Это семейное (джен)

Первым делом затуманенное сознание Ангелы отмечает тепло. Приторная, неподъемная тяжесть, будто её целиком завернули в одеяло жара, настолько плотного, что у неё не находится сил даже на стон.

Когда она с трудом разлепляет глаза, мир по‑прежнему тонет во тьме. Картина уже знакомая. И вдвойне мрачная на фоне последних обрывков цветных снов, ускользающих из её памяти. И какая ещё картина. Солнце. Луна. И всё прекрасное — люди, вещи, — на что падает их свет.

Она вяло стирает соль с век. Она что, плакала во сне? Глупо. Эта влага ей ещё может понадобиться, когда...

Она хмурится. Что‑то не так. Как она...

— Ангела!

Тепло приходит в движение, и она внезапно до боли остро осознаёт собственное тело из‑за сокрушительных объятий, которыми её сдавили. Она захлёбывается воздухом — жалкий звук, словно дверь, не открывавшуюся столетие, распахнули одним рывком, — и пытается вывернуться, понимая, что толку будет мало; но всё же находит в себе силы, которых не ожидала, чтобы оттолкнуть навалившееся. Или выскользнуть из‑под него, как получилось

Падение с того, что она лишь задним числом опознает как кровать, выходит коротким, но удар исхудавшим задом об пол кажется раскатом грома, прошивающим всё её тело насквозь.

— Прости! Прости, — фигура, которую по голосу Ангела узнаёт как сестру, гораздо более ловко сползает с кровати и опускается рядом на колени. — Ты как?

— Нормально, — сипит Ангела; боль и правда уже отступает. — Привет.

Сдавленный всхлип становится единственным предупреждением, прежде чем Бригитта снова бросается на неё.

Проходит немало времени, прежде чем рыдания стихают. К этому моменту они уже снова перебрались на кровать, а свет оказывается включён. Вернее, включила его Бригитта — она почти силой заставила Ангелу лежать неподвижно, невзирая на все заверения, что той уже лучше.

— Прости, — шмыгает Бригитта, вытирая нос рукавом свитера. — Просто... я знала, что ты жива, но... — она прерывается, чтобы высморкаться. — Но это как... ну, мама с папой говорили, что с тобой всё будет хорошо, но прошёл месяц, а потом тебя правда откопали, и ты была, ну... вот такой, и я просто...

— Всё хорошо, — Ангела торопливо успокаивает сестру, заметив, как у той снова наворачиваются слёзы. — Я сейчас в порядке. Мне никогда по‑настоящему ничего не угрожало, просто... — стоп. — Ты сказала «месяц»?

— Что? — Бригитта морщит лицо с опухшими глазами и красным носиком. — Это единственное, что ты услышала? — недоверчиво спрашивает она, и в её голосе сквозит обида.

— ...Я думала, что было... — Ангела замолкает, тщетно пытаясь почесать щёку. Были моменты, когда ей казалось будто прошли годы. Были моменты будто меньше. Но последний раз, когда она насчитала месяц, был много месяцев назад. — Дольше, — слабо заканчивает она, и в глазах Бригитты что‑то надламывается от этого признания.

— Три с половиной недели, — уточняет девочка и бережно перехватывает метущиеся руки Ангелы, укладывая их к себе на колени.

Три с половиной недели.

Три с половиной недели, заживо погребённой. Три с половиной недели, без возможности пошевелиться. Три с половиной недели, без еды и воды. Три с половиной недели, без сна. Три с половиной недели, наедине с собственными мыслями. Три с половиной недели, холода и грязи. Три с половиной недели, которые она ощущала как месяцы.

Три с половиной недели, которые вполне могли быть месяцами, если судить по тому, что успело случиться, пока она чахла под завалом.

«Overwatch» больше нет, или, как сказал отец в пересказе сестры, «и слава богу». Моррисон пропал. Рейес тоже. Как и многие другие, чьё присутствие на месте взрыва подтверждено. С обезглавленным руководством и главной базой, превращённой в груду обломков в рамках ещё не раскрытого дела о подрыве, большие шишки в ООН решили не восстанавливать организацию, а просто перекрыть кислород. Оказывается, после венецианского скандала уже шло расследование тёмных делишек «Overwatch», и так совпало, что его результаты утекли в прессу всего через несколько дней после того, как цюрихская штаб‑квартира взлетела на воздух.

