Мародёры: Три Тишины (гет)

20 декабря 1976 года

Хогвартс опустел.

Это случилось не сразу — сначала исчезли крики на лестницах, потом сдулись разговоры в коридорах, и наконец, за одну ночь, замок словно выдохнул и замолчал. Стало слышно, как скрипят перила, как капает вода в ванной на пятом этаже. Даже портреты замерли.

Джеймс уехал первым — радостный, сияющий после бала. У него в глазах до сих пор светилась та улыбка, с которой он кружил Лили в танце. Римус не мог злиться: он видел, каким счастливым был друг, и, пожалуй, впервые понял — Поттеру это действительно важно, не ради шутки и не ради показухи.

Сириус же уехал мрачный и молчаливый. Его почти не было весь вчерашний день: лишь тень того, что случилось ночью. Он не сказал ни слова, только сжал плечо Джеймсу на прощание. В этом было больше боли, чем Римусу хотелось признавать.

Питер исчез так, что они и попрощаться не успели. Чемодан пропал с утра, на постели валялся лишь комок скомканных носков. «Вернусь к полнолунию», — единственное, что они знали.

Римус остался один. Точнее, не один — но без Мародёров.

Он говорил себе, что это нормально. Что эти несколько дней в тишине даже полезны. Что он сможет почитать, привести в порядок записи, подготовиться к следующей луне.

На самом деле, он просто не уехал. Хотя собирался.

Собирался — до того момента, как узнал, что Доркас тоже остаётся.

После бала он был уверен, что уедет. Он даже начал собирать вещи. Ему хотелось бежать. От самого себя, от того, как он напился. Смеялся. Улыбался без меры.

Стыдно — вот что осталось после. Но в глубине была искра: он хоть немного, хоть на вечер, отпустил себя. Это стоило того.

А потом он увидел, как Доркас танцевала с Эдгаром Боунсом. Лёгкая, живая, чуть смеющаяся. Не отстранённая. И всё стало ясно. Вот в кого она влюблена.

И всё равно остался.

Потому что она сказала: «Я остаюсь».

Потому что он пообещал помочь ей вспомнить.

И потому что, как бы это ни ранило, их занятия стали для него чем-то большим.

Точкой, к которой он возвращался.

И, возможно, самым важным из того, что держало его на плаву.

Они договорились встретиться за завтраком.

Всё равно почти никто не остался в замке — пустой Большой зал, редкие шаги, чуть больше еды, чем нужно. Утро казалось длиннее, когда в нём было меньше голосов.

Римус собирался дольше обычного. Даже пригладил волосы — жест почти смешной, потому что через минуту они всё равно встанут, как им вздумается. Но он всё же провёл гребнем пару лишних раз, словно это имело значение.

На тумбочке лежала небольшая коробочка. Он взял её в руки, повертел между пальцами. Не собирался дарить ничего. Это вышло случайно. Просто увидел на прилавке и подумал о ней.

Старая подвеска — ворон, крошечный, с одним изумрудным глазом, чуть потёртый, будто принадлежал кому-то до этого. Странный, немного мрачный, не слишком красивый.

Но в этом и было что-то… её.

Он отложил коробочку. Она вряд ли оценит. Да и не к месту. Он до сих пор не до конца отошёл от книги, которую подарил ей на день рождения — с картой звёздного неба и пожеланием, которое теперь звучало почти глупо.

Всё это — лишнее.

Нужно думать о деле. Как ей помочь? Как вернуть то, что у неё забрали?

Он глубоко вдохнул, натянул свитер, поправил сумку на плече.

И вышел в коридор.

Большой зал был полупуст.

Украшения после бала почти не убрали: над рядами столов всё ещё парили свечи, у стен стояли ели, украшенные золотыми шарами, а в углу колыхались бумажные ангелы. Только сами столы вернули на место, накрыв их привычным завтраком.

