, во время сражения. Смешались две техники, произошла аномалия — и всё, вот тебе и открытие, — зевая, предположила она.

— Я не верю в случайности, в которых замешан Второй хокаге, — не согласился Кабуто. — Он виртуозно придумывал техники, и ничего не делал просто так.

— Значит, подумай, что он тогда уже умел. Какие у него были уникальные техники, которых нет у обычного шиноби?

Точно! Кабуто допустил банальную ошибку — он судил Тобираму по себе, рассуждал «как бы сделал на его месте он», но ему-то до Тобирамы ещё расти и расти. Судя по рассказам, у Тобирамы была ныне утраченная, но невероятно полезная техника телепортации на малые расстояния. Разрез Летящего Бога Грома — название пафосное, пока произнесёшь — язык сломаешь. Дзюцу позволяло мгновенно перемещаться к заранее сделанной метке. Установить метку, неведомым образом перенести её в потусторонний мир, а уже потом создать к ней проход? Звучало проще, чем помирать самому, но всё ещё было непонятно, как отправить метку с мертвецом, ведь тело-то оставалось лежать на земле.

— Нам никогда не достичь величия Второго хокаге, — сокрушённо произнёс он.

— Мне шестнадцать, тебе двадцать два. Успеем.

— Если бы Тобирама Сенджу так думал, он бы не дожил до своих лет. В те времена в нашем возрасте в среднем и умирали.

Сакура пожала плечами. Должно быть, она радовалась, что Кабуто восхищается Вторым, а не носится как одержимый с памятью о господине Орочимару. Разница была в том, что Тобираму Кабуто лично никогда не встречал, и находил в себе с ним больше сходств, чем с кем бы то ни было ещё. С господином он часто мог быть несогласен, часто спорил, иногда по мелочам предавал, что там, Сакура на змеиного саннина была больше похожа, чем он.

Тобирама был членом клана Сенджу — могущественного, древнего, в нём не рождались бездарные и бесталанные. Об его детстве было известно мало, но Кабуто предполагал, что в сравнении со своими братьями Тобирама всё же был слабее, по крайней мере, поначалу. Как иначе можно было объяснить, что все разработанные им дзюцу и печати требовали так мало чакры? Они были тонкие, сложные, изящные, но никогда энергозатратные. Тобирама не мог позволить себе швыряться чакрой направо и налево, и, парадоксально, именно это сделало его величайшим шиноби в глазах Кабуто. Он был не просто силён — он нашёл способ сделать сильными многих. Примерно то же самое провернули они с Сакурой, по счастливой случайности разыскав ящериц и сумев изучить Улучшеный Геном Карин, но в меньших масштабах.

Тревога от пробуждения, столкновение с Саем, мысли о Нони и её возможном воскрешении — всё это взбудоражило Кабуто. Так или иначе, покой им будет только сниться — может, Сакура и питала на этот счёт иллюзии, но он уже с этим смирился. Размышлять о будущем значило бессмысленно переживать, но запрещать себе думать о науке он не собирался. Пусть лаборатория осталась далеко в убежище, у него всё ещё был он сам. Эдо Тенсей было не заурядным запретным дзюцу, оно было ключом ко всему — он это чувствовал.

— Предложение, — вдруг произнесла Сакура, прежде, чем Кабуто сказал ей об этом. — Давай на привале сегодня продолжим разгадывать Эдо Тенсей. Чувствую, из головы мы его всё равно не выкинем, а вдвоём сообразим что-нибудь быстрее.

Кабуто открыл рот и тотчас закрыл, как рыба, вытащенная из воды. Отчего-то он думал, что Сакуру придётся уговаривать, убеждать в необходимости работы и её этичности. Воскрешать мертвецов всегда было чем-то мерзким и непотребным для приличных шиноби.

— А как же мораль? С каких пор ты вдруг поддерживаешь использование Эдо Тенсей?

