Мой любимый мятеж (джен)

Пар поднимался от горячего варева, смешиваясь с падающим снегом. Капля ледяной воды сорвалась с брови Эзры и упала прямо в его миску с глухим «плюх». Отряд постепенно приходил в себя. Жара Урочища отступала перед магией Ила, сменяясь странным, сюрреалистичным покоем: они сидели посреди выжженной земли под медленно кружащимся снегопадом.

Сам Ил к костру не подходил. Он лежал чуть поодаль, на плоском горячем камне, закинув руки за голову и глядя в низкое небо. Снег оседал на его платиновых волосах, не тая. Архимаг выглядел абсолютно расслабленным, словно отдыхал на пляже, а не в эпицентре магической катастрофы.

Первым нарушил дистанцию Бреннан. Рыцарь подошел тяжелой походкой, держа в руках дымящуюся оловянную миску. Он молча остановился над Илом, всем своим видом выражая суровую решимость человека, идущего на штурм крепости.

— Ешь, — буркнул рыцарь, буквально всучивая миску в руки Тирана. Ил удивленно приподнялся на локтях. — Я не хочу, чтобы наш единственный проводник грохнулся в обморок от истощения на полпути. Мне еще моя честь дорога, а нести тебя на себе я не подписывался.

Риза, до этого задумчиво смотревшая на свои пальцы, вздрогнула. Она резко выпрямилась, нахмурив брови. Девушка попыталась вспомнить события последних дней. Путь через топи... привал у ручья... блокпост... бесконечная ночь в Урочище...

Ел ли он хоть что-то?

Она видела, как отряд жевал сухари, как Торбин грыз вяленое мясо, как она сама делила порции. Но Ил... он просто шел. Прыгал. Колдовал. Смеялся. В памяти не было ни одного момента, где бы он достал еду из своей котомки или взял предложенный кусок хлеба. К её стыду, она поняла, что даже не заметила этого. Они использовали его как инструмент, совершенно забыв, что инструменты иногда требуют смазки.

Отряд почувствовал смену настроения. Взгляды всех пятерых сошлись на фигуре Ила. Под этим пристальным вниманием Архимагу стало неуютно. Он сел, неловко прижимая горячую миску к груди. Ему действительно не нужна была еда — тело давно питалось чистой маной, а голод был для него скорее забавной физиологической шуткой, чем необходимостью. Но сейчас это выглядело не как каприз, а как отказ от их заботы.

Ил тяжело вздохнул, признавая поражение. Он начал механически работать ложкой, черпая густую мясную похлебку. Ел он быстро, жадно, стараясь закончить этот спектакль милосердия как можно скорее. Хоть ему и не требовалась пища ради выживания, само ощущение чужого участия... странно согревало изнутри. Это чувство было настолько забытым, что вызывало физический дискомфорт.

Закончив, он поставил пустую миску на камень рядом с собой и попытался вернуть маску шута, стушевавшись:

— А добавки компота из жабьих бородавок не будет?

Никто не засмеялся. Никто не закатил глаза. Бреннан лишь коротко кивнул и отошел обратно к костру, принимая эту грубость как должное. Всем было достаточно того факта, что безумец наконец сыт.

Повисла пауза. Снег продолжал падать, заглушая звуки тракта где-то далеко позади. Первой тишину нарушила Риза. Она сидела, обхватив колени руками, и смотрела куда-то поверх головы Ила. Голос прозвучал тихо, почти безразлично, будто она обращалась к самой пустыне.

— И все же... Кто ты, Ил?

Тиран замер. Он удивленно повернул голову, ожидая увидеть протянутую руку или очередную попытку проверить его пульс, как тогда, в болотах. Он уже открыл рот, готовя привычную колкость. Что-то вроде: «Я же уже отвечал, грозовая тучка. Твой личный кошмар». Или предложить сыграть в новую игру вопросов.

Но Риза опередила его. Она добавила, прежде чем он успел выдать очередную порцию сарказма, чуть запнувшись при выборе слова, словно перебирая варианты в уме:

— Или лучше ответь мне... почему ты такой?

Вопрос ударил точно в душу. Ил моргнул. Маска дурачка дала трещину, обнажив растерянность сорокапятилетнего мужчины, которого только что спросили о смысле жизни. Он переспросил хрипло, потому что горло внезапно пересохло:

— Какой?

Риза фыркнула, пытаясь сбросить повисшее напряжение легкой насмешкой.

— Не прикидывайся глухим стариком, дед. У тебя со слухом явно проблем нет.

Она замолчала, подбирая формулировку. Ей нужно было слово, которое описало бы весь этот абсурд: могущество и рванье, имперскую тоску и стихи про котлеты, готовность снести город и заботу о замерзшем гноме.

— ...Неоднозначный, — наконец выдохнула она, глядя ему прямо в глаза. — Почему ты такой... неоднозначный?