Каша, яйца, соки в кувшинах — как в любой другой день. Всё выглядело так же, и всё же казалось чужим. Не сравнится с блинчиками Хоуп: с запахом корицы, с её лёгкой улыбкой, когда она ставила тарелку прямо к его локтю.

Может, стоило…

Мысль оборвалась.

Доркас уже сидела за столом. Локти на столешнице, голова чуть склонена, вилкой лениво переворачивала яичницу, будто сама не замечала этого движения.

Сердце привычно сбилось с ритма, но он опустился рядом, стараясь не выдать ничего лишнего.

— Привет.

— Привет, — отозвалась она тихо, не поднимая глаз.

— Как ты? — спросила она спустя паузу, всё так же вертя вилку в руках.

— В порядке, — тихо ответил он. — Ты?

— Спала плохо, — призналась Доркас. — Тишина мешает. Странно, да? Обычно её не хватает.

— Слишком тихо, — согласился он. — Даже портреты, кажется, разговаривают тише.

Они оба посмотрели в зал: свечи, ели, ангелы на карнизах — всё ещё напоминало о празднике, но без голосов и смеха студентов это казалось пустой декорацией.

— Сегодня вечером? — первой заговорила она.

— В библиотеке, — кивнул он. — В Запретной секции.

Она подняла взгляд и вопросительно прищурилась, заметив у него в руках свёрток ткани.

Римус чуть усмехнулся:

— Даже не спрашивай.

— Всё это время у тебя был плащ-невидимка?

— Одолжил у Джеймса, — признался он. — Но, честно говоря, мы и без него справлялись.

Она качнула головой, уголки губ дрогнули.

— Ладно. Если что-то найдём — попробуем в Выручай-комнате. Она и правда меня выручила однажды.

— Договорились.

Они замолчали и принялись за еду. Неспешно, почти в такт завораживающей тишине вокруг.

— Рождество всегда напоминает мне о ней, — сказала Доркас спустя несколько минут. Голос был ровным, но тише, чем обычно. — О Лоре.

Римус поднял взгляд. Она не смотрела на него, только чуть сильнее сжала вилку.

— Наши родители часто праздновали вместе, — продолжила она. — Она приезжала к нам в гости. Мы читали дурацкие сказки, дрались подушками, строили крепости во дворе...

Она чуть усмехнулась:

— Мы были не особенно послушными. Но нам многое позволяли — особенно на праздниках.

— Не могу представить тебя обычным ребёнком, — тихо заметил он.

Она впервые за утро улыбнулась — по-настоящему, немного светлее.

— Мы и не были обычными.

Доркас нащупала в кармане плаща маленький конверт, раскрыла и достала старую, слегка потерявшую цвет фотографию.

— Вот. Это в один из тех годов. Мне десять, ей — четырнадцать.

На снимке были две девочки — младшая, с лохматой чёлкой, и старшая, высокая, хохочущая, с заложенными за уши волосами. За ними — целая снежная дуэльная площадка: две линии баррикад, построенных из снега, с крепостью, снежками, аккуратно уложенными в штабели.

То одна, то другая всплывали из-за укрытий, щурясь и кидая снежки в камеру, будто фотограф и был их противником. Один снежок ударил прямо в объектив, и тот слегка дрогнул — заклятие явно было наложено кем-то из взрослых, чтобы кадр не испортился.

— Лора всегда придумывала правила. Я — нарушала, — сказала Доркас с мягкой усмешкой. — И всё равно она брала меня в команду. Даже когда я мешала ей выигрывать.

Она смотрела на фото чуть дольше, чем требовалось, потом аккуратно убрала обратно.

Тишина между ними вернулась, но уже с оттенком чего-то другого. Близости?

День не хотел заканчиваться.

Римус чувствовал это с самого утра — время застыло, будто замок отказался признавать движение стрелок. Он сидел, вставал, проходил круг по коридорам, снова возвращался.

