Маска для мертвеца, или Как я влюбился в чуму. (гет)

Тяжелая дверь каморки Шута отрезала меня от гула бала, но не принесла тишины. В ушах всё еще стоял её голос. Я привалился к двери спиной, чувствуя, как дрожат колени. Не от боли — от того ледяного вакуума, который образовался там, где раньше билось сердце.

Я сорвал с себя маску швырнул её в стену. Дерево покатилась по полу, жалобно стукнув о пол в последний раз. Плащ полетел следом, тяжелая ткань взметнула облачко пыли со стола. Мне хотелось содрать с себя кожу.

Руки сами потянулись к медному тазу. Вода была ледяной. Я зачерпывал её горстями, остервенело тер лицо, пытаясь смыть эту чертову краску. Белила жгли раздраженную кожу, стекая грязными ручьями на пол.

Смой это. Смой грязь. Смой человека.

Мне казалось, что если я сотру этот красный рот, то смою и ту слабость, которая позволила мне поверить, что Элара может смотреть на меня иначе, чем на инструмент. Что за этой маской она увидела кого-то достойного спасения. Жалкий, сентиментальный идиот.

Стянув через голову пропитанную потом рубаху шута, я остался стоять посреди комнаты в одних штанах, тяжело дыша. Отражение в темном металле подноса пугало. Скелет, обтянутый бледной кожей, покрытый синяками цвета грозовой тучи. Кем ты стал, Альд? Шутом, которого презирают? Или палачом, которым пугают детей?

Разум шептал лишь одно слово. Сказанное её голосом прямо здесь, в этой комнате, когда солнце только вставало над Пустошами.

«Дурак».

Верно. Ты дурак, Альд. Самый большой дурак во всем Королевстве. Решил, что можешь играть в благородство. Что можно спасти ведьму из логова льва и остаться целым.

Холодный воздух заставил прийти в себя. Я больше не имел права быть человеком. Боль нужно было запереть обратно в клетку ребер.

Натянуть черную кожу костюма Тайной Канцелярии оказалось сложнее — каждое движение отзывалось спазмом, но холодная кожа привычно стянула тело, превращая его в доспех. Тяжелый плащ лег на плечи саваном. Последней легла деревянная маска Главы. Она села плотно, скрывая шрамы, усталость и глупую надежду. Лицо стало гладким, лишенным эмоций. Идеальная машина для убийства надежд.

Взглянув в зеркало в последний раз, я кивнул своему отражению. Незнакомцу в черной коже. Палачу.

У меня есть работа. И долг. Больше у меня ничего не осталось.

Лаз в стене открылся беззвучно. Я шагнул в сырую темноту служебных ходов, оставляя запах человеческого горя внутри шутовской каморки. Впереди ждала боль. Настоящая, а не та, которую придумывают себе влюбленные дурочки.

Я не успел сделать и десятка шагов по темному коридору для слуг, когда интуиция взвыла пожарной сиреной. Это было не движение воздуха и не звук — это был холодный спазм у основания черепа, тот самый «звоночек», который спасал мне жизнь чаще, чем королевская милость.

Кувырок в сторону вышел рефлекторным, рваным. Тяжелый стилет просвистел мимо уха с такой скоростью, что воздух свистнул, и с глухим звоном вонзился в каменную кладку позади меня, выбив сноп искр из факела.

В руках уже были парные кинжалы — хищный блеск стали в полумраке. Глаза выцеливали врага быстрее разума.

Трое.

Тряпичные маски на лицах, бесформенная одежда прислуги. Засада была организована грамотно: двое перекрывали пути к отступлению, один стоял напротив, сжимая метательные ножи. Профессионалы. Но дилетанты против того, кто вырос в бою.

— Как невежливо, господа, — прохрипел я, сплевывая кровь из прокушенной щеки. — Я думал, мы договорились о встрече внизу.

Первый бросился на меня слева, замахиваясь короткой дубинкой. Он целил в колени, чтобы обездвижить. Глупо.

