Разомкнутый Круг (гет)

* * *

Сиамец лежал в тишине Могильника и ждал утра. Понимая, что может не дождаться, но всё равно ждал: утром к нему опять пустят брата, а он ещё столько всего ему не сказал. Он всегда чувствовал себя старшим, несмотря на то что появились на свет они одновременно, более того — никак иначе они появиться и не могли. Заботился, оберегал, всегда отдавал лучшее. Вот, даже ногу отдал, хотя об этом его и не спрашивали. Но если бы и спросили — отдал бы, не задумываясь. Может, не тогда, не в детстве, когда нога, которая-могла-бы-быть-его, становилась предметом зависти, но сейчас — отдал бы точно, и не только ногу.

Брат всегда был лучше него. Добрее, чувствительнее, мягче. И… слабее. Ещё и поэтому Сиамец так истово ждал утра: чтобы не только он увидел брата, но и брат бы увидел его. Получил ещё один день, не сломавшись. В том, что, стоит ему уйти, брат сломается, переломится ровно по тому шву, что обоим им остался на память с тех пор, когда они были одним, Сиамец был уверен безоговорочно. Это было не той уверенностью, что придает сил на последней дистанции, скорее — тем, что позволяет не разжимая зубов цепляться за жизнь, упорно и безнадежно ожидая утра. Ещё одного утра, когда они увидят друг друга.

Сиамец ждал утра, вопреки чутью, становящемуся непреложным знанием, что утра для него не будет. Это было бы даже и неплохо, на чистоту: никакой больше боли, капельниц, изнурительных и, главное, бесполезных процедур. Это было бы облегчением, если бы только…

Если бы только не брат. Сиамец не мог его бросить, никогда не бросал, но что-то всегда берет и происходит впервые. Отнюдь не тогда, когда ты к этому готов.

Можно ли вообще быть готовым к такому? У тех, кто бывал здесь раньше, тех, кто прежде него не дождался утра — не спросишь. А и спроси — что толку, ведь никто из них, уходя, не бросал половину себя.

Прошлой ночью ему снился Смерть. И неважно, что теперь его кличка — Рыжий, а глаза скрывают нелепые зеленые очки. Смерть присел на краю кровати и смотрел на него так пристально и печально, что Сиамец едва сам не бросился его утешать. Посидел и ушел, так и не сказав ни слова, только на пороге обернулся — и во взгляде был космос, и боль, и тоска, и обрывки спутанных, переплетенных дорог.

И тем утром Сиамец проснулся, зная, что другого уже не будет. Ни о чем не сказал брату, просочившемуся к нему вместе с утренней сменой Пауков. Он и так ночевал на лестнице — и уже не первую ночь. Он и сегодня снова ночует там. Пусть хотя бы он продолжает верить, что они ещё раз увидятся, когда утро опять придет.

Сиамец вытянулся на постели — очень трудно было найти положение, чтоб ничего не болело. Вот сейчас, кажется, на какое-то время удалось — почти. Посмотрел в потолок — он уже успел изучить на нём каждое пятнышко и теперь мог угадывать, где они расположены, даже в темноте. А когда перевел взгляд обратно — в пустоту палаты, до краев напиханную серо-зернистой тьмой, то увидел… кого-то.

* * *

Тварь подошла к изножью кровати, где лежало худое и длинное истерзанное и измученное тело. Наклонилась поближе, силясь разглядеть лицо. Да, точно такое же, только без черных теней вокруг глазниц. Тени были другими и едва ли не глубже тех, что от краски.

Лежащий неторопливо, без всякого удивления окатил ее взглядом желтых прозрачных глаз — казалось, они слегка светятся в темноте. Пару раз моргнул и спросил ломким шуршащим шепотом:

— Ты пришла за мной? Я думал, ты не такая.

Прежде чем ответить, пришлось сглотнуть горький тугой комок, но когда она заговорила, голос уже не дрожал.

— За тобой, Макс. Но пойдем мы совсем не туда, куда ты себе надумал.

— Но… куда тогда? — впервые услышала она от него замешательство.

— К Рексу. Он там совсем заждался.

Она протянула руки, и на полпути к ним навстречу двинулись другие, иссушенные, хрупкие, запястья — не шире её. И чем выше они поднимались, тем меньше смотрелись то ли лапами птицы, то ли старческими мощами. А потом оказалось, что лежащий уже не лежит, а идет рядом с ней по заброшенной битой дороге, и нога у него не заёмная, не чужая, не пристегнутая ремешком.

— Где же Рекс? — он заозирался в поисках, не впечатленный самой дорогой, явно видя её не в первый раз. Он всегда был на шаг впереди своего близнеца — даже в этом.

— Скоро будет, — не пряча улыбки, ответила Тварь на ходу. — Он вечно приходит чуть позже тебя.

* * *

В одном из Кругов поутру не досчитаются тела — ни живого, ни мёртвого. Пауки объяснят это так, как они умеют. Администрация — как получится. А Дом поймет по-своему. И ещё до обеда по коридорам потечет весть: один из Сиамцев был Ходоком. И тот, кто остался, не будет рыдать над потерей. Он решит, что брат просто ушел на те тропы, куда вечно звал и его. Не бросив, а, как обычно, опередив.