Назвать то, что Моррисон публично рассказал о «Blackwatch» почти год назад, неполным — значит не сказать ничего; это всё равно что сравнить термоядерный реактор с Солнцем. Оказывается, убийства были лишь одним пунктом из множества нелегальных операций, которыми их тайные коллеги занимались, избавляя остальных от лишней юридической волокиты. Похищения, шантаж, контрабанда, даже государственный переворот здесь лишь верхушка списка претензий. И всё это в нарушение суверенитета стран и законов.

Последствия оказались катастрофическими: разные страны в открытую запретили деятельность «Overwatch» на своей территории, и Ангела думает, что именно поэтому ООН в итоге и отрезала свою непослушную «дочку». Базы по всему миру закрывались почти за одну ночь; в некоторых государствах персонал задерживали, если не арестовывали.

В том числе отца.

— Папе позвонили где‑то в три утра. Про взрыв. Я, кстати, из-за него проснулась. Мы включили телевизор и начали тебе звонить, а ты не брала. Тогда мы отследили сигнал, и он был... — её голос срывается, и ей требуется пара секунд, чтобы собраться с силами, судорожно вздохнув. — Там. И никто ничего не знал. Мы взяли рейс в шесть двадцать до Цюриха. А ты всё равно не отвечала, но, может, телефон остался на работе, да? Папа поехал в штаб‑квартиру, а мы с мамой к тебе домой, и... и тебя там не было. Никто не говорил точно, никто тебя не видел, но на камерах тебя тоже не было и... ну, то есть... — она издает мокрый смешок.

Ангела понимающе мычит, ожидая продолжения, и растирает её ладони круговыми движениями. Её переработки среди цюрихских агентов стали почти мифом, немыслимо для всех, кто не видел этого своими глазами; и в месяцы перед тем, что Ангела начинает называть «инцидентом» — просто за неимением более краткого определения, — она только увеличивала эти часы.

— Ну вот, да, — продолжает Бригитта, глядя куда‑то вдаль. — Папа отнёс то, что мы нашли, спасателям, они пошли проверять, но сказали, что без тяжёлой техники к тебе не пробраться. И что пока не могут её подогнать, пока не будут уверены, что не раздавят ею кого‑нибудь. Неделя, сказали они, — она добавляет это уже после паузы и снова замолкает, заметно собираясь с силами.

— Я так понимаю, что‑то их задержало?

— Случился скандал с «Blackwatch», — выплёвывает Бригитта. — Папу арестовали, деятельность «Overwatch» за ночь приостановили, все наши знакомые, кто мог помочь, либо сидели на слушаниях, либо в изоляторе, либо прятали голову в песок... — она осекается и, когда продолжает, говорит уже тише: — А ты всё ещё была там, и как будто всем было плевать. Они просто не слушали.

«И почему должны были?» не произносит Ангела вслух. Без кого‑то из начальства, кто знал бы наверняка, для мира она была всего лишь одним из множества трупов, которых предстояло найти. Протесты семьи списали бы на горе — и, в сущности, справедливо. Врач не должен слушать мольбы, когда проводит сортировку раненых: единственный ориентир здесь должна быть холодная, жёстокая реальность цифр. Та самая реальность, из-за которой спасатели бросили Ангелу на произвол судьбы, пока спасали всех, кого точно могли успеть.

Работа выполнена. Счастливчики. Может, ещё доживут до смены тысячелетия.

— Меня так просто не убьёшь.

Бригитта на мгновение запинается, а потом выдавливает:

— Да... я знаю. Мама с папой мне сказали.

А. Ну и хорошо. Для Ангелы это вообще-то уже почти два года как должно было быть само собой разумеющимся.

— Мы собирались сказать тебе на день рождения, — признаётся Ангела, поморщившись.

— Ага, — Бригитта смеётся, и в смехе слышится лёгкая горечь. — Потому что падение из самолёта мне ни на что не намекнуло, да? Или, ну, знаешь... вот это, — она проводит руками по предплечьям Ангелы; пальцы обводят линии, тянущиеся от запястий к локтям и выше.