Я ушел в низкую стойку, пропуская удар над головой, и выпрямился пружиной, впечатывая латунное навершие рукояти кинжала прямо в основание его затылка. Раздался влажный хруст. Нападавший рухнул мешком картошки, даже не вскрикнув. Живой. Мне нужны языки.

Второй оказался умнее. Он не полез напрямую, а попытался зайти за спину, пока я отвлекся на падение напарника. Но он недооценил длину моих рук. Когда его тень накрыла мою, я просто упал назад, перекатившись через плечо. Кинжал вошел ему под ребра сбоку — мягко, без сопротивления, до самой гарды. Не смертельно. Но достаточно, чтобы вызвать болевой шок. Он беззвучно открыл рот, выронил свой тесак и осел на пол, скрючившись эмбрионом.

Третий замер. Понял, что численное преимущество закончилось, так и не начавшись. Его глаза-бусинки в прорезях тряпичной маски забегали. Рука дернулась к поясной сумке.

Интуиция снова завыла, но разум опоздал на долю секунды. Я подумал — стилет. Перекат. Попытка уйти с линии броска.

Но вместо металла в лицо мне полетело облако. Мелкая, черная пыльца, светящаяся тусклым фиолетовым светом в полумраке коридора. Споры.

Реакция сработала сама собой. Я задержал дыхание, зажмурившись, уходя в кувырок дальше по коридору. Маска закрыла большую часть лица, прорези для глаз были узкими. Казалось, пронесло.

Почти.

Пыльца проникла сквозь щели. Сначала защипало веки — едко, до слез. Потом горло сдавило спазмом. Рефлекс. Проклятый, предательский рефлекс выживания.

Я выдохнул, пытаясь очистить легкие от пыли.

И вдохнул.

Глубоко. Судорожно. Словно тонул, и наконец пробился к поверхности.

Черная пелена мгновенно затопила сознание. Боль в ребрах исчезла. Исчез страх перед Кроули, злость на Элару, усталость. Осталась лишь абсолютная, звенящая пустота.

Из этого блаженного тумана меня вырвал жестокий удар. Сапог врезался точно в солнечное сплетение. Удар был сильным, профессиональным. Меня сорвало с места, протащило по полу и впечатало в стену. Перед глазами плясали черные пятна, легкие горели огнем — чужеродная сеть внутри пыталась перестроить мои нервы под себя, гася панику искусственным покоем.

Сквозь пелену я увидел, как третий нападающий достает еще одну пригоршню черного порошка. На этот раз — чтобы закончить работу. Лицо жертвы их не интересовало. Им нужен был Глава Тайной Канцелярии. И они знали, что маску можно разбить.

Одним движением, на чистом рефлексе, я вонзил кинжал в грудь последнего нападающего. Лезвие вошло под углом, пробивая кожаный нагрудник и находя плоть. Не насмерть — чуть выше легкого, чтобы вызвать болевой шок и обездвижить. Он нужен был мне живым.

Но силы оставили меня вместе с этим ударом. Ноги подкосились. Я рухнул на колени прямо в грязную лужу коридора, упираясь лбом в мокрый камень.

На шум уже бежали. Грохот сапог по лестнице гулко отдавался в моей голове, но разум отказывался складывать звуки в картину. Барабанная дробь собственного сердца заглушала всё остальное.

Кто-то грубо схватил меня за плечо, пытаясь поднять. Я отмахнулся вслепую, рыча сквозь сжатые зубы. Голова раскалывалась. Легкие жгло огнем так, словно вместо воздуха я вдохнул расплавленное стекло. Споры проросли мгновенно, вплетаясь в серебряную нить души чужеродной арматурой. Каждая попытка сделать нормальный вдох давалась через агонию — тело пыталось бороться, легкие сжимались спазмами кашля.

Минуты растянулись в вечность. Кто-то снова потряс меня за плечо. Голос прорвался сквозь пелену:

— Альд! Вейнхольт, чтоб тебя! Открой глаза!