— Это один из первых уроков, которые ты мне дал, разве ты не помнишь? Два способа выжить при столкновении с врагом, который сильнее тебя. Первый — спрятаться. Думаю, слияние с ящерицами я освоила достаточно хорошо. Второй — запугать противника. Люди боятся Эдо Тенсей, что там, я сама его боюсь. Один только факт того, что ты владеешь силой, которая превосходит силу Второго — если у нас всё получится, разумеется — заставит врагов отступить.

Сакура сильно изменилась с тех пор, как чуть не умерла: речь стала жёстче, а взгляд на мир — немного скептичнее. Кабуто верил в неизбежность скорой войны, потому что так ему сказал господин Орочимару, ей же хватало витающего в воздухе на границе напряжения и собственного пессимизма. И всё же временами в ней просыпалось что-то от той наивной девчонки, с которой Кабуто познакомился три года назад. Так и сейчас — она рассуждала о разработке опаснейшего оружия в целях самозащиты, не допуская мысли о том, что он применит его для нападения. Разработать дзюцу, но так и не применить его — смешно, господин бы не одобрил, вот она, вершина любви Сакуры к теории. Говорить это вслух, Кабуто, конечно, не стал. Если он придёт к согласию с ней, то и высказывать сомнения бессмысленно, если решит, что она не права — тем более.

С тех пор, как они миновали границу страны Огня, прошла неделя. Поначалу они хотели работать над Эдо Тенсей на привале в полдень, но быстро откинули эту идею. Часа или двух им было мало, и в итоге обсуждения приходилось откладывать на вечер — иначе они бы просто не сумели остановиться. Чернила, бумага, расчёты и бесконечный мозговой штурм — до стадии экспериментов предстояло ещё очень много работы, и чудом было уже то, что у них получалось что-то делать вот в таких полевых условиях.

О призывных животных речи не шло. Сакура, кровожадно улыбаясь, предложила работать над более важной задачей — сделать Эдо Тенсей по-настоящему опасным оружием. Важным недостатком дзюцу было то, что оно сильно ослабляло мертвецов, подавляя их чакру и делая лишь бледным подобием их живых. Им надо было разобраться, что именно удерживает чакру воскрешённых и устранить этот дефект. Даже прагматичный Кабуто испытывал порой благоговение от одной мысли, что они делают.

— Я поняла, — как-то неестественно тоненьким голоском произнесла Сакура, закрывая голову руками. — Мы всё это время ошибались, предполагая, что воскрешённые быстро восстанавливают чакру. Они делают это мгновенно.

— Быть такого не может, — отозвался Кабуто.

— Взгляни сам на этот символ в печати. Воскрешённые связаны с Чистым миром и потребляют энергию оттуда, а она там… видимо бесконечна, я не знаю!

Кабуто потребовалась минута, чтобы разобраться, о чём говорит Сакура, и ещё десять, чтобы поверить в происходящее. Этого не могло быть, не могло, не могло! Хотя, почему бы и нет? Господин давно говорил о подобном. Чакра была чужеродна, она была слишком сильна, а их мир — слишком хрупок для неё. Бесконечный источник чакры был до смешного близко — в Эдо Тенсей, ставшем почти заурядным для Кабуто.

— Мы же всё равно продолжаем работу, так? — на всякий случай уточнил он, не зная, насколько сильно напугало открытие Сакуру.

— Разумеется. Теперь мы просто обязаны разобраться, почему это так работает.

Повезло — в первую очередь её захватил научный азарт, а не забота о деревне. Теперь, скажи ей кто о необходимости печься о благе Конохи, Сакура ответила бы что-то вроде: «Если я буду знать, насколько опасен Эдо Тенсей, то смогу защитить деревню от тех, кто пожелает им воспользоваться». В сущности, так можно было оправдать любые не самые этичные исследования. Интересно, шёл ли когда-то по этой дорожке господин Орочимару — или он сразу предпочёл резать трупы без особенных моральных терзаний.