— Прости, — наконец говорит Ангела. Любые другие слова прозвучали бы как пренебрежение.

— Да всё нормально, — Бригитта вздыхает; долго, тяжело, словно этот вздох копился годами. — Просто... если я понадоблюсь, я всегда рядом, ладно? — Бригитта сжимает её ладони, глядя в глаза с той искренностью, какая бывает только у тех, кто свято верит в свои слова.

Ангела не питает иллюзий.

Чего стоят все обещания мира перед лицом безразличных обстоятельств? Чего стоят убеждения? Слова? Ничего, одна пыль и щебень. Чего стоили бы её собственные убеждения и гений, если бы дядя не приютил её — если бы не использовал в своих экспериментах? Та же пыль. Ещё один труп, гниющий где-нибудь в земле на радость могильным червям. Может, на полях Ломбардии. Может, в одной из тысячи братских могил, отмечающих тропу беженцев из Цюриха в Германию. А может, и вовсе где-то ещё.

Какая роскошь вещь эта — жизнь.

Сестра всего лишь человек, и будь она рядом той ночью, месяц назад, она была бы мертва. Будь рядом отец, он был бы мёртв. И мать. И кто угодно ещё.

Ангела оглядывает палату в поисках какой-нибудь электроники, но ничего подходящего не находит, разве что телефон Бригитты, пользоваться которым так, как ей нужно, девчонка, к сожалению, прямо запретила.

— Афина уже работает?

— Э-э... — Бригитта теряется. — Ты про свой ИИ?

— Да, про неё. Мне надо с ней поговорить.

Дела не ждут. Никогда. Есть «Overwatch» или нет, их миссия остаётся прежней.

— Я... я не знаю. Спроси у папы утром.

Отец. Да. Он будет знать. Хотя, по правде говоря, с ним в любом случае нужно поговорить, и как можно скорее. С ним, с мамой и с Бригиттой. Она слишком долго оттягивала этот момент. Хватит.

— Зачем ждать? И где он вообще?

Родители, как выясняется, сейчас ночуют у неё в квартире после того, как их выпроводили из больницы, потому что на ночь разрешили оставаться только одному посетителю. Ангелу это вполне устраивает. Всё оборудование, которое она не держала в штаб-квартире, и так там; а для задуманного ей хватит и этого, и даже с запасом.

Покинуть больницу в половине пятого утра оказывается испытанием для её терпения: другие врачи настаивают, что ей нужно остаться на наблюдение, анализы и прочие столь же бессмысленные мероприятия. Так проходит добрых десять минут, пока Ангела не угрожает выпрыгнуть в окно, и это, в резком перевёртыше привычной логики, наконец убеждает несговорчивый персонал: удержать её без крайних мер они не смогут, с крыльями или без.

Вскоре две сестры топчутся на парковке в ожидании такси. Бригитта держит два пакета с одеждой, то, что они с мамой принесли буквально накануне, а Ангела возится с её телефоном, тщетно пытаясь вспомнить номер Афины после стольких лет, когда ей ни разу не приходилось им пользоваться.

И точно так же, уже у подъезда, она вспоминает, что ключи, должно быть, остались где-то под завалами штаб-квартиры. Хорошо, что её родители дома.

— Да? — в домофоне звучит усталый, сонный голос матери.

— Привет, мам. Это Ангела. Открой, пожалуйста.

Пока они поднимаются в квартиру — задержавшись из‑за того, что Ангеле вдруг приспичило идти по лестнице, а не на лифте, — оба родителя успевают проснуться и выглядят откровенно встревоженными: дочери, которых они оставили в больнице, внезапно возникают на пороге.

— Что вы здесь делаете? Тебе надо спать, — почти шипит мать, едва Ангела переступает порог, но тут же берёт её за щёки и притягивает в объятия.

Ангела запоздало отвечает на жест. Ей кажется, она не сделала этого тогда, когда мать приехала в больницу после её спасения, но она не может сказать наверняка. Воспоминания о времени между тем моментом и сном расплывчаты.

— Я в порядке, — возражает она скорее из принципа, но из объятий не вырывается. Будь у неё целый день, она могла бы стоять так до вечера. Но дня нет. И у её семьи тоже нет. — Мне нужно с вами поговорить.