Филч дважды бросал на него подозрительный взгляд и, проходя мимо, процедил сквозь зубы:

— Если уж болтаешься без дела, хоть мыло бы прихватил.

Римус промолчал.

Он забрался в библиотечную нишу — попытался читать, но не запомнил ни слова. В итоге он вернулся в спальню, сел на кровать и, не удержавшись, подошёл к граммофону.

На верхней полке стояла тонкая пластинка с самодельной обложкой. Он щёлкнул палочкой по крышке и аккуратно опустил иглу.

Из динамика тут же хрипло, с шипением прорвалось:

«I am an antichrist… I am an anarchist…»

Римус вздохнул, закатил глаза.

— Мерлин… У него что, Боуи закончился? — пробормотал он под нос.

Он выключил граммофон, не без сожаления, и вернулся на кровать. Открыл книгу, которую давно собирался перечитать. Через страницу понял, что просто смотрит в текст, не двигаясь.

Книга осталась открытой у подушки. Он задремал.

Пробуждение было резким — холодный свет из окна, щекочущий щёку, сердце, которое будто знало: пора.

Он сел, оглянулся — темно. В коридоре за окнами уже горели факелы. Солнце ушло. Он проспал.

Римус вскочил, торопливо натянул свитер, перекинул через плечо сумку. Волосы торчали в разные стороны, но времени на расчёску уже не было.

Он почти выбежал из спальни. Ему нужно было спешить.

Она уже ждала. Стояла у двери в библиотеку, прислонившись плечом к косяку, почти сливаясь с полумраком.

— Ты обычно не опаздываешь, — прошептала она, не оборачиваясь.

— Знаю, — так же тихо ответил он. — Пойдём?

Римус вынул из сумки мантию-невидимку, осторожно развернул ткань. Они накинули её вдвоём — двигались слаженно, молча. Мантия окутала их, как второй воздух.

Они шли вровень, почти вплотную, и он чувствовал, как её дыхание касается его щеки — лёгкое, сосредоточенное. Она не дрожала. Он — почти тоже.

По дороге, где-то у пролёта лестницы, с диким визгом пролетел Пивз, распевая рождественскую пародию на гимн школы.

— «Кто не ест тортов — тот сквиб и дуралей!» — проорал он и закружился в воздухе, осыпая мишурой портрет Дилвиса Дёркса.

Но никто не вышел, никто не остановил. Праздники. Всем всё равно.

Они добрались до дальнего конца библиотеки — туда, где в полумраке стояли высокие решётчатые двери Запретной секции.

Доркас остановилась. Медленно достала палочку. Один взгляд — короткий, точный.

— Alohomora, — почти беззвучно.

Замок щёлкнул.

Дверь подалась вперёд.

Внутри было темно и сухо. Воздух пах пылью, старой кожей и чем-то ещё — тяжёлым, как затхлое зелье.

— Lumos, — прошептал Римус.

Свет выхватил полки: книги с потускневшими корешками, без названий, лишь полоски ткани или вытертая кожа. Доркас шла чуть впереди, тоже с поднятой палочкой.

Они доставали том за томом, укладывали на пол и листали. Страницы шелестели, воздух густел, слышалось только их дыхание.

Попадалось разное. В одном сборнике — сухая теория о кратковременной амнезии у жертв заклятий. В другом — десятки страниц про «естественное забывание» с маггловскими аналогиями.

А потом — резкий контраст.

— Вот, — Доркас задержала палец на жёлтой странице. Схема, сжатые строки на латыни. — «Вытеснение через боль. Формула направленного воздействия».

Римус нахмурился.

— Это тёмная магия.

— Я знаю, — ответила она, не поднимая глаз. — Но именно так они могли это сделать.

Он покачал головой и отодвинул книгу.

— Доркас. Мы ищем не то, чем они пользовались. А то, что поможет тебе.

Она ничего не сказала, только закрыла том и положила его отдельно.

Время тянулось. Они листали дальше, всё глубже, всё тише.

