Стереть твой номер (гет)

В машине пахло его парфюмом, остывшим кофе и тем особым, тяжелым запахом бессонной ночи. Стекла начали запотевать изнутри, отрезая его от остального мира. Тарталья откинул голову на подголовник и закрыл глаза, чувствуя, как пульсирует висок.

— Идиот, — выдохнул он в тишину салона. Голос прозвучал хрипло и жалко. — Какой же ты кретин, Аякс. И друг ты дерьмовый.

Он посмотрел на свои руки, все еще сжимающие руль, хотя машина стояла на месте. Костяшки были сбиты — привет от стычки в воде. Но физическая боль была ничем по сравнению с тем грызущим чувством, которое сейчас разъедало его изнутри.

Он ведь знал. Прекрасно знал.

Люмин была не просто очередной девушкой Скарамуччи. Она была особенной. Она была первой после той истории с Моной, кто смог пробиться через его броню. Первой, кто заставил этого колючего параноика поверить, что он может быть нормальным, может быть любимым.

Тарталья помнил, как Скарамучча светился в начале их отношений. Как он смотрел на неё — с гордостью, с собственническим обожанием. И тогда он, Аякс, дал себе слово, железобетонную клятву: «Не лезь. Это табу. Это девушка твоего друга детства. Радуйся за них, черт возьми».

И что в итоге? Он убеждал себя, что просто хочет быть другом. Поддерживать, шутить, быть частью компании. А на деле? На деле он был ходячим триггером. И он, если быть честным с самим собой, прекрасно это осознавал. Каждый раз, когда он оказывался рядом, Скарамучча напрягался, как струна. Каждый его «дружеский» жест, каждая шутка, адресованная Люмин, вызывала у Скары приступ паранойи.

Тарталья видел это. Видел, как бесится друг. И все равно продолжал крутиться рядом, словно мотылек у огня, не в силах держаться на расстоянии.

— Я сам подливал масло в огонь, — признался он себе, глядя на темные окна четвертого этажа. — Сложно быть «просто другом», когда ты смотришь на неё и думаешь только о том, как бы она смотрелась в твоей футболке утром на твоей кухне.

Эта мысль была предательской, грязной, но такой сладкой, что от неё сводило зубы. Тогда у бассейна… Он знал, что они просто поссорились. Он знал, что формально они еще вместе, что «мы расстаемся» — это часто просто слова, брошенные на эмоциях.

Но потом он увидел её. Дрожащую, с размазанной тушью, абсолютно разбитую. И все обещания самому себе, весь этот пацанский «кодекс чести» полетел к чертям.

Он навязался со своей компанией. Он потащил её в воду, пытаясь смыть её слезы своим безумием. Он предал дружбу со Скарамуччей задолго до того несостоявшегося поцелуя. Он предал её в тот момент, когда позволил себе захотеть девушку друга и перестал с этим бороться.

— Ужасный друг, — усмехнулся он горько. — И парень так себе. Разрушил всё, к чему прикоснулся. Теперь из-за меня её считают изменницей. Молодец, Аякс. Герой.

Тарталья вспомнил искаженное яростью лицо Скары. То, как он орал на неё. То, как он унижал её при всех. То, как он бросил её одну замерзать.

Вина перед другом дрогнула и отступила, уступив место холодной, злой решимости. Да, Тарталья был плохим другом. Он нарушил правила. Но Скарамучча был плохим парнем. Он уничтожал Люмин, ломал её, заставлял чувствовать себя ничтожеством. И если верность дружбе означала стоять в стороне и смотреть, как Люмин гаснет… то к черту такую верность.

Из двух зол Аякс выбрал меньшее. Он выбрал спасти её, даже если для этого придется стать предателем и «разлучником» в глазах всех остальных.

— Плевать, — решил он, заводя мотор. Двигатель тихо заурчал, наполняя салон вибрацией. — Пусть я буду плохим другом. Пусть все считают меня мудаком. Зато она не будет одна.