— Не терпелось нас увидеть, да? — поддразнивает отец сбоку и берёт её вялую ладонь в свою.

— Думаю, с меня хватит ожидания.

С некоторой тревогой Ангела замечает, как эти слова словно выбивают воздух из легких отца, а мать, наоборот, судорожно вздрагивает и прижимает её ещё крепче.

— Справедливо, — выдавливает он наконец после нескольких попыток.

Ещё несколько минут уходит на то, чтобы они вообще смогли говорить. В основном потому, что приходится выключить и выдернуть из розетки всю электронику в квартире, включая, напоследок, чересчур «навороченный» чайник, который Ангела когда-то подарила матери на новоселье. Женщина настаивает на том, чтобы сварить кофе из окаменелого брикета, найденного в шкафчике дочери, дабы у Линдхольмов сохранилось хоть какое-то подобие ясности ума в такой час. Добавляется и мелкое неудобство: в квартире всего три стула. Два у стола, третий Ангела подкатывает от своего рабочего места, оставляя Бригитте место на столешнице.

Когда с препятствиями покончено, Ангела наконец может изложить суть:

— Вам нужно взять у меня кровь, — просто объявляет она.

Если бы её родители так же просто согласились.

Мама и отец не скрывают сомнений, но Ангела всегда считала, что дело в их отношении к неорганической природе её исследований. Омники, конечно, натворили достаточно, чтобы им было за что отвечать, но недоверие, которое их буйство привило людям ко всему синтетическому, может претендовать на первое место в списке проблем. Да, настороженность к искусственному иногда оправданна, но то, как эта предвзятость распространяется на всё созданное, а не рождённое, невыносимо раздражает. Омники были ошибкой — тут весь мир единодушен, — но это система, внешняя по отношению к человеческой природе; независимая от создателей и телом, и мыслью. Замена материала, из которого сделан человек, не отменяет «человечность» по волшебству. Синтетический мозг, устроенный точно так же, как биологический, это просто мозг. Просто человек. Тот же самый во всем, кроме жалкой хрупкости плоти.

Для неё этот факт очевиден, но для остальных — увы, нет. Даже если ей удается объяснить и убедить собеседника, что она не пытается превратить всех в омников, осадок остаётся. Будет инстинктивное отторжение, а затем будет подозрительность и настороженность.

Убедить родителей принять её технологии, в сущности, проект, который, Ангела отлично знает, растянется на годы. Но и её работа до завершения потребует много лет, тем более теперь, когда «Overwatch» фактически уничтожен, что, по иронии, делает проблему менее острой. К счастью, пока бессмертие для остального человечества остаётся ускользающей мечтой, её семье ждать не нужно. Не с ней рядом.

По крайней мере, так должно быть.

— Что значит «нет»?

— Это значит, что мы не будем рисковать твоей жизнью ради нашей, — отвечает отец, не проясняя для Ангелы ровным счётом ничего: она слышит слова, но не понимает смысла.

Рисковать?

— Каким ещё риском? — раздражённо дёргается её нога. — Я делала это раньше. Это совершенно безопасно для всех участников.

— И закончилось тем, что тебе пришлось рассказать Джеку, — отец приподнимает бровь.

— Это не... — она проводит рукой по голове, снова жалея об отсутствующих ногтях. Та цепочка событий, которую она запустила, спасая господина Шимаду, а в итоге приведшая к тому, что Моррисон оказался в их кругу, настолько маловероятна в повторении, что сейчас просто не имеет значения. — Это случилось только потому, что я пару раз не умерла.

— Это случилось потому, что ты безрассудная, — вмешивается мать. — Ты постоянно лезешь на рожон и постоянно из-за этого страдаешь. Рано или поздно кто-нибудь бы заметил.

Безрассудная? Она? Да она была — есть — самым осторожным человеком во всём «Overwatch»! Ни одна миссия, в которой она участвовала, не несла ей риска необратимого вреда, тогда как для любого другого агента каждое задание всегда могло закончиться смертью. Разве безрассудно десантнику прыгать, ожидая, что парашют безопасно опустит его на землю? Разве безрассудно альпинисту идти на вершину после месяцев тщательной подготовки?