И вдруг:

— Нашла! — вырвалось у неё слишком громко.

Она вздрогнула, прижала ладонь к губам.

— Ой…

Римус обернулся, вслушиваясь. За дверями — пусто, только свечи потрескивают.

— Нашла, — повторила она уже шёпотом и развернула фолиант.

Внутри оказался не трактат и не глава из книги, а небольшая статья — всего несколько страниц, затерявшаяся среди общих материалов. Без иллюстраций, без пометок на полях. Скромный текст, который легко было бы пролистать мимо, если не знать, что искать.

Она поднесла книгу ближе, их плечи почти соприкоснулись.

Текст был сухим, академическим. Статья называлась: «О совместной фиксации воспоминаний при искажениях».

Первые строки говорили об экспериментальных методах: как иногда одно сознание может удерживать другое, если связь достаточно близка. Обычный Омут памяти работал только с тем, что человек сам извлёк из головы. Но если воспоминание было заперто или искажено, требовалось иное.

«Для обряда необходимо двое: объект воспоминания и сторож, чья задача — удерживать его в настоящем. В Омут добавляется капля крови субъекта, чтобы вызвать глубинную, кровную память. Сторож должен коснуться поверхности, пока идёт процесс.

Риск: сторож воспринимает всё не только зрительно, но и телесно, будто это его собственные чувства. Возможны спутанные ощущения, боль, дезориентация.»

Доркас провела пальцем по строкам, будто хотела убедиться, что видит их на самом деле.

— Это может сработать, — прошептала она. — Не вытащит всё, но хотя бы подтвердит…

Римус наклонился ближе, дочитал до конца:

«При удачном исходе воспоминание становится общим. Его можно извлечь нитью памяти и вернуть обратно.»

Он поднял глаза. Она тоже посмотрела на него.

Слова не понадобились.

Он понял, что будет её сторожем.

Она знала, что он согласится.

— Прямо сейчас? — тихо спросила Доркас, всё ещё глядя в раскрытую книгу.

Римус кивнул, чуть улыбнувшись.

— Ну, я же уже выспался. Пойдём.

Они начали собирать книги: аккуратно складывали тома обратно на полки, как будто боялись потревожить пыль. Доркас быстро переписала формулу обряда в блокнот, а Римус тем временем уже разворачивал мантию.

Вскоре они снова шагали под невидимой тканью, скользя мимо заснувших портретов и притихших коридоров.

Он слышал только её дыхание — чуть учащённое, сосредоточенное. Оно всё так же касалось его щеки, и от этого внутри становилось странно спокойно.

Когда они дошли до нужной стены, Римус трижды прошёл мимо, сосредоточенно думая: нам нужно место для ритуала, защищённое, тихое, готовое.

Дерево двери прорисовалось в камне.

Дверь мягко поддалась, и они шагнули внутрь.

Помещение оказалось не слишком большим, но светлым. Потолок уходил вверх, будто купол, сквозь который просачивался рассеянный свет, хотя снаружи давно стемнело.

В комнате было тихо. Воздух пах снегом. И правда — у дальней стены из ниоткуда мягко сыпались редкие снежинки, тая в воздухе, не достигая пола.

В центре стоял круглый стол. На нём — большая стеклянная чаша с прозрачной водой, четыре свечи по краям, и нож с тёмной деревянной рукоятью.

Ничего не нужно было просить. Всё уже было.

Они сбросили мантию. Ткань мягко опустилась на пол.

— Спасибо, Хогвартс, — сказала Доркас почти с улыбкой и огляделась.

Повернулась к нему — и в тот же миг над их головами протянулась тонкая веточка омелы.

Римус застыл, почувствовав, как взгляд Доркас на секунду задержался под веткой. Он покраснел почти мгновенно.

— Прости, — пробормотал он, быстро отводя глаза.

Но она лишь чуть вздохнула, будто не заметила — или сделала вид.