Он бросил последний взгляд на окна общежития.

— Я подожду, Люмин. Сколько нужно.

* * *

Пробуждение было медленным и тягучим, словно всплытие с большой глубины. Люмин открыла глаза. В комнате царил густой синий полумрак — за окном уже сгущались зимние сумерки. Тишина общежития казалась ватной, неестественной после хаоса её кошмаров, где снова и снова повторялся плеск воды и крики Скарамуччи.

Она пошевелилась, и тело отозвалось ноющей слабостью, но той сжигающей жары, что мучила её утром, больше не было. Лихорадка отступила, оставив после себя лишь опустошение и сухость во рту.

Рука сама потянулась к тумбочке. Пальцы нащупали холодный корпус телефона. Кэ Цин запретила его включать. Но Кэ Цин сейчас не было рядом, а неизвестность пугала Люмин больше, чем любая правда.

Экран вспыхнул, резанув по глазам ярким светом.

Десятки уведомлений посыпались лавиной. Она стала просматривать личные сообщения.Сердце колотилось где-то в горле. Она ожидала увидеть там ненависть, бойкот, изгнание. Но вместо этого…

Тома

Люми, мы не верим ему. Отзовись, пожалуйста

Синобу

Если нужна помощь — пиши в личку. Мы знаем, что Скара перегнул

Итто

Мелкая, мы за тебя! Выздоравливай!

Дотторе

Ну и шоу Устроил Скара. Если этот идиот будет доставать — скажи. Мы с Синьорой ему уже мозги вправили

Люмин выдохнула. Они не отвернулись. Они не поверили в то, что она — предательница. Тот самый страшный монстр под кроватью — одиночество — оказался лишь тенью.

Диалог со Скарой пестрел красным. Десятки пропущенных звонков. И сообщения. Сначала злые, обвиняющие. Потом — сбивчивые, панические.

Скарамучча

Синьора сказала про видео с камер

Я все знаю

Прости меня

Последнее сообщение было отправлено днем, несколько часов назад:

Скарамучча

Я еду. Ты в общаге? Открой, нам надо поговорить. Я не могу без тебя

Люмин смотрела на эти строчки, и в груди поднималась предательская, горькая волна надежды. Он знал правду. Он ехал к ней.

Звук поворачивающегося ключа в замке заставил её вздрогнуть. Дверь открылась, впуская в душную комнату запах морозного воздуха и улицы. Кэ Цин вошла, нагруженная пакетами с продуктами, с красными от холода щеками. Она щелкнула выключателем, заливая комнату беспощадным электрическим светом.

Увидев Люмин с телефоном в руках, она нахмурилась, но ругаться не стала. Только тяжело вздохнула, ставя пакеты на стол.

— Ты все-таки включила его.

— Я должна была знать, — голос Люмин был тихим, хриплым после долгого молчания. — Тома написал. И остальные… Они не поверили ему.

Кэ Цин начала разматывать шарф, не глядя на подругу.

— Конечно, не поверили. Твои друзья не идиоты, Люмин. В отличие от некоторых.

Люмин сжала телефон крепче. Сейчас она задаст вопрос, ответ на который может либо убить её, либо… она не знала, что «либо».

— Кэ Цин… Скара писал, что приедет. Днем.

Кэ Цин замерла. Она медленно сняла пальто, повесила его на вешалку и только потом повернулась к Люмин. Её лицо было непроницаемым.

— Приходил? — спросила Люмин, подаваясь вперед. — Он был здесь?

— Был.

Люмин судорожно втянула воздух.

— И? Где он? Что он сказал? Он хотел меня видеть?

— Он ломился в дверь, как сумасшедший, — спокойно, чеканя слова, ответила Кэ Цин. — Кричал, что видел видео. Что знает, что ты не изменяла. Что хочет все исправить.