Для неё подставляться под огонь никакой вовсе не риск. Это вообще ничто по сравнению с потерей чьей-то жизни, когда худшее, что может случиться с ней самой, это боль. Немного боли или даже много. Это простая арифметика. Их страхи неуместны.

А вот Ангелы — нет.

— Если вы боитесь, что кто-то узнает, тогда просто будьте осторожны, и никто никогда не узнает, — говорит Ангела. По её мнению, это было бы идеально. Не из-за глупых опасений родителей, а просто потому, что переживать то, что для любого другого стало бы смертью, опыт не из приятных; она не пожелала бы этого никому, тем более своей семье.

— Разве это не излишне?

— План в запасе лишним не бывает, — медленно объясняет она, словно ребёнку. Неужели они оба, инженеры, сами этого не понимают? — Если вы никогда не пострадаете, прекрасно. Но что, если пострадаете?

— Тогда, наверное, придётся справляться по старинке.

Рука Ангелы запутывается в волосах — она наконец находит способ компенсировать ограниченную функциональность пальцев. По старинке? Так, как отец потерял руку? Так, как он отказывается поставить себе нормальный протез? Так, как люди умирают с начала времён? Это «по старинке»?

— И как бы это помогло, будь вы здесь месяц назад?

Её вопрос тонет в вязкой тишине, как она и ожидала. На него есть только один ответ, и они все его знают. Реальность, которой они готовы рискнуть, против гипотезы, о которой говорят.

— Ну, я... — первой сдаётся Бригитта, подав голос впервые с тех пор, как устроилась на столешнице. — Я вообще-то всегда... ну... просто думала, что ты меня всё равно «апгрейднешь» своими штуками. Так что... — она пожимает плечами.

В глубине живота у Ангелы что-то развязывается, ощущение сродни облегчению, когда после целого дня в помещении наконец расправляешь крылья. Сестра и раньше не скрывала восторга по поводу её идей и желания жить вечно, но из-за родительского сопротивления Ангела всё равно тревожилась.

Она благодарно улыбается Бригитте, она рада, что поддержка наконец прозвучала вслух.

— Бригитта... — мать устало вздыхает, но младшая тут же перебивает:

— Что? Вы говорите так, будто то, что кто-то узнает о нашем бессмертии, хуже, чем если мы реально умрём.

— Дело не в нашей безопасности. Дело в безопасности Ангелы, — вклинивается отец, собирая в узел все ниточки своей логики. — По той же причине мы не могли никому сказать, откуда мы точно знали, что она весь этот месяц жива. Ты хоть понимаешь, что с твоей сестрой сделают, если весь мир узнает, что её кровь, по сути, лекарство от смерти?

Этот довод сбивает Бригитту с толку. Она бросает на Ангелу неуверенный взгляд, и у той, в свою очередь, мрачно сжимаются губы.

— То есть вам можно рисковать своей жизнью, а мне нельзя?

— Ты значишь куда больше, чем мы оба. И вообще, это задача родителей беречь детей, а не наоборот, — отвечает отец так, словно изрекает великую мудрость.

Ангела не фыркает вслух, только сдерживается с трудом, до боли сжимая волосы у корней.

— И что, вы вдруг нашли способ делать это с того света? — язвит она, не в силах сдержаться.

— Если бы это означало, что ты будешь в безопасности, я бы с радостью отдал за тебя жизнь. — слова отца её ничуть не успокаивают; в них та убеждённость, с которой, как Ангела понимает с пугающей ясностью, спорить бесполезно. — Есть вещи похуже смерти, Ангела.

Вообще-то нет. Не тогда, когда на кону бессмертие. Она только что провела месяц под землёй и отряхнулась, как собака после купания. Год, проведённым там, был бы суровым испытанием, верно, но она всё равно предпочла бы его смерти. И так же предпочла бы десять лет. Или сто. Пока человек смертен, логично иногда выбирать смерть вместо некоторых видов мучений. Если бы её ребёнком заперли в камере и выпустили только на закате жизни, какой в этом смысл? Но она никогда не состарится. Она всегда будет в расцвете сил. Что значит тысяча лет ожидания по сравнению с ещё сотней тысяч, которые последуют потом?