— Свечи нужно зажечь по четырём сторонам, — спокойно сказала она. — Чаша уже есть. Осталось кровь и контакт.

Римус кивнул, не поднимая головы.

Пальцы в кармане нащупали коробочку — ту самую, с подвеской. Он сжал её, будто она могла сжечь кожу, и медленно отпустил.

— Да уж, — пробормотал он себе под нос. — Спасибо, Хогвартс.

Они молча встали по разные стороны стола. Вода в чаше отливала серебром — не прозрачная, а плотная, текучая, словно жидкий металл. Поверхность едва колыхалась, отражая свечи и их лица, и в этом отражении было что-то чужое, непривычное.

— Начнём? — спросил он.

Доркас кивнула. В её лице не было страха — только решимость.

Римус поднял палочку.

— Ignis.

Свечи вспыхнули одна за другой. Низкие, плотные языки огня, которые не давали ни дыма, ни копоти. Четыре стороны — как якоря. Комната будто собрала дыхание.

Доркас развернула пергамент, пробежала взглядом по строкам. Потом взяла нож. Движение было точным, почти профессиональным — ни колебания, ни лишнего вздоха. Тонкий надрез, и на пальце выступила кровь.

Она поднесла его к чаше. Капля упала на серебристую поверхность — и та дрогнула, пошла кругами, будто глубина проснулась.

Римус невольно затаил дыхание.

— Теперь ты, — прошептала она.

Он подошёл ближе. Пальцы дрожали — едва, но заметно. Он коснулся поверхности Омута. Серебро на миг затянулось вокруг его кожи, холодное, как лёд, но не отпустило.

Она положила свою ладонь поверх его. Кожа была чуть прохладнее, чем он ожидал, и чуть мягче.

Он поднял взгляд. Она смотрела на него прямо.

— Готов?

Он сглотнул и кивнул.

— Да.

— Memoria coniuncta. Custos et viator.

Серебро пошло волной, мягкий синий свет поднялся из глубины. Он пробежал по их рукам, растворяясь в коже.

Свечи качнулись, но не погасли. Пламя будто потяжелело. Воздух стал гуще.

Он почувствовал, как уходит вес тела — как будто мир вокруг стал мягким, податливым. Пол под ногами дрогнул. Где-то внутри что-то щёлкнуло.

Не страшно. Просто — шаг вглубь.

Он сжал её руку.

Сначала было пусто.

Не темно — скорее светло до слепоты. Как если бы туман заполнил всё вокруг: мягкий, белесый, бесформенный. Звук, запах, время — всё исчезло. Осталась только тяжесть дыхания и ощущение чьего-то присутствия рядом.

Римус не сразу понял, где находится. Но чувствовал: он не один. Где-то рядом — Доркас. Он не видел её, но знал — она здесь.

Медленно, как проявляющаяся фотография, начали проступать очертания: стены, окно, тусклый свет. Появился запах — сгоревшего фитиля, чернил, чего-то сухого, деревянного.

Комната. Небольшая, знакомая. Он знал: это её комната, но увиденная сквозь искажение времени. Одна из тех, где память цепляется за мельчайшие детали — и стирает всё лишнее.

Она сидела за столом, в мятой рубашке и жилете. Держала в руках конверт. Бумага казалась влажной, будто её сжимали слишком крепко.

На письме — смазанные строки. Он не читал глазами, он чувствовал их:

Доркас, если ты это читаешь, значит они…

…проход. Они — это Порог… Память…

…беги. Если успеешь — расскажи…

И в этот момент в комнату вошёл холод. Не ветер — именно холод, живой и точечный, как если бы кто-то вдохнул сквозь стены. Пламя свечи качнулось.

Римус хотел что-то сказать, но голос застрял. Он будто примерзал к её взгляду, к её страху, к моменту — и не мог ничего изменить.

Позади — скрип половиц.

И женский голос.

Тихий, ровный, чужой.

— Нет, девочка. Это не для твоих глаз.