— И ты… ты не пустила его? — в голосе Люмин прозвучала детская обида. Как она могла? Ведь он пришел! Он все понял!

— Нет, Люмин. Я не пустила, — жестко сказала Кэ Цин, садясь на край кровати. — Потому что он пришел не к тебе. Он пришел спасать свою совесть. Он прибежал только тогда, когда его носом ткнули в факты и он понял, что выглядит полным ничтожеством. Если бы не Синьора, он бы до сих пор поливал тебя грязью. Ты это понимаешь?

Люмин опустила голову, кусая губы. Понимала. Разумом — понимала. Но глупое сердце все равно искало оправдания.

— Что он сделал потом? — спросила она едва слышно, боясь ответа. — Он… он ждал?

— Нет. Я сказала ему уходить. И знаешь, что он сделал? Он не стал сидеть под дверью. Он не стал ждать, пока ты проснешься. Он просто психанул. Крикнул что-то вроде «ну и ладно» и ушел.

— Ушел… — эхом повторила Люмин.

— И не просто ушел домой плакать в подушку, — безжалостно добавила Кэ Цин, доставая свой телефон. — Я видела его сторис полчаса назад. Твой Скарамучча сидит в баре, глушит виски и строит из себя непонятого героя-одиночку.

Люмин словно ударили. Бар. Конечно.

Если бы он любил, он бы ночевал на коврике. Он бы умолял Кэ Цин. Он бы сломал эту дверь. А он… получил отказ и пошел пить. Как всегда. Сбежал от реальности, вместо того чтобы бороться за неё.

Внутри что-то надломилось. Тонкая нить надежды, за которую она держалась все эти сутки, лопнула с сухим треском.

— Ну и всё, — прошептала она. Глаза остались сухими — слез больше не было. — Не вышло — пошел заливать горе. Какие тут отношения? Какое примирение?

— Он эгоист, Люми. Был и остался, — Кэ Цин накрыла её холодную ладонь своей теплой рукой. — Забудь. Он сделал свой выбор.

Люмин перевела взгляд на экран своего телефона. Она пролистала список чатов. Десятки сообщений от Скарамуччи. Сообщения от друзей. И ни одного — от Тартальи. Ни «прости», ни «как ты», ни глупой шутки. Пустота.

Это было странно. Неправильно. Тарталья, который лез к ней в бассейне, который всегда был слишком близким… молчал. Хотя именно его суп стоял сейчас на столе, а его лекарства сбили ей жар.

— Он… Тарталья не писал, — сказала она вдруг, удивленная этим фактом.

— Я запретила ему, — призналась Кэ Цин, вставая, чтобы разогреть еду. — Сказала исчезнуть. Сказала, что он накосячил и должен дать тебе покой.

— И он… согласился?

— Представь себе, — хмыкнула Кэ Цин от микроволновки. — Сказал, что будет держаться подальше, пока ты сама не захочешь. И просил написать, если тебе станет хуже или если Скара начнет доставать. Ты будешь есть? — спросила Кэ Цин, ставя перед ней дымящийся контейнер. — Или мне вылить это?

Люмин посмотрела на суп. Аромат имбиря и курицы щекотал нос, пробуждая зверский аппетит. Это была забота... От Тартальи. Настоящая, осязаемая, без требований и истерик.

— Не выливай, — тихо сказала она, беря ложку. — Я буду.

Бульон оказался живительным. С каждой ложкой тепло разливалось по телу, прогоняя остатки озноба. Люмин съела все до последней капли, чувствуя, как возвращаются силы.

Кэ Цин, удовлетворенная тем, что миссия по кормлению выполнена, ушла, оставив Люмин одну в тишине комнаты.

Люмин снова взяла телефон. Её палец завис над диалогом со Скарой. Ложь. Все это было ложью, или, в лучшем случае, жалкой попыткой заглушить совесть перед тем, как пойти пить. Она свернула этот чат и открыла список контактов.