Они этого всё ещё не понимают. Возможно, пока просто не могут понять. Мать и отец всё ещё мыслят как смертные, всё ещё взвешивают риски и выгоды так, как их взвешивает тот, кому отмерено меньше века. Пока она жива, она может вернуться откуда угодно, оправиться от чего угодно. Конец — это только смерть. Только смерть может остановить её. Остановить кого угодно. Рано или поздно всё человечество придёт к этому, но до тех пор... в них говорит старое, устаревшее мышление. Здесь нет риска. Во всяком случае нет такого риска, который не стоило бы принять, чтобы любимые люди увидели то золотое завтра, которое она так упорно приближает.

Если родители этого не видят, что ж, значит, ей придётся показать им.

Так или иначе.

— Я пойду прогуляюсь, — объявляет она, отодвигая стул.

— Ангела... — начинает мать.

— Мне нужно расправить крылья, — огрызается Ангела, проглатывая желчь, подступившую к горлу, и, не добавив ни слова, направляется в спальню.

По правде говоря, ей нужно не столько полетать, сколько подумать, подальше от источника раздражения. И если она даст волю языку, родители, чего доброго, ответят тем же, позволив эмоциям взять верх над здравым смыслом. Враждебность не поможет никому, и меньше всего маме с папой. Превращение спора в ссору ещё никого ни в чём не убеждало. Отец, в частности, упрям, как стадо мулов, достаточно взглянуть на его культю. При небольшом усилии она могла бы вмонтировать ему в руку целую мастерскую, но он предпочитает оставаться калекой. Мать она, вероятно, смогла бы переубедить — если не в одиночку, то с помощью Бригитты. Но отец? Обоих сразу? И одного-то будет непросто склонить на свою сторону. А как добиться этого, когда они подпитывают страхи друг друга, Ангела понятия не имеет.

Нужен другой подход. В этом она, по крайней мере, уверена.

Она как раз переодевается во что-нибудь потеплее для вылазки, когда пронзительный скрип двери возвещает о посетителе.

— М-да... — Бригитта морщится и трёт уши, а затем, вновь выдержав этот звук, закрывает за собой дверь. — Отлично поговорили.

У Ангелы вырывается короткий выдох — слишком слабый для фырканья, но слишком резкий для вздоха.

— Ты в порядке? — продолжает Бригитта, усаживаясь на кровать.

— Я всегда «в порядке», — в этом, собственно, и суть.

— Ты поняла, о чём я.

Ангела застёгивает толстовку, вытащенную со дна шкафа; там она так и лежала нетронутой с тех пор, как Ангела купила лётную куртку; теперь последняя навсегда утеряна в руинах штаба. Пахнет толстовка ровно так, как и должна пахнуть после стольких месяцев забвения; на миг Ангела даже соблазняется идеей обойтись без неё, но быстро приходит в себя, представив, как мороз щиплет кожу.

— Мама с папой только что дали понять, что скорее костьми лягут, чем позволят мне им помочь. Как думаешь, я «в порядке»?

— Это... не совсем то, что они сказали.

— Нет, это то, что они хотели сказать, — она падает на спину рядом с сестрой; её незначительный вес едва ли беспокоит крупную Бригитту. Ангела проводит руками по лицу.

Ангела не сомневается в искреннем желании родителей защитить её. Людей, которые не остановятся ни перед чем, чтобы украсть то, чем она поделилась бы добровольно, более чем достаточно. Людей, которым плевать, что, поступи они так, они лишат всё человечество лекарства от той же самой напасти, которую пытаются изгнать из собственной жизни. Это бессмысленно. Это глупо. И хуже всего — это жестоко.

Именно так поступил бы «Коготь», выпади им такой шанс.

Перед мысленным взором проносится череда сценариев, прежде чем она загоняет их обратно в тёмные глубины сознания. Вздутые, мутировавшие тела, от которых избавляются под покровом ночи. Пилы, отрезающие конечности, и ножи, вскрывающие плоть, чтобы выставить внутренности напоказ. Неужели она снова присоединится к ним? Станет очередным экспериментом, которому уготован бесславный конец в какой-нибудь секретной лаборатории на краю света? Как расточительно... и как в духе того зла, с которым сражался «Overwatch». Или её похитители в своём бесконечном тщеславии просто вырежут её сердце, возомнив, что способны разгадать его тайны? Захватят её и заставят работать на них? Запрут, будут пытать, пока она не «передумает»?