Работа с Сакурой плечом к плечу была лучшим времяпрепровождением для Кабуто. Мозг был занят делом, руки тоже, рядом был единственный в этом мире близкий человек — он не мог желать большего. Однако и дорога больше не приносила раздражения и непонимания, чем себя занять — она умиротворяла. Впервые на его памяти ему было по-настоящему хорошо — не в мгновении, в часе или дне, а вне времени. Просыпаться, размышлять, ждать пробуждения Сакуры, будить её, желать доброго утра, ждать, пока она приготовит завтрак, а затем идти, идти и идти, монотонно переставляя ноги. Как, оказывается, были низки его стандарты, ведь он предполагал, что такое состояние достижимо где-нибудь на горе из золота и трупов поверженных врагов.

За всё это, надо было, очевидно, благодарить Сакуру, и вот тут у Кабуто возникало затруднение — он сам не особенно хорошо понимал, ждёт ли она от него чего-то. Он вроде как почти признался ей тогда в любви, а потом спас, она предпочла его деревне — пусть и на время, с верой, что вернётся. Тот раз, когда они впервые обнялись, он вспоминал с трепетом — что странно, ведь тогда он думал о всякой чепухе и чувствовал себя неловко. С тех пор их пальцы часто переплетались, Сакура то и дело будто бы случайно касалась его — плеч, шеи, волос. Ему нравилось, что Сакура рядом, но потребности в большем он не испытывал. Её улыбки, дыхания и характерного закатывания глаз ему хватало с лихвой.

Вероятно, с ним что-то было не так. Он достаточно общался с людьми, чтобы проследить ожидаемую цепочку «обнять, поцеловать, затащить в постель, родить ребёнка, второго, третьего». Она была до того банальна и тошнотворна, что саннины предпочли и вовсе не заводить семьи — по крайней мере, Кабуто для себя объяснял у них отсутствие семьи этим обстоятельством.

Неоткуда ему было брать примеры нормальных отношений, да и Сакуре, в общем-то, тоже. В Конохе шиноби особенно долго не жили, так что и не заморачивались с тем, с кем им жить их десяток-другой лет. Те же, кому не повезло задержаться на этом свете с выбранной в молодости второй половинкой, старались держаться как можно дальше от супруга или и вовсе его игнорировать. Расскажи он кому о своих сомнениях, его бы назвали занудой, беспокоящимся о том, что может и не сбыться, но он слишком боялся потерять то, что уже имел и страшился, что Сакура нафантазировала себе что-то вроде той традиционной цепочки, к которой он решительным образом был не готов. Он не мог дать ей гарантий, что они переживут эту зиму, пусть и помирать он планировал вместе. Воистину те, кто заводили семьи, беспечно верили в лучшее.

А его мать с отцом? Он не помнил их, как и всё остальное из детства, так что теоретически они могли быть до сих пор живы. Встреча с Ноной Якуши — первое, что отложилось в его памяти.

— Как думаешь, кем могли быть мои родители? — как-то спросил он у Сакуры после таких меланхоличных мыслей.

— Ну, они могли быть шиноби, впрочем, люди не из кланов тоже рождаются с чакрой — я тому пример. У тебя совсем-совсем нет никаких зацепок?

— Ребёнок посреди выжженого поля боя, — задумчиво проговорил Кабуто, представляя, как это выглядело со стороны — должно быть, совершенно фантастично, сам он этого уже не помнил. — Словно возникший из ниоткуда. Если мои родители участвовали в той битве, зачем они взяли меня с собой? На них напали, убили — почему не добили меня, неужели пожалели? А может, они выжили, но не смогли меня потом найти — или не захотели?

— Ты хотел бы их найти?