Тарталья. Последняя их переписка была почти месяц назад, какая-то глупая шутка про препода, на которую она ответила смайликом.

Она вспомнила его лицо у бассейна. Растерянное, виноватое.

Она вспомнила, как кричала ему: «Уходи! Не хочу тебя видеть!»

А он в ответ прислал ей помощь и исчез, чтобы не делать ей больно. Чувство вины кольнуло сердце. Она сорвала на нем злость, которая предназначалась Скарамучче. Тарталья, конечно, дурак, но он не заслужил быть громоотводом для её истерики. Люмин медленно набрала текст. Пальцы слегка дрожали.

Люмин

Спасибо за суп. Он правда помог

И прости за то, что наговорила в субботу. Я была на эмоциях. Ты ни в чем не виноват. Виноват только он

Нажать «Отправить» было страшно. Это казалось предательством по отношению к Скаре. Но потом она вспомнила сторис из бара. И нажала. Сообщение улетело. Галочка «Доставлено». Через секунду — «Прочитано».

Три точки начали прыгать наверху экрана. Он набирал ответ, потом переставал, потом снова набирал. Видимо, подбирал слова так же тщательно, как и она.

Тарталья

Тебе не за что извиняться, Лучик. Я рад, что тебе лучше :)

Отдыхай. Я на связи, если понадоблюсь

Никаких подкатов. Никаких «я же говорил». Никаких попыток продолжить разговор. Просто принятие и забота.

Люмин моргнула. Перечитала еще раз.

Лучик? Он никогда её так не называл. Раньше было «Люмин», иногда «Принцесса» в шутку, с издевкой. Но «Лучик»... Это звучало не как шутка. Это звучало нежно, бережнл.

Жар прилил к щекам, и на этот раз это была не температура. Сердце предательски пропустило удар, а потом забилось быстрее. Почему он написал это именно сейчас? Когда они официально «никто»? Когда она только что рассталась с парнем?

Она должна была возмутиться. Должна была написать: «Не называй меня так». Ведь она еще не отошла от Скары! Это слишком быстро! Но пальцы замерли над клавиатурой. В этом слове было столько тепла, которого ей так не хватало последние месяцы с вечно недовольным Скарамуччей.

— Лучик... — прошептала она в темноту, пробуя слово на вкус.

Это было неправильно. Но почему тогда от этого становилось так спокойно?

Вечер перетек в ночь. Люмин лежала в темноте, глядя в потолок. Слабость все еще давала о себе знать, но лежать пластом больше было невыносимо. Ей нужно было выбраться. Ей нужно было вернуться к нормальной жизни, где нет Скарамуччи,нет измен, а есть только дедлайны и лекции.

Телефон пиликнул. Коротко, ненавязчиво. Люмин улыбнулась уголками губ, сама того не замечая. Она уже знала, кто это.

Тарталья

Как самочувствие? Температура не вернулась?

Люмин

36.6. Я в порядке. Спасибо доктору Аяксу и его волшебному супу

Тарталья

Счет за услуги доктора пришлю почтой. Принимаю оплату улыбками или пончиками с заварным кремом

Люмин фыркнула. «Каков наглец»

Люмин

Завтра куплю тебе пончик. Я все равно собираюсь в универ

Тарталья

В универ? Не рано? Ты только сегодня встала с кровати. На улице дубак, а в метро вирусы

Люмин

Я не могу больше лежать. И у меня долги по учебе. Кэ Цин ругается, но я решила

Тарталья

Упрямая. Ладно, спи, студентка. Тебе нужны силы, чтобы грызть гранит науки. Спокойной ночи :)

Люмин

Спокойной ночи

Она отложила телефон и закрыла глаза, не зная, что на другом конце города Тарталья уже ставит будильник на 7:30, чтобы успеть прогреть машину и доехать до её общежития через все утренние пробки.