Да какая разница?

Любая из этих возможностей станет реальностью только ценой того, что жизни её родных будут спасены от забвения. Сделка, на которую она пойдёт не раздумывая.

— Ты серьёзно? — она поворачивается к Бригитте. — Насчёт... апгрейда?

Сестра смотрит на неё ровным, невыразительным взглядом, и эффект только усиливается тем, что она нависает над лежащей Ангелой.

— Ну да. А что, думала, я на это забила?

— Н-нет, просто... — она вздыхает, сцепив руки на животе. — Я думала, мама с папой тоже захотят.

Большая тёплая ладонь накрывает её пальцы.

— Эй, — Бригитта улыбается. — Я уверена, они ещё согласятся, — уверяет она, сжимая руку сестры, и на мгновение худшие инстинкты Ангелы подбивают её поверит, вопреки здравому смыслу. Должно быть, классно просто надеяться на лучшее и плыть по течению. По крайней мере, легче, чем гарантировать результат. До тех пор, пока реальность не ударит тебя под дых. — Так как мы это сделаем? Ты просто ширнёшь меня своей кровью, и всё?

На самом деле всё чуть сложнее, но для Бригитты — по сути — да, примерно так. Воспроизвести дядиную работу трудно, но адаптировать её под нового носителя, будь то человек или животное, на удивление просто. Стоит сбросить наниты до заводских настроек, стерев её собственный «чертёж», и машины автоматически начинают готовить новый, попав в другую систему: человеческую или крысиную, живую или мёртвую. Именно это когда-то позволило ей спасти господина Шимаду от преждевременной кончины, а затем начать эксперименты с разными состояниями жизни и смерти, до которых она доводила своих грызунов; и именно это в итоге привело к тому, что она сохранила Ляо в том виде, в каком сохранила.

Разумеется, применив свою кровь в медицинских целях всего дважды — и оба раза для задач, заметно разных по цели, пусть и схожих по функции, — Ангела обязана провести ещё множество тестов, прежде чем вводить раствор собственной сестре. Она не ожидает никаких проблем, но осторожность ещё никому не вредила. С этой точки зрения отложить процедуру ненадолго статистически не опаснее, чем торопиться сейчас. В целом это довольно просто. С помощью Афины Бригитта уже к завтрашнему утру могла бы разделить с ней бессмертие!

Если, конечно, эта помощь вообще доступна.

— Наверное, ты могла бы её просто выпить, вообще-то, — наконец отвечает Ангела, высвобождая руки и подключая аккумулятор ноутбука.

— Выпить? — Бригитта кривится; Ангела знает это, даже не глядя; а потом добавляет с усмешкой: — И клыки в придачу выдашь?

Клыки?

Ангела замирает, не докрутив винтик, и оглядывается через плечо. На губах Бригитты играет озорная ухмылка.

— ...Если захочешь? — отвечает Ангела и тянется за отвёрткой. — Но сначала придётся выдрать твои зубы, иначе они просто отрастут обратно.

Съедят ли наниты сначала протезы или свежие зубы вытолкнут их наружу; кто знает. В любом случае, бессмысленное занятие. Зато у Бригитты, в отличие от самой Ангелы, можно было бы применить анестезию.

— Ладно. Нафиг клыки, — вяло сдаётся младшая Линдхольм.

Проходит ещё минута, прежде чем Ангела ловко собирает компьютер и включает его; не имея стула, она снова перебирается на кровать, под терпеливым взглядом сестры; всё прямо как в детстве.

Но когда система наконец загружается, ни один из аккаунтов Афины не выходит на связь.

— Разве ты не должна была спросить папу насчет этого? — нарушает тишину Бригитта, когда сообщение, отправленное в их чат с ИИ, остаётся без ответа целых десять секунд. В ответ Ангела может лишь рассеянно промычать.

Спросить отца значит вернуться на кухню. А она ведь «пошла летать».

Она захлопывает ноутбук, в ту же секунду вскакивает на ноги и направляется к шкафу за запасной парой ботинок.

— Всё-таки идёшь?

— Я же сказала, что пойду, — отзывается Ангела, туго затягивая шнурки. — Я ненадолго.