Кабуто уже не раз думал об этом. Это могло бы стать отличной целью, пусть и на время. Разобраться в своём прошлом, корнях — нет, этого слова он избегал — узнать, кем он был рождён и для чего. Однако это бы ничего не решило — он был бесконечно далёк от того мальчика, которым был когда-то, и дело было не только в потери памяти. Что с того, что он узнает имена или кланы своих предков? В худшем случае он обременит себя привязанностью, о которой не просил, но скорее всего, это знание не принесёт ему ничего — ни плохого, ни хорошего. Если он и хотел понять, ради чего живёт в этом мире, ему следовало сосредоточиться на настоящем, но точно не вглядываться в прошлое.

— Не думаю. Даже если мои мать и отец были хорошими людьми, даже если они до сих пор живы — меня с ними ничего уже не связывает.

Кабуто не маскировал слова фальшивыми сожалениями и сомнениями — знал, что Сакура поймёт и так. У неё самой были похожие отношения с родителями, пусть живыми и здоровыми. Она слишком много времени провела без них, но их дороги разошлись задолго до её побега из Конохи. Вернись она, они бы были вне себя от счастья неделю, может, две — а потом всё бы вернулось на круги своя.

— Зато ты мог бы говорить, что у тебя было несчастное детство, — подколола его Сакура. — Знаешь, такой книжный штамп, когда злодей захватывает мир, потому что когда он был малышом, у него отобрали мороженое.

— Оно и без того было так себе, спасибо Данзо. А мороженое я впервые попробовал, уже покинув Корень.

Художественных книг Кабуто не читал — в отличие от Сакуры, он не мог смириться с таким количеством сюжетных условностей. Как-то она подсунула ему чтиво про приключения шиноби в стране Воды. Она до слёз хохотала над тем, как автор представлял себе жизнь шиноби, но Кабуто тогда едва не сорвался на поиски идиота-писателя. Дело было не столько в том, что тот не знал, о чём рассказывал, сколько в запредельном количестве логических дыр и неувязок. Расслабиться и получать удовольствие от несусветной чуши так и не вышло, и Кабуто забросил эту идею.

— А как ты оправдываешь меня? — вдруг спросил Кабуто. Это был неудобный вопрос, ответ на который он боялся услышать.

С точки зрения общественности, он был ужасным человеком, и смерть была для него милосердной карой. С точки зрения Данзо, он не должен был существовать, с точки зрения деревень его надо было уничтожить — по сути, то же самое. С точки зрения господина Орочимару, абсолютной морали не существовало, но Сакура стояла далековато от него, поближе к деревням. Она однозначно не могла одобрять всё то, что он делал, но почему-то он не слышал от неё ни слова упрёка.

— Я сама не без греха. Давай будем честны — я на многое закрывала глаза: на пленников Орочимару, на то, что на них проводили эксперименты, на то, что вы похищали людей — мне проще было делать вид, что ничего не происходит. Мы играли в игру — ты стремился не спугнуть меня раньше времени, я притворялась слепой и глухой, чтобы не поворачиваться лицом к тому ужасу, который всё это время происходил. Я оправдывала себя тем, что ничего не могу изменить, но сейчас думаю, что это плохое оправдание. Я, так или иначе, соучастница, и у меня даже нет пресловутого несчастного детства. Идти к Орочимару и оставаться там было моим осознанным выбором.

Кабуто и в голову не могло прийти, что всё это время Сакура винила себя в опытах господина Орочимару. Это шло вразрез с идеями Нони, которыми он успел проникнуться: нет смысла горевать о том, что ты не способен исправить. Беспечная, но простая мораль, помогающая не сойти с ума от бесконечных возвращений в прошлое — ящерицы в этом превзошли людей.

— Тогда я, должно быть, для тебя и вовсе чудовище, — провокационно заявил он. — Ты ведь знаешь, я не испытывал сочувствия к тем, кто умер на операционном столе или в камерах. Я убивал, когда это было необходимо и не только. Тот же Ринджи мог жить себе и дальше, но я устранил его на всякий случай, и не могу заставить себя жалеть об этом.