Они обернулись одновременно. Или, может, он просто следовал за её движением — как будто всё это происходило с ним.

Римус ощутил, как в груди всё сжалось, дыхание перехватило. Страх — чужой, не его собственный, но проживаемый им полностью. Удивление тоже — резкое, колкое, когда взгляд впервые наткнулся на незнакомую фигуру.

— Кто вы? — спросила Доркас. Голос её дрогнул.

Из угла комнаты, где свет не доставал, вышла фигура.

Женщина в длинной тёмной мантии с капюшоном. Шаги были почти беззвучны. Она остановилась у окна и медленно подняла руки. Ткань заскользила, и капюшон спал назад.

Темные волосы убраны плотно, уложены в два гладких витка, спускающихся к плечам. Лицо бледное, с узкими губами и большими, слишком светлыми голубыми глазами. Взгляд — ровный, холодный, будто ничего человеческого за ним не скрывалось.

И на шее — подвеска. Серебряный серп с неровным, будто укушенным краем. Символ Порога.

Римус застыл. А в голове прозвучала мысль, но не его — её.

Матерь Лун.

Слова, от которых внутри похолодело.

Женщина молчала. Только смотрела — прямо, не мигая.

Шаг. Ещё один.

Римус ощущал, как бьётся где-то в горле не его сердце. Её страх становился его страхом.

— Стойте, — прошептала Доркас, и он вместе с ней. — Кто вы?..

Женщина не остановилась.

Её рука поднялась медленно, почти лениво. Пальцы — длинные, сухие, словно из воска. Холодная тень от ладони легла на их лицо.

Касание к виску. Лёгкое. Но в ту же секунду боль пронзила череп, не острая — выдирающая. Как будто кусок сознания, цепляющийся за что-то важное, рвали с корнем.

Перед глазами вспыхнуло письмо. Несколько строк, размытых чернилами: «…они — это Порог… беги… расскажи…»

И тут же строки рассыпались, как пепел. Смылись, растворились, будто их никогда не было.

— Нет, — Доркас выдохнула. Римус услышал этот протест и в её голосе, и в себе. — Это моё… это…

Свет свечей погас на миг. Остался только холод. Холод её пальцев на виске.

А потом — пустота.

Женщина убрала руку. Ничего не сказала. Просто развернулась, и капюшон снова упал ей на лицо. Шагнула в тень и исчезла.

Римус чувствовал, как его выталкивает наружу, из глубины памяти. Комната растворялась.

Осталась только пустота там, где должна была быть память о письме.

Он вынырнул резко.

Будто из самой глубины, без воздуха, с хрипом, точно после долгого погружения. Серебро Омута всплеснуло под ладонями и брызнуло каплями, которые тут же исчезли в воздухе. Ладони соскользнули, тело отпрянуло назад. Он едва не упал, но удержался за край стола.

Дыхание рвалось, лёгкие будто сжались. Всё тело гудело — не больно, но так, как после сильного удара, от которого ещё звенит в ушах.

Напротив — Доркас.

Она сидела, почти сползшая со стула, волосы прилипли ко лбу, пальцы дрожали. Несколько секунд просто смотрела в никуда, словно ещё не вернулась до конца.

А в чаше-Омуте медленно вращалась тонкая серебристая нить — то самое воспоминание, теперь освобождённое. Его можно было собрать. Сохранить. Вернуть обратно.

Доркас подняла глаза.

— Она была настоящей, — прошептала. Голос хрипел, будто сорвался. — Я не выдумала это.

Римус не ответил сразу. Он видел, как в её зрачках колеблется не ужас — нет. Подтверждение. И боль. И… ярость.

Он только кивнул. И почувствовал, как по щеке медленно скатилась капля пота.

Римус всё ещё не мог нормально выровнять дыхание, когда она заговорила. Не сразу. Сначала просто сидела, глядя в чашу.

Потом — тихо, почти без интонации:

— Понимаешь… Лора пропала в прошлом году. Никто не знает куда. И что случилось.