Зрение сфокусировалось медленно, рывками. Лицо Иона. Бледное, перекошенное тревогой.

Я попытался что-то сказать, но из горла вырвался только кровавый кашель, забивший легкие. Меня повело вперед, и если бы не хватка лейтенанта, я бы снова рухнул лицом в пол.

Опираясь на Иона всем весом, чувствуя, как дрожат его мышцы от напряжения, я выдавил из себя слова, царапая саднящее горло:

— С-с-поры... Пыльца...

Ион судорожно кивнул, перехватывая меня удобнее. Его движение стало резким, целеустремленным.

— Держись, шеф. Просто держись. До кабинета недалеко.

Я хотел ответить, что всё в порядке, что это просто очередная царапина, но голоса сотен Садовников начали петь хором прямо внутри моего разума. Это было похоже на погружение в теплую ванну — мысли плавились, тревоги исчезали. Божественный рай, о котором они все говорили. Желание закрыть глаза и просто... течь вслед за мелодией стало почти непреодолимым.

Но волна боли внезапно ударила обратно, вырывая из груди настоящий стон. Тело вспомнило, что оно человеческое. Что оно умирает. Разум зацепился за этот крючок агонии, не давая сознанию соскользнуть во тьму окончательно.

Следующий переход я помнил фрагментами. Вспышки факелов. Потолок коридора, плывущий перед глазами. Ритмичный топот наших шагов. И голос Элары.

Он возник в голове сам собой. Знакомый до боли, нежный, родной.

«Альд?»

В нем звенела паника. Чистейший ужас. Но моему отравленному мозгу это казалось лишь частью общей симфонии. Всё хорошо. Почему она нервничает? Всё же хорошо...

Десятки голосов вторили ей в унисон из глубин Улья: «Всё хорошо?»

Реальность вернулась вспышкой ледяной воды и запахом спирта.

Кабинет Иона.

Тяжесть веревок. Я сидел в кресле, привязанный крепче королевского изменника. Ремни врезались в кожу предплечий и груди.

Друг стоял надо мной. Деревянная маска валялась на полу рядом, разбитая пополам. Мой плащ лежал комом на столе. Ион методично, зло оттирал мое лицо влажным полотенцем, смывая остатки пыльцы.

Его губы двигались. Я видел это сквозь пелену, слышал звук, но слова тонули в хоре Улья.

— Если ты сейчас попытаешься меня убить, шеф, я клянусь Единому, я зарежу тебя сам, понял?! — долетел до сознания его напряженный, высокий голос.

Губы сами сложились в привычную усмешку. Хотел съязвить, что слышу эту фразу чаще, чем утреннюю побудку, но изо рта вырвался только хриплый вздох.

И тут песня изменилась.

Она стала тише. Ближе. Выделилась из общего хора чистым, хрустальным голосом солиста.

«Альд».

Нежность в этом шепоте била сильнее любого ножа. Сердце, которое должно было давно остыть, сделало болезненный кульбит в груди, рвясь наружу. Умиротворение накатило такой теплой волной, что сопротивляться стало невозможно.

Голос раздался прямо в центре моего мозга:

«Альд!»

Паника. Она звучала отчетливо. Она напугана. Но почему? Разве что-то случилось? Всё ведь хорошо. Так спокойно...

«Всё хорошо» — прошелестел хор вокруг неё.

Мои губы дрогнули. Контроль над телом таял, как воск.

— Эли... — сорвалось с губ само. Едва слышно. Признание поражения. Молитва. Имя той, кто пришел забрать меня домой.

Сознание не тонуло — оно барахталось в густом, теплом сиропе. Это была пытка абсолютным блаженством. Хор пел прямо внутри черепа, и каждый голос обещал покой, конец этой вечной гонки, тишину для моих изломанных ребер.