— Ты меня не понял, — покачала головой Сакура. — Мои проступки не уравновешивают твои. Я всего лишь пыталась объяснить тебе, что не мне тебя судить, и точно не тонущим в крови деревням. Разберись со своей совестью сам и пойми, что для тебя зло, а что добро — поиск смысла жизни подразумевает и это в том числе.

Итак, вот ему и ещё одна задачка, над которой можно подумать на досуге. Любой свод правил и убеждений должен был строиться на коротком списке аксиом — это роднило человеческое устройство с математикой. Воля огня расцвела из веры Первого хокаге в необходимость заботы друг о друге, фанатичное упоение наукой господина было основано на том, что изучение мира было поставлено высшей целью, благосостояние Конохи — всё, что волновало Данзо, каковыми бы ни были способы его достижения. Одна фраза, одно решение, одна мимолётная мысль — вот и всё, что предстояло выбрать Кабуто, не больше.

С каждым днём горы становились всё ближе. Сперва были видны издалека их вершины, покрытые снегом, но чем дольше они шли, тем больше показывались склоны — пологие, поросшие зеленью, и отвесные скалы. Кабуто слегка волновался, представляя себе момент, когда они шагнут в убежище. Он не пробыл там долго, но оно особенно запомнилось ему райским уголком, отчасти потому, что до этого он год провёл в пустынях, то шпионя за Сасори и изображая из себя его слугу. Песок, нескончаемая сухость во рту, пышущий жар — всё это противопоставлялось тихой прохладе гор. От того он и боялся, что место окажется не таким замечательным, как он запомнил, чем разочарует не только Сакуру, но и его самого.

В убежище должна была оказаться лаборатория. Небольшая — само убежище было оборудовано очень скромно — но там они смогли бы продолжать эксперименты. К тому же, Кабуто не оставлял надежды на то, что господин оставил там что-то из своих запасов, как знать, может, и незавершённых наработок.

Подъём был лёгким, неспешным. Трудно было сказать, когда именно горы начались, когда они, начали последний этап пути к убежищу. Местность менялась постепенно — высокие деревья исчезали, сменяясь приземистым кустарником, взбираться наверх приходилось чаще, чем спускаться, вода в речушках становилась всё холоднее, а иногда и вовсе была скована льдом.

И вот уже Кабуто приметил в отдалении знакомый пик. От других, точно таких же вершин, он особенно ничем не отличался, но что-то неуловимо-знакомое бросилось в глаза. Он так и не понял, чем выделялась та гора, у подножия которой находилось убежище, но решил положиться на интуицию. Они на неё надеялись с самого начала — точных координат у них никогда не было.

Им стоило начать этот путь летом — он понял это слишком поздно. Шиноби не были так страшны холода, но когда снег заметал всё кругом, видимость становилась нулевой, так что не помогали никакие дзюцу. Сорваться с обрыва не хотелось, но из-за отсутствия укрытий пришлось идти вслепую — расставляя дорожку из светящихся печатей, хоть немного облегчающих восхождение. Когда они случайно набрели на широкий земляной навес, как бы создающий небольшую пещерку, укрытую от снега, Кабуто казалось, что он увеличился вдвое — столько мокрого снега налипло на плащ.

— Пока снегопад не закончится, я отсюда не выйду, — бескомпромиссно заявила Сакура, и Кабуто не собирался с ней спорить. За пару часов он два раза чуть не свалился с высоты, подвернул ногу и успел соскучиться по пескам Суны.

Они развели костёр. Оттаявшая вода стекала с них ручьями, так что они сняли промокшую одежду, сменив её на сухую. Кабуто вскользь подумал, что Сакура не выказала и тени смущения. Не то, что бы это удивляло — после того, через что они прошли, было бы глупо стесняться обнажённых ног и белья. Уж сколько они оба повидали тел — живых и мёртвых — что удивить их было трудно. А будь здесь Саске или Наруто — покраснели бы её щёки, нахмурился бы лоб и не вылетели бы они кубарем отсюда в снег, если бы, упаси боги, увидели хотя бы приоткрытый живот?