— Смотри мне. Держи, — девушка протягивает ей телефон. — Позвони нам, если что-то случится, ладно?

Ангела подавляет желание закатить глаза и просто принимает телефон с кивком. Её снова обнимают — уже в который раз за ночь, — и она снова отвечает на объятие, хоть и гораздо короче. После месяца под землёй было бы жестоко отказывать сестре (и родителям) в том утешении, которого они так отчаянно ищут. И всё же, как всегда, работа не ждёт, и её не сделать, сидя в безопасной гавани Бригиттиных рук.

Не теряя больше ни секунды, она отстраняется, выходит на балкон и перемахивает через перила.

Раскрыть крылья в воздухе — это как распрямить конечность, слишком долго прижатую к груди: вместе с движением уходит напряжение, которое простым «потягиванием» не снять. Резко развернувшись, Ангела стрелой уходит вверх, прямо в пасмурное цюрихское небо, где облака окрашены рассветом в ярко‑розовый цвет. Она жадно ловит острый укус холодного воздуха, пробивающегося сквозь одежду и выжимающего лёгкие досуха, словно ныряет в ледяную воду.

Это длится всего несколько секунд, пока совсем иные тиски не сжимают ей внутренности при виде того, что внизу.

Размах разрушений после уничтожения штаб-квартиры по‑настоящему осознаёшь только с высоты, где масштаб катастрофы становится очевиден на фоне остального города. Пустырь посреди каменных джунглей. Больная рана на теле района, который ещё совсем недавно отстроили заново.

Ангела пикирует — ветер выбивает слёзы из незащищённых глаз, — так же, как она делала бы в этот час в любой другой день по дороге на работу. Полёт короткий, но неизменно захватывающий: резать небо одинокой красной вспышкой, то и дело попадая в объективы камер снизу, как местная достопримечательность. Подлетая ближе, она сбрасывает скорость до спокойного планирования, пытаясь сориентироваться в месте, которое должно быть знакомым... и совершенно таким не ощущается.

В центре огромного поля руин зияет котлован: там, глубоко под землёй, когда-то билось сердце базы, питая их всех энергией. Сейчас провал забит обломками, но всё равно легко читается как эпицентр, и он резко контрастирует с остальным развалом, где бетон и кирпич по большей части просто обрушились в гигантские кучи. Сквозь завалы прорезаны дороги, проложенные строительной техникой, которая ждёт у ограждений на периферии: погрузчики, экскаваторы, краны — все ждут, когда операторы вернутся после ночного отдыха.

На мгновение Ангела задается вопросом, где же во всём этом была её темница, но тут же отбрасывает мысль как несущественную. Она прилетела сюда не ради праздного любопытства.

В отличие от реактора, серверная Афины строилась на уровне земли и заметно в стороне от остальных помещений — ровно по той причине, по которой реактор прятали в недрах. Ещё одна из стандартных мер предосторожности, вошедших в практику после войны. Если худшее повторится, уничтожить взбунтовавшийся ИИ куда проще, если он не укрыт слоями земли и бетона. По крайней мере, Ангеле это упрощает задачу.

Она летит в сторону — туда, где, по её памяти, стояло нужное здание. И правда: чем дальше от центра, тем больше руины совпадают с образом базы в её голове; сила взрыва здесь уже ослабла.

Кроме одного места.

Холодок разливается по её венам. Ангела зависает над ещё одной воронкой, а затем без церемоний опускается прямо в её центр.

Искажённый, обугленный металлолом устилает площадку: фрагменты расплавленного оборудования перемешаны с каменным крошевом, куда ни посмотри. Она поднимает один осколок, микросхема. Вернее, то, что когда-то было микрочипом: теперь он сломан пополам и оплавлен почти до неузнаваемости.

Задержав дыхание, чтобы унять дрожь, Ангела оцепенело опускается на ближайшую бетонную плиту и машинально трёт большим пальцем обожжённый кремний. Она считает до десяти, медленно выдыхает, потом повторяет счёт снова и снова, пока голова не проясняется, и где-то на задворках её сознания не начинает оформляться первая нить плана.

Её взгляд снова притягивает обломок в руке. Один из миллиона таких же, рассыпанных вокруг.

...Она и не с таким справлялась.