Она подняла голову. В её глазах уже не было ни страха, ни растерянности. Только сдержанное, вычищенное до костей понимание.

— Но получается, я знала. Я что-то знала.

Она резко встала.

— И они это забрали.

Кивнула в сторону Омута:

— Она. Забрала.

Она начала ходить по комнате. Плечи напряжены, шаги точные.

— Я потеряла год, Римус. Целый год. Я пыталась вспомнить. Искала. Плакала. Сходила с ума от чувства, что что-то не так. А было — это. Это.

Он молчал. Потому что нечего было сказать.

— Эта женщина… — голос дрогнул впервые, но не от слабости, а от сдержанной ярости. — Когда я жгла мох… я думала, это богиня. Что-то древнее. Символ.

Пауза. Вдох.

— А она? Просто женщина. Человеческая. Живая. С капюшоном, с рукой, с глазами. С подвеской. Кто она, Римус? Кто?..

Он видел, как в ней всё дрожит. Не от ужаса. От ясности. Такой, от которой трясёт сильнее, чем от страха.

Он ничего не сказал. Просто поднялся и подошёл.

Сел рядом, не глядя на неё.

Они оба смотрели в одну точку — в чашу. Вода в ней была неподвижной. Свет свечей погас, но она всё ещё отражала что-то — белёсый потолок, снег, тишину.

Минуты текли. Молчание не было тяжёлым — оно было нужным.

Потом она слегка повернулась. Облокотилась на его плечо.

— Спасибо, — сказала она просто. Почти буднично.

Он не ответил. Только аккуратно обнял одной рукой.

Он знал, что слова не нужны.

Нужна тишина.

Они сидели так ещё немного. Остывший воздух чуть пробирался сквозь одежду, но никто не шевелился.

Потом Доркас выпрямилась, провела рукой по лицу и тихо сказала:

— Уже поздно.

Римус кивнул, не сразу.

— Мы узнаем, кто это сделал.

Она взглянула на него — устало, но без отчуждения.

— Пойдём.

Они направились к двери. Шли медленно, будто шаг за шагом возвращались в реальность, из которой их вырвало.

Доркас впереди, Римус чуть позади, вровень с её тенью.

У самой двери она вдруг остановилась.

Над ней, всё так же, как и час назад, висела ветка омелы. Застывшая в воздухе, как случайная, но упрямая шутка замка.

Она подняла голову, взглянула на зелень, потом обернулась.

Посмотрела прямо на него.

Долго. Без улыбки, без слов.

Во взгляде не было ни вопроса, ни приглашения — но и просто взглядом это не было.

Он остановился. Почувствовал, как напряглась спина, как дёрнулось где-то внутри. Всё внимание было сосредоточено на ней — на этом мгновении, которое могло стать чем угодно.

Доркас будто собиралась сказать что-то. Или сделать. На долю секунды — да, точно собиралась.

Но не сказала. Не сделала.

Лишь развернулась и шагнула за порог.

Он остался. Стоял под омелой, смотрел ей вслед. Затем медленно поднял руку и провёл пальцами по листьям. Ягоды были холодными, гладкими, как стекло.

Короткий выдох. Он чуть покачал головой — сам не зная, зачем.

И тоже вышел.

Они разошлись у лестницы. Доркас ушла в своё крыло Когтеврана, Римус повернул к башне Гриффиндора.

Замок был пуст, шаги глухо отдавались в камне. Он поднимался медленно, словно ноги сами тащили его наверх.

В спальне он прикрыл за собой дверь и на секунду остался, уткнувшись лбом в тёплое дерево.

— «Ну ты и кретин, Люпин», — пробормотал он, стараясь изобразить Сириуса.

Помолчал, выдохнул в дверную панель:

— Знаю.

Улыбка получилась кривой.

Он скинул одежду как попало и упал на кровать.

И — впервые за долгое время — уснул сразу.