— Расскажи что-нибудь.

Сакура держала в руках прутик, на котором подрумянивала вяленое мясо у костра. Кабуто не был голоден, их скудные запасы подходили к концу, а шансы найти что-то, даже когда снежная буря уляжется, были невелики, так что ужинала она в одиночку, а Кабуто прихлёбывал горячий чай, точнее, его подобие из пары чаинок и растопленного снега. За счёт внешнего холода и костра складывалось ощущение безопасности и домашнего уюта. Под такое какой-нибудь занимательный рассказ подходил как нельзя лучше.

— Хорошо. Истории с мертвецами рассказывать можно? — у него было немало мрачных историй, которые сам он вспоминал не без содрогания.

— Можно, — великодушно разрешила Сакура, и Кабуто начал свой рассказ.

* * *

Многие боялись Сасори, но находились и те, кто хотел перенять его уникальные умения. Я не был первым, кто пришёл к нему и на коленях молил поделиться мудростью, я был всего лишь первым, кто выжил.

Идеалом Сасори была вечность, и он не переносил тех, кто вечно суетится и бегает из стороны в сторону. Так он заставил меня сперва принять галлюциногенный яд. Он не приносил мне грёз и видений, но мне казалось, что каждая секунда растягивалась в часы, а я пробыл в этом состоянии века, хотя на деле действие прошло за тридцать минут. Если бы я хотя бы словом показал своё нетерпение — я бы умер.

Затем он заставил меня сражаться с марионетками. Но что значит сражаться? Сасори очень любил свои творения. Если бы я повредил хотя бы одно, то навлёк бы на себя его гнев. Я уворачивался от их ударов до тех пор, пока не заманил их в зыбучие пески и не обездвижил. Разумеется, Сасори играл со мною и настоящей победой это не было.

Оставалось третье, последнее испытание. Мне предстояло пройти через пустыню — самую опасную, безлюдную местность, которую избегают даже шиноби Суны. Там полно скорпионов и разных ползучих гадов, а по вечерам клубится ядовитый туман — вдохнёшь его и, считай, труп. Я запасся антидотами, но их могло не хватить. Однако не это было главной частью испытания. На той стороне пустыни, в оазисе, лежал драгоценный камень, нефрит, которому не было цены. Его и следовало отнести Сасори.

Не только меня Сасори послал за нефритом. Я по пути встретил троих соперников, не знаю, вероятно, их было больше. С каждым из них мне пришлось сразиться, ведь Сасори не скрывал — он обучит искусству ядов лишь одного. Не знаю, откуда они были и из каких деревень. Я брёл по пустыни в помутнении, обезвоженный и обессиленный, они выглядели не лучше моего. Это были не сражения, а драки, вроде тех, что затевают пьяные в тавернах, но бились мы не на жизнь, а на смерть. Как ты понимаешь, я победил каждого — иначе бы не сидел сейчас перед тобой. Я не убивал их — жизнь у бессознательных тел забирала пустыня, и мне незачем было пачкать руки там, где и без меня справлялись палящее солнце и местные твари.

Я не дошёл до оазиса. В самом конце меня подвели ноги — от обезвоживания их свело так сильно, что я потерял способность ходить. Я полз и полз, пока у меня не отказали руки. Я не готов был умереть, тогда я впервые это по-настоящему понял. Посещали, знаешь, разные мысли, о том, что… ну, я был одинок. Лишился родителей, потом приёмной матери, потом Корня, а господин Орочимару сразу бросил меня в это пекло. Горько было умирать одному. Никто бы не вздохнул обо мне на земле, но никто и не ждал меня на небесах. Меня до того озаботила эта сентиментальная чушь, что я разрыдался, тратя драгоценную влагу.

Оазис оказался обитаем — меня подобрали люди, жившие там. Они делились со мной скудной пищей и водой, помогли оправиться и не задали ни единого вопроса. Их не интересовало кто я, откуда и зачем попал к ним.