Я то проваливался туда, где нет боли, становясь частью этого белого шума, то выныривал обратно в кабинет Иона от приступа жесточайшего кашля. Легкие горели так, словно я глотнул кислоты. Веревки впивались в кожу, удерживая меня на краю бездны.

— Держись, шеф! — доносился голос Иона откуда-то издалека, сквозь толщу воды. — Не смей закрывать глаза!

Но хор был настойчивее. Он убаюкивал. Обещал забрать всё: страх перед королем, ненависть к Кроули, вину за Элару... Всё можно было просто отпустить.

Где-то на грани слышимости раздался стук. Резкий, требовательный. В дверь кабинета.

Мои веки, казавшиеся свинцовыми, приоткрылись. Я сфокусировал взгляд на лице Иона. Лейтенант стоял ко мне спиной, глядя на дверь. Его лицо исказилось гневом, он что-то кричал пришедшему, но слова тонули в мелодии улья. Для меня это был лишь бессмысленный шум.

А потом пришла волна информации. Она ударила по разуму не снаружи, а изнутри. Как будто это я стоял сейчас там, в коридоре, прижимая ладони к холодной древесине.

Впусти.

Мне нужно войти. Им нужно быть внутри. Ей нужно...

— Пусти! — крик сорвался с моих губ одновременно с тем, как этот вопль прозвучал из-за двери.

Боль в горле обожгла огнем. Кашель скрутил тело, разрывая путы блаженства. Я дернулся хватая ртом воздух.

— Пу-сти её, — просипел я уже своим голосом, глядя на спину друга.

Ион замер. Я видел его затылок, видел, как напряглись мышцы под рубашкой. Он колебался всего секунду. Секунда, которая решала, останусь ли я собой или стану еще одной марионеткой Улья.

Он знал правила. Знал, кого мы ловим. Но он также знал, что если я прошу об этом, теряя остатки рассудка, значит, другого выхода нет.

— Чтоб тебя, Альд... — ругательство прозвучало почти ласково.

Раздался металлический лязг ключа. Щелчок замка.

Дверь распахнулась.

Она влетела внутрь, бледная, растрепанная, забывшая о своем достоинстве. Увидев меня привязанным к креслу, она споткнулась, вскрикнула и рухнула на колени прямо на грязный пол, цепляясь пальцами за мои колени.

— Нет... нет-нет-нет, — шептала она, захлебываясь слезами. — Ты сильный, Альдарин! Слышишь? Тебе это не нужно! Очнись!

Её слова должны были звучать спасением. Но здесь, в кабинете, они стали частью музыки. Её паника, её отчаяние, её любовь — всё это сплелось в ту самую колыбельную пустошей. Только теперь она играла только для меня.

Элара пела у меня в сознании.

Я поднял на неё глаза. Наши взгляды встретились.

И я улыбнулся. Искренне, широко, впервые за эти месяцы чувствуя себя дома. Мне больше не нужно было притворяться. Она видела меня настоящего.

— Эли... — выдохнул я.

Она плакала навзрыд, лепеча какие-то глупости, пытаясь развязать узлы, которые Ион затянул намертво.

— ...ты сильный, Альдарин! Ты всегда такой сильный... тебе это не нужно, пожалуйста...

Но я её почти не слышал. Точнее, слышал слишком многое. Каждое слово, каждый вздох, каждая дрожащая ресница отдавались песней. Той самой, которую она пела мне. Которую напевала нам.

Это была колыбельная. Наша общая колыбельная.

Уголки моих губ снова дрогнули в улыбке. Я смотрел в её черные, полные ужаса глаза и чувствовал, как тону. Окончательно. Добровольно.

Хватка реальности разжалась. Боль отпустила. Страх исчез.

Последним усилием воли, последним островком «Альда» посреди бушующего океана Роя, я прошептал:

— Люблю...

А затем белый шум заполнил всё пространство, выжигая имя «Альдарин» из памяти вселенной. За один удар сердца Глава Тайной Канцелярии перестал существовать. Остался только Сын Матери, наконец-то вернувшийся домой.