Священный нефрит был их главной святыней. Они поклонялись ему, считая своим божеством. Ему не нужно было обладать ликом или историей, он был единственной важной вещью в их жизни и этого было достаточно. Он объединял их, давал силы бороться и выживать в суровых условиях, придавал смысл каждому действию. Они были одной большой семьёй, и как бы добры они ко мне ни были, я был для них чужаком — потому лишь, что не разделял их веру. Там, в толпе людей, я чувствовал одиночество намного острее, чем умирая в пустыне.

Я мог бы похитить нефрит в первые же дни, но колебался. Я бы не навредил при этом ни одному из них, но украл бы у них самое ценное — согласились бы они жить без своей драгоценности? В Корне меня учили исполнять приказы беспрекословно, но тогда во мне жили и наказы матери быть благодарным. Их хватило, чтобы я хотя бы задумался, прежде чем действовать. Так ли прост был Сасори? Не особенно ценным оказался этот нефрит — бесполезная побрякушка в сравнении с тем, чем он уже обладал.

Я вернулся к нему без камня, и за это он пронзил меня насквозь жалом. Я лишь рассмеялся. «Вечность — вот то, ради чего вы живёте. Те люди в оазисе сотни лет живут по заветам своих предков в уединении. Чего ради мне вносить хаос и беспорядок в это воплощение покоя?»

Я оказался прав — это были те слова, которые и хотел услышать Сасори. Так я стал его учеником. Испытания не избавили меня от пренеприятнейшей промывки мозгов, да и потом Сасори не раз передумывал и пытался убить меня вновь.

Кто-то живёт ради семьи, любви, денег, славы, вечности… А кто-то ради дрянного камушка. И, что смешнее всего — от выбора смысла никак не зависит то, с каким упорством его будут защищать. Ни одно божество в мире не было так важно, как тот нефрит для людей из оазиса, и в то же время мне была очевидна его ничтожность. Но так ли важна реальная ценность или стоит смотреть на плоды веры? Я не знаю.

* * *

На утро метель закончилась, но небо всё ещё было затянуто тучами, и Кабуто понял, что они отклонились от первоначального курса на гору, да так, что она и вовсе исчезла из виду. Пожалуй, можно было сказать, что они заблудились — по крайней мере, никаких ориентиров Кабуто не видел, но слова «заблудиться» всё равно неосознанно избегал. Ему не хотелось признавать, что он, лучший шпион Орочимару, единственный ученик Сасори и бывший агент Корня мог оказаться в такой неловкой ситуации.

— Не надо было нам вообще пытаться идти, — подытожила Сакура.

Кабуто нечего было возразить. Что сделано, то сделано — он не видел смысла десять раз обсуждать одну и ту же свою промашку. Большой проблемы в этом не было, разве что теперь их путь удлинялся на день или два.

— Дождёмся, пока небо разъяснится, и сориентируемся по солнцу или звёздам, — предложил он.

Однако Сакура не согласилась просто сидеть и ждать. Вопрос закончившейся провизии волновал и её тоже, и она не оставляла надежды найти хоть что-то в занесённых снегом горах. В конце концов, они пришли к компромиссу в виде небольшой прогулки вокруг, так, чтобы не уйти ещё дальше.

Они шли и вели непринуждённую беседу, когда Сакура ударилась ногой обо что-то твёрдое. Ойкнув, она наклонилась, зачёрпывая широкими рукавами снег. Пошарив руками в сугробе, она поднялась, обвинительно ткнула пальцем в Кабуто.

— Ты утверждал, что в этих горах не должно быть ни души!

— А что, ты видишь здесь кого-то, кроме нас с тобой? — растерялся Кабуто.

— Под ногами, — бросила Сакура, и Кабуто наконец-то присмотрелся к тому, на что ей посчастливилось наткнуться.

Из под искрящегося белого снега, яркого, какой бывает только в горах, торчала посиневшая рука